Алый закат

Коридор был слишком тихим, слишком пустым, слишком чистым. Типичный роскошный комплекс, тот, куда въезжают люди, которым нечего бояться — или те, кто считает, что им бояться нечего. Тишина здесь была не умиротворяющей, а давящей, словно сама атмосфера знала, что сейчас произойдёт что‑то страшное. Дверь щёлкнула, и Алмаз толкнул Минако плечом, будто не собирался ждать, пока она сама войдёт. Он вёл её за локоть — не грубо, но так, что ясно: силы больше, чем нужно. Его пальцы впивались в кожу, оставляя едва ощутимые следы, но достаточно, чтобы напомнить о его власти. Внутри пахло алкоголем — дорогим, с горьковатым оттенком. Пространство выглядело стерильным, как в аптеках для миллионеров. Белые стены, стекло, металл. Никаких фотографий, никаких личных вещей. Жилище человека, который только живёт здесь, но никогда — не бывает дома. Каждая деталь кричала о временности, о том, что это место — лишь декорация. Минако шагнула внутрь, сердце подскакивало к горлу, отдаваясь в висках глухим стуком. Она сделала вид, что просто напряжена, как обычная девушка, оказавшаяся поздним вечером у мужчины, которому вроде бы доверяла, но её пальцы уже дотронулись до маленькой пластины на браслете — датчик Ами. — Проходи, — бросил Алмаз, закрывая дверь так тихо, что от этого становилось страшнее, чем если бы он хлопнул. Он прошёл вперёд, бросив пиджак на диван, и, не глядя, щёлкнул выключателем. В комнате вспыхнул мягкий свет — тёплый, уютный… слишком уютный, учитывая холодность самой квартиры. Свет подчёркивал безупречность интерьера, но не добавлял уюта — напротив, делал обстановку ещё более искусственной. Он посмотрел на неё — долго, изучающе. Улыбки не было вовсе. В его взгляде читалась не просто настороженность, а холодный расчёт, будто он уже составил план и теперь проверял, вписывается ли она в него. — Ты сегодня странная, Минако. Она сглотнула, заставляя голос дрожать — правдоподобно дрожать, но внутри собираясь, словно готовая стрелять. — Я… просто устала. Она сделала шаг назад. Медленно, ненавязчиво, чтобы выглядело инстинктивно. Взгляд метнулся к окну — за ним только темнота и редкие огни города, где‑то там, далеко, её друзья следят за ситуацией. Внутри наушника — тишина. Они не должны вмешиваться раньше времени. Но Минако уже знала по дыханию — Мамору слушает, Ами отслеживает координаты, а Мотоки контролирует обстановку. Главное — вытянуть информацию. Алмаз прошёл мимо неё, будто передумал давить, но остановился у барной стойки. Его движения были плавными, почти грациозными, но в них чувствовалась сдерживаемая энергия, как у зверя перед прыжком. — Выпьешь? — спросил ровно. — Я… — Минако напряглась. — Мне, наверное… не стоит. Он тихо усмехнулся. Безрадостно. Как человек, который уже всё решил. — Да, пожалуй, тебе действительно не стоит. Он поставил два бокала — один к себе, другой к ней — но налил только в свой. Сделал глоток, не сводя с неё глаз. Его взгляд был тяжёлым, прожигающим. — Я удивлён, что ты меня вообще пустила к себе домой, — он наклонил голову, изучая её реакцию. — Но ещё больше удивлён, что ты решила приехать ко мне сама. Она судорожно выдохнула, стараясь выглядеть потерянной. — Ты… сказал, что хочешь поговорить… — Поговорить, — повторил он, но голос стал ниже, опаснее. — О многом. О том, что ты скрываешь. О том, кто ты такая на самом деле. У неё пошла дрожь по спине. На секунду — настоящая. Но она удержалась, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сосредоточиться. — О чём ты? Я… не понимаю… Он медленно подошёл. Очень медленно — так, как идут хищники к загнанной добыче, которой позволено сделать два‑три шага, чтобы ощутить тщетность. Каждый его шаг отдавался эхом в тишине комнаты, усиливая напряжение. Алмаз наклонился так близко, что она почувствовала запах его одеколона — тёмный, терпкий, удушающий. В ноздри ударил металлический привкус адреналина. И впервые, впервые с начала тридцатиминутной игры Минако увидела в его глазах то, что он скрывал всё это время. Не просто злость. Не просто одержимость. А холодную, вымеренную, извращённо спокойную ярость. В ней не было безумия — только расчётливость. — Ты врёшь мне, Минако Айно, — сказал он тихо, подчёркивая её настоящее имя. — И я собираюсь выяснить, почему. Он смотрел ей прямо в глаза, ожидая реакции. И Минако не смогла скрыть дрожь — она пробежала по телу, как электрический разряд. Снаружи, на улице, сирена автомобиля проехала мимо — звук на секунду прорезал ночь, и она поняла: спектакль окончен. Она — в его логове. Он — знает больше, чем говорил. Помощь близко… но ещё не здесь. И дверь за его спиной медленно захлопнулась автоматическим доводчиком — мягко, но с таким эхом, будто весь воздух в комнате стал плотнее. Апартаменты превратились в клетку. Минако сделала вид, что собирает остатки смелости, хотя сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Её руки дрожали, но она спрятала их подолом юбки. Ещё чуть‑чуть — и он почувствует, что она играет. Алмаз подошёл ближе. Его шаги были уверенными, тяжёлыми, словно он наслаждался каждым сантиметром расстояния, которое сокращалось между ними. Он схватил её за подбородок, грубо заставив поднять взгляд. — Я думаю, ты заслужила правду, — сказал он тихо, слишком тихо, чтобы это звучало спокойно. — Твою собственную правду, Минако Айно. — Он отпустил её и отступил на шаг, наблюдая, как она судорожно переводит дыхание. — Моё настоящее имя, — начал он, — Алмаз из клана «Чёрной Луны». Но тебе это, конечно, ничего не говорит. Он позволил себе слабую улыбку, мрачную и опасную, обнажающую край зуба. — Но вот чьё имя тебе должно быть знакомо… — он наклонился чуть ближе. — Нехеления. Холод пробежал по спине Минако. Она знала это имя. Каждый агент знал. Это было не просто имя — это был приговор. В памяти всплыли обрывки разговоров, шёпоты в коридорах штаба: «Нехеления не прощает», «Те, кто перешёл ей дорогу, исчезают без следа». Алмаз видел её реакцию. И наслаждался ей. Его глаза сверкнули триумфом — он попал в цель. Она знала. Все агенты Селены знали — это имя произносили только шёпотом. Это была не женщина. Это была структура. Режим. Смертная петля, в которой исчезали те, кто стал угрозой. И если Нехеления вмешалась лично… значит, Минако действительно подписан приговор. — О, вижу, понимаешь, в какую игру ввязалась, — прошептал он, положив ладонь ей на плечо так, будто собирался успокоить. Но пальцы впились в кожу, оставляя болезненный след. — Нехеления стоит выше всех служб, выше всего подполья. И если она выслала меня, значит, кому‑то из вас уже давно подписан смертный приговор. Он снова сжал её подбородок, заставив смотреть в глаза. В его зрачках плясали отблески лампы, делая взгляд ещё более пугающим. — Ты понимаешь, Минако? Ты не просто агент. Ты — мишень. Наживка. Минако попыталась вырваться, но он перехватил её руку и резко притянул к себе. — Не делай вид, что ты не знала, — резко бросил он. — Ты знала, что Макото под прикрытием. Ты была там. И всё же… ты даже не попыталась вытащить её из здания перед взрывом, который устроили твои друзья. Глаза Алмаза вспыхнули таким гневом, что у Минако перехватило дыхание. В этом взгляде было столько боли и ярости, что на мгновение она увидела не врага, а человека, потерявшего кого‑то дорогого. — Почему? — шипел он. — Почему ты убежала? Почему оставила её? Почему дала ей умереть? Минако едва удержалась, чтобы не ответить. Она не могла сказать правду. Нельзя. Нельзя произнести имя Кунсайта. Нельзя сказать, что он убил Макото прежде, чем комплекс вспыхнул. Алмаз этого не знал. И если узнает… Он сорвётся окончательно. — Я… — она сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Всё пошло не по плану. Я не могла… Я… я не могла вернуться. Это было невозможно… — Невозможно?! — его смех был резким, как стекло, и таким же опасным. — Для тебя невозможно всё, что требует смелости. Но вот убегать — это ты умеешь. Он резким движением прижал её к стене. Не больно — пока. Но достаточно сильно, чтобы не двигаться. Давление его руки было ощутимым, но не болезненным — пока. Минако почувствовала, как холодный металл стены впивается в спину. — И всё же… — его пальцы скользнули по её щеке, — ты до сих пор красива. Слишком красива. Достаточно, чтобы я захотел тебе верить. Чтобы я захотел… — он провёл рукой по её волосам, слишком медленно, слишком интимно, — использовать тебя так, как мне нужно. Минако задохнулась, пытаясь понять, как сохранить контроль. Её дыхание участилось, но она заставила себя дышать глубже, ровнее. — Если ты думаешь, что я… — начала она, но он снова перебил: — Замолчи. — Его ладонь легла ей на талию, чуть ниже, чем следовало. — Я сам скажу, что ты думаешь. Ты надеялась, что я поведусь на твою игру. Что поверю в твою наивность, в твоё «я ничего не понимаю»… Но… — он наклонился к её уху. Всё его существо дрожало от ненависти, почти осязаемой, плотной, как туман. — Знаешь, что самое забавное? — его голос стал ядовито‑мягким, обволакивающим, но от этого ещё более пугающим. — Ты не замечала, что за тобой ходит твой… верный пёс Кунсайт? По спине Минако пробежал ледяной ток. Кровь будто застыла в жилах. — Что? — сорвалось у неё, прежде чем она успела себя остановить. Алмаз рассмеялся, коротко, жёстко, с явным наслаждением от её реакции. — Ты искала его? Бедная. Тебе просто стоило оглянуться за угол. Он был там. Всегда. Как тень. Он следует за тобой, потому что ты — его слабость. А слабость врага нужно ломать. У Минако внутри всё похолодело. Он привёл её сюда не для беседы. И не только ради мести. Он привёл её сюда, чтобы выманить Кунсайта. Чтобы ударить туда, где больнее всего. Её пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони. Боль помогла сосредоточиться, вернуть ясность мысли. Лицо Алмаза исказила маниакальная гримаса. В глазах вспыхнул опасный огонёк — смесь триумфа и безумия. — Ты… ты привёл меня сюда как приманку… — прошептала Минако, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Конечно. И как жертву. — Он провёл пальцем по её губам, и от этого прикосновения по телу пробежала волна отвращения. — Личную жертву. За Макото. Ей стало плохо. Реально плохо. В висках застучало, перед глазами поплыли тёмные пятна. Но Минако заставила себя сфокусироваться. И только теперь Минако поняла, насколько глубока его мания. Насколько извращённо переплетены его месть, ярость и боль. И что он действительно хочет сделать. Спасения пока нет. Она одна. Дверь заперта. Помощь — далеко. Время — на исходе. Но где‑то глубоко внутри, под слоем страха, теплилась искра решимости. Они знают, где. Они придут. Нужно только выиграть время. И Алмаз потянулся к ней, намеренно медленно — чтобы она видела каждую секунду надвигающейся угрозы. Его дыхание коснулось её лица, запах одеколона стал удушающим. — А теперь, Минако… давай поговорим о том, как именно ты будешь расплачиваться.

***

Дождь усиливался, барабаня по крыше припаркованного чёрного фургона, в котором сидели трое. Внутри пахло мокрой одеждой, горячим кофе и напряжением — густым, почти осязаемым. На коленях у Ами лежал ноутбук, на экране которого плясали линии отслеживания, частоты, тепловые сигнатуры, опорные точки города. Каждая линия дрожала, пульсировала, будто живая. — Сигнал снова прыгает, — тихо сказала Ами, прижимая ладонь к губам. Её пальцы дрожали над клавиатурой, а глаза неотрывно следили за скачущей красной точкой. — Он то усиливается, то проваливается. Такое ощущение, будто кто‑то перехватывает частоты. Мотоки, нервно стучащий по рулю, бросил взгляд на боковое зеркало — в нём мелькнули размытые огни проезжающей машины. Он резко выпрямился, сжал пальцы на руле. — Но устройство работает? — его голос прозвучал чуть громче, чем нужно. — Пока да, — Ами быстро перебрала клавиши, вводя команды. — Но… что‑то вмешивается. Не похоже на городские помехи — точечное воздействие. Кто‑то целенаправленно глушит сигнал. Мамору, сидевший позади, держал в руках микрогарнитуру — ту самую, что сейчас спрятана под волосами Минако. Он сжимал её, словно от этого зависела её жизнь, будто мог передать ей через этот пластик и металл частицу своей силы. — Чан Йоль что‑то делает, — выдохнул он, глядя в окно. Ливень размыл огни города, превращая их в дрожащие ленты света, скользящие по мокрому асфальту. — Он пытается заглушить наш канал. Он не должен понять, что у неё есть связь. Мотоки хмыкнул, но в его голосе дрожал страх — едва уловимый, но явный. — Если он догадается… всё. Ами резко вскинула голову: — Есть скачок! — её пальцы забегали по клавиатуре с удвоенной скоростью. — Они свернули с проспекта. Уходят на юг, к сектору Синдзюку. Координаты уточняются… да, точно — сворачивают во двор старого офисного комплекса. — Тогда поехали, — приказал Мамору, и его голос прозвучал твёрже, чем он себя чувствовал. Мотоки завёл двигатель, и фургон тронулся, стараясь держаться на расстоянии, чтобы не быть замеченным. Шины зашуршали по мокрому асфальту, дворники едва успевали сметать потоки воды с лобового стекла. Однако напряжение росло не только из‑за самой ситуации, в которой была Минако. Мамору беспокоило ещё кое‑что — отсутствие Рэй. Она не отвечала с самого вечера. И хоть девушка оставила ему короткое сообщение «занимаюсь планом Б», деталей не было. Да их никогда и не бывает, когда дело касается Рэй. Он смотрел на строки данных у Ами за плечом и думал: Если Рэй в это вмешалась… значит, игра стала ещё опаснее. Он знал о плане «Б» только одно — Рэй связана с теми, чьё существование Минако должна была забыть. И он сам когда‑то помог этим «теням» исчезнуть. Слишком много старых долгов, слишком много людей, которых лучше не трогать. Но если Рэй решила обратиться к ним — значит, она видит угрозу, с которой обычные силы уже не справятся. И всё же я не могу ей мешать, — подумал Мамору. — Если кто и спасёт Минако в критический момент, то… Он не договорил мысль. Даже самому себе. — Мамору? — тихо спросила Ами. В её голосе звучало беспокойство. — Ты… уверен, что мы действуем правильно? Он медленно кивнул, стараясь, чтобы жест выглядел уверенным. — Уверен. Она не одна. И… у неё есть ещё одна защита. Рэй сейчас как раз ею занимается. Ами и Мотоки переглянулись, недопонимая, но не спрашивая лишнего. В воздухе повисло невысказанное: Что ещё мы не знаем? — Главное — держим дистанцию, — добавил Мамору. — И не теряем её. На экране у Ами курсор дрогнул, красная точка замерла, затем дёрнулась вперёд, будто Минако переместили рывком. — Она остановилась, — сказала Ами, побледнев. Её пальцы замерли над клавиатурой. — Мамору… кажется… они вошли в здание под подавлением сигнала. Зона глушения. Мамору выругался — коротко, резко, — схватил гарнитуру и активировал канал: — Минако, ответь. Тишина. Только помехи — шипящие, прерывистые, как дыхание загнанного зверя. — Минако, это Мамору. Если слышишь — дай любой знак. Стукни по браслету. Моргни светом. Что угодно. Ответа не последовало. Ами подняла глаза — в них читалась тревога, но она старалась держать себя в руках. — Связь почти мертва. Если они отключат питание квартиры — она полностью пропадёт. Мотоки вцепился в руль так, что костяшки побелели. — Тогда мы спешим, — его голос звучал твёрдо, но в глазах читалась решимость, смешанная со страхом. Фургон сорвался с места, рванул вперёд, разрезая потоки дождя. Двигатель взревел, шины заскрипели на повороте. А за окнами дождь лил всё сильнее, будто небо решило смыть все следы, скрыть всё, что должно было произойти.

***

В апартаментах стояла тишина — давящая, чужая, словно воздух сам понимал, что тут происходит нечто неправильное. Минако напряглась всем телом. Пальцы — холодные, влажные — уже скользили к скрытому под подкладкой куртки мини‑ножу. Её дыхание стало поверхностным, но она заставила себя дышать глубже, чтобы не выдать нарастающую панику. Алмаз прошёлся по комнате, не спеша. Как хищник, который уверен, что добыча уже в ловушке. Его шаги эхом отдавались в тишине, подчёркивая безвыходность ситуации. Он повернул к ней голову, и на лице его отражалось то, что она ещё не видела так ясно: одержимость. В его глазах читалась смесь ярости, боли и чего‑то ещё — тёмного, извращённого желания. — Знаешь, Минако… — голос его был удивительно ровным, почти гипнотическим. — Я ведь долго думал, что ты просто красивая пустышка. Симпатичная, яркая. Ничего особенного. Но ты оказалась… живучей. Неприятно живучей. Он подошёл ближе. Она сделала шаг назад, но он ловко перекрыл пространство, загоняя её в угол, будто всё в этой комнате заранее вымерено под его игру. Его тень упала на неё, отрезая последние крохи надежды. Он провёл пальцами по линии её шеи — хищно, собственнически, чувственно в худшем смысле этого слова. Минако замерла, но в глазах её дрогнул настоящий страх. План мог быть планом… но сейчас она стояла перед реальной угрозой. Один неверный шаг — и он сделает с ней всё, что пожелает. — Ты даже не представляешь, — прошептал он на ухо, и его дыхание обожгло кожу, — насколько похожа на неё. — Его голос дрогнул, в нём прозвучала боль, которую он так долго скрывал. — На Макото. Его пальцы сжались болезненно, будто он хотел одновременно удержать и уничтожить. В этом жесте было столько противоречивых эмоций — любви, ненависти, отчаяния, — что Минако на мгновение замерла, поражённая глубиной его одержимости. — Ты не спасла её… — он рывком прижал её к стене, пальцы впились в бёдра, — так хоть послужишь мне. Минако глубоко задышала — не играя. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, он мог услышать его ритм. Алмаз прижал своё тело к её телу, лишая пространства. Его ладонь легла ей на живот, поднимаясь выше, слишком уверенно. — Против Нехелении никто не играет, — прошептал он, — а если играет… то платит всем. Телом… — он чуть наклонился, губами почти касаясь её кожи. — Или жизнью. — Алмаз… — осторожно, почти ровно начала она, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Не стоит… — Боишься? Правильно. Так и должно быть. — Он провёл пальцами по молнии её куртки, медленно, нарочито. — Ты должна знать, кто контролирует ситуацию. Ты должна чувствовать. Должна помнить. Рука Алмаза скользнула по её талии, слишком уверенно, слишком собственнически. Минако почувствовала знакомое — то, что она видела в глазах маньяков, преследователей, торговцев людьми: не желание, а потребность сломать, доказать власть, разрушить до основания. Её дыхание сбилось. В висках застучало. Алмаз поймал этот момент. Он начал медленно тянуть молнию вниз. И в этот момент в её голове щёлкнуло: Достаточно. Дальше он не пойдёт. Он решил, что она жертва. Что она сломается. А Сейлор Венера не ломалась. Когда его рука приблизилась к её ключицам, она ударила. Молниеносно. Ладонью — в запястье, разворачивая сустав. Коленом — в бок. Плечом — в подбородок. Алмаз отлетел, впечатавшись в стол. На секунду его глаза расширились от неожиданности, но затем в них вспыхнуло чистое, звериное бешенство. — Ах вот как… — прошипел он, вытирая кровь с губы. — Ты хочешь поиграть? Прекрасно. Он кинулся на неё. Она ушла в сторону, ударила локтем в горло — он перехватил её руку в последний момент, схватил за волосы, дёрнул вниз. Минако грохнулась на пол, но перекатилась, уходя от захвата. Он смеялся. Смеялся хрипло, с издёвкой. — Ты — строптивая! Так даже интереснее! Он попытался прижать её к полу, но она ударила его коленом в печень, заставив выругаться. Он снова набросился, толкая её к дивану. Минако упала на спинку дивана, но не дала ему навалиться — ударила ребром ладони по горлу, а следом — по солнечному сплетению. Он пошатнулся, но удержался, схватив её за бедро, пытаясь развернуть и прижать к себе: — Всё равно ты будешь моей! — дыхание его обжигало. — Хочешь ты или нет! Она царапнула его по щеке. Глубоко. Кровь выступила на коже. Он зарычал и бросил её на диван так резко, что у неё вырвался хрип. Его рука потянулась к её вороту, вторая — к запястью. Он собирался прижать её, удержать, выломать сопротивление силой. И Минако поняла: ещё немного — и она не справится. Силы были неравны. Но она продолжала драться. Колени, локти, ногти — она использовала всё, что было. Она вырвалась на секунду — он схватил её снова, головой ударил о подушку, пальцы сомкнулись на её запястьях. — Ведь ты должна за всё заплатить! И за Макото, и за Кунсайта, и за то, что сделала со мной! Он наклонился ниже, к её лицу. Его волосы касались её щёк. Она ощущала жар его дыхания — и запредельную, животную опасность. Но прежде чем он успел сделать следующий шаг… снаружи что‑то треснуло. Резко. Глухо. Минако почувствовала, как сигнал в ухе ожил — дребезжащим, рваным шумом: — …Минако! Сигнал скачет! Мы рядом! Держись! — голос Ами пробился едва слышно, но в нём звучала такая отчаянная надежда, что Минако ощутила прилив сил. Алмаз этого не услышал. Он был слишком занят. Слишком увлечён. Слишком уверен, что победил. И именно это станет его ошибкой. Дверь апартаментов гулко ударила о стену прежде, чем Алмаз успел снова навалиться на Минако. Всё произошло настолько резко, что он даже не успел обернуться. Сначала — хруст металла. Затем — короткий щелчок подавленного выстрела. И тень, тяжёлая, быстрая, уверенная, влетела в комнату. Минако вцепилась пальцами в край дивана, сердце билось так сильно, что она почти оглохла от собственного пульса. В ушах шумело, перед глазами мелькали тёмные пятна, но она заставила себя сфокусироваться. Алмаз замер. В комнате пахнуло холодным, жестоким воздухом улицы — и порохом. — Лежать! — рявкнуло сразу несколько голосов. С трёх сторон. Профессионально. Алмаз только хрипло выдохнул, узнав, чей голос прозвучал последним. Из тени вышел Кунсайт. Не в костюме, а в чёрной, утилитарной тактической экипировке, лёгкой, но бронированной. Волосы собраны в низкий хвост, лицо сосредоточено, на шее гарнитура с микрофоном. Он двигался уверенно, как человек, которому принадлежит пространство, — и тот, кто стоит у него на пути, уже проиграл. Его шаги были чёткими, расчётливыми, будто он заранее просчитал каждый сантиметр комнаты. Алмаз оскалился, как зверь, которого загнали в угол. — Ты… — прошипел он, — даже не скрываешься, Кунсайт? Решил явиться лично? Кунсайт не ответил сразу. Он только слегка наклонил голову — холодно, оценивающе — и жестом показал двум своим бойцам сместиться к боковым дверям. Его пальцы сделали короткий, отточенный жест — и люди в тактическом снаряжении мгновенно заняли позиции, перекрывая все выходы. За его спиной мелькали лица — не Джедайта, не Зойсайта. Совершенно другие люди. Грубые, опытные, безымянные — те, о существовании которых знали единицы. Его настоящие бойцы. Они двигались без лишних слов, без суеты, с отработанной синхронностью, будто репетировали этот штурм неделями. Тишину прорезал высокий женский голос: — Справа чисто! Минако дёрнулась — она узнала этот голос. Вслед за бойцами вошла Рэй, в длинном тёмном плаще, мокрая от дождя, волосы прилипли к щекам. Гарнитура на ухе. В руках — лёгкий штурмовой жезл с электрозарядом, явно не из мира обычных людей. Её плащ был порван в одном месте, на щеке виднелся свежий порез, но глаза горели решимостью. Она выглядела так, будто прошла через ад — и была готова пройти ещё три, если потребуется. — Минако! — она увидела подругу и впервые за последние сутки позволила себе вскрик. — Я здесь! У Минако перехватило дыхание. Она едва не расплакалась. В груди что‑то сжалось, а потом разом отпустило — как будто лопнула натянутая струна. Но Алмаз рванулся к ней, как бешеный — и тут же получил удар прикладом от одного из людей Кунсайта. Он рухнул на колени, с яростью, которая могла бы прожечь пол. — Она принадлежит нам! — заорал он, срываясь на хрип. — Она должна ответить за М… — Замолчи, — холодно сказал Кунсайт, приближаясь. Он встал между Алмазом и Минако — так близко, что Минако почувствовала запах его мокрой одежды, холодный воздух, его напряжённое дыхание. Его силуэт закрывал её от всего остального мира, создавая ощущение защиты, которое одновременно пугало своей неожиданностью. Её накрыла дрожь. Слишком много эмоций — страх, облегчение, шок — всё смешалось. Она смотрела на него снизу вверх, прижимаясь к спинке дивана, и не могла поверить, что это действительно он. Он жив. И он здесь. Кунсайт не смотрел на неё — только на Алмаза. Его взгляд был ледяным, но Минако чувствовала, как внутри него клокочет ярость — сдерживаемая, контролируемая, но оттого не менее опасная. — Ты перешёл черту, — произнёс он тихо, почти ровно, но каждый звук вибрировал от сдерживаемой ярости. — И теперь ответишь. Алмаз рассмеялся. Падал на бок, но смеялся. — Ответить? Ты думаешь, это конец? Нехеления придёт за вами. За тобой. За ней. А Венера… она уже подписала себе приговор, Кунсайт. Ты не спасёшь её. Ты и себя не спасёшь. Кулак Кунсайта сжался. Один его человек сделал шаг вперёд, но Кунсайт поднял руку, останавливая. — Я сказал: заткнись. Рэй встала рядом с Минако, опускаясь на колени. Её лицо было белым как снег, но в глазах читалась непоколебимая решимость. — Минако… — шепнула она, — всё, всё, ты в безопасности. Прости, что мы задержались. Прости. Минако снова дрогнула — от облегчения, от адреналина. Но её взгляд снова и снова возвращался к Кунсайту. Он стоял между ней и угрозой — как черта, как стена, как удар молнии. Он прикрывал её собой, и это было так же страшно, как и невероятно. И тут наконец вломилась в квартиру новая волна людей — Мамору, Ами и Мотоки. Они выглядели так, будто пробежали полгорода. Мамору первым увидел Минако — и облегчённо выдохнул. — Слава богу… Но когда он увидел, кто стоит в комнате — кто стоит над Алмазом — он резко замолчал. Его лицо мгновенно изменилось: исчезла усталость, пропала тревога. Он стал холодным, с выверенным выражением лица агента, а не парня Усаги. — Кунсайт… — нервно произнёс он. Не обвинение. Не страх. Скорее — нехотя признанная неизбежность. Кунсайт бросил короткий взгляд в его сторону — без вражды, но с ясным пониманием: многие прошлые тайны теперь больше не спрятать. Минако с трудом поднялась на ноги — Рэй ей помогла — но ноги дрожали так сильно, что она бы снова упала. Она открыла рот, чтобы что‑то сказать… Но ничего не вышло. Потому что одновременно она увидела: Кунсайта. Живого. Здесь. Смотрящего на неё впервые за месяцы. Его глаза — холодные, но в них что‑то мелькнуло, будто трещина во льду. Рэй, вставшую позади него, будто всегда была его частью плана. У Минако мир пошёл рябью. Страх ушёл. Его смыло потоком куда более сильных, хлещущих чувств — шоком, смятением, растерянностью, почти физической слабостью. Она сделала шаг вперёд… словно проверяя, реальный ли он. Кунсайт наконец повернулся к ней. И впервые их взгляды встретились. Несколько секунд никто не двигался. Никто ничего не говорил. В комнате повисла тишина, нарушаемая только шумом дождя за окном. Минако хотела что‑то сказать, но слова застряли в горле. Она просто смотрела на него — на человека, которого считала мёртвым, на того, кто был частью её прошлого и теперь внезапно стал частью настоящего. А за окнами дождь шумел всё так же — как аплодисменты судьбы, как ритм нового начала.