Мурчащий

      В последнее время Лань Чжань чувствовал себя одержимым. Он будто ходил по тонкому, словно нитка, канату, натянутому по горе Гунгэль, и одновременно с этим тонул во всеобъемлющей толще океана без единого намека на присутствие хоть какой-нибудь маленькой твари, хоть одного несчастного пучка водорослей или лучика солнца, пробивающегося сквозь водяную толщу. Он один погружался все глубже и взлетал все выше. И не знал, что с этим делать.       Юный Лань Чжань не заметил того переломного момента, когда вдруг все стало как-то не так. Позже, возможно, он признается себе, что почувствовал то самое как нельзя явно. Оно отражалось в секундном смятении в его глазах; в пробегающей по коже, такой не свойственной для лучшего ученика клана Лань, дрожи; в легком онемении пальцев и такой сильной вязкости на языке, будто он вкушал самый вяжущий фрукт, из всех на свете существующих. Он сосредотачивал взгляд на отдаленных ветвистых сетях крон деревьев, одергивал себя, стараясь побороть острое желание распластаться по земле бесформенной массой, напрягал, что есть мо́чи, длинные изящные пальцы, и глотал-глотал-глотал эту вязкость во рту. Но ничего из этого не помогало, а стоило в поле зрения появиться одному несносному мальчишке, как второму ученику Гусу становилось еще хуже.       Со временем, — хорошо — с большим промежутком времени, Лань Чжаню стало чуть легче. Возможно от того, что копившуюся днем потерянность, он стал выпускать ночью, со стыдом нарушая правила распорядка дня своего именитого ордена. Правда, на утро приходили еще большая потерянность, непринятие, раздражение и… желание воплотить свои грезы. Что было, конечно, неосуществимо. Но стоило заглядеться чуть дольше положенного на мягкие, красные от сока спелой восковницы, такие манящие лепестки губ; на юркий язычок, не желающий пропустить ни единой капли густого нектара… как Лань Чжаню становилось тесно и неудобно в своем теле. И жарко. И хотелось всего и сразу: и наорать от всей души за все бесстыдные поступки ветреного юноши, и достать Бичэнь, чтобы одолеть в бою свою главную проблему, для которой бой этот будет лишь веселым дневным происшествием, и заставить замолчать уже такие раздражающие, манящие губы, и стереть вызывающую ухмылку с лица… своими губами.       Все эти не понятые или, скорее, не принятые, Лань Чжанем чувства нужно было рубить на корню: не проходить, как бы невзначай, рядом компанией шумных, буйных бестолочей; не вслушиваться в звонкий, словно весенний ручеек, смех; не искать глазами всегда одно и то же улыбающееся лицо в толпе и ни в коем случае не провожать гибкий юношеский силуэт взглядом. Надо было. Но Лань Чжань не мог. А потому ему только и оставалось, что корить себя вечерами перед отходом ко сну, ведь днем все мысли занимал один лишь человек: где он и с кем? Неужели снова заигрывает с какой-нибудь девчонкой, строит ей глазки и, случайно, как же, дотрагивается своей крепкой, но вместе с тем и нежной рукой до чужой ладони…       Лань Чжань устал. Он измотал себя вечными переживаниями и глупым желанием отслеживать каждый шаг источника своей одержимости (ведь на самом деле одного конкретного пакостника было слышно везде и всюду, исключая минутные тихие перерывы, когда эти самые козни находились на стадии планирования). Ему надоело. Н-а-д-о-е-л-о. Хватит.       Сказал он себе, чтобы на следующий день сорваться.       Вэй Ин, как все уже привыкли, но больше, конечно, свыклись, просыпался когда ему было угодно, и, обычно, с уже переполняющей его энергией, готовый и открытый ко всем приключениям предстоящего дня, с озорной улыбкой, возбужденный и немыслимо себе представляющий нахождение на одном месте дольше первой искры на разгорающейся палочке благовоний. Обычно, но не сегодня. Первый раз этим днем Лань Ванцзи увидел плюющего на правила ученика уже после полудня, когда тот явился на тренировочное поле в самый разгар ученических сражений и, что сразу насторожило, даже не привлек всеобщее внимание намеренно ребяческими выкриками и показушным кручением своего меча во все стороны света. Он — немыслимо, — ни разу не взглянул в сторону ворчащего на него Лань Цижэня, только прошествовал в толпу к остальным ученикам, взял тренировочный меч — деревянную палку около полутора метров длиной из хорошо обработанного дуба, прочно втолкнул ее в плотную почву под ногами, уложил наконец руки на самодельную подставку, а после уперся в них подбородком. И закрыл глаза. Все заклинатели уставились на эту наглость с широко распахнутыми глазами и ртами на манер буквы «О», ожидая скорую расправу над бесстыжим Вэй Усянем, но старик Лань лишь обреченно вздохнул, махнул рукой и приказал продолжать тренировку.       Следующим, что удивило второго молодого господина Ланя, была реакция вэй иновских друзей, которой, собственного говоря, и не было. Взять того же вспыльчивого Цзян Чэна, который при любой возможности старался вправить мозги своему другу не только словами, но и кулаками… Однако сейчас он окинул Вэй Ина одним лишь осуждающим взглядом, покачал головой и вернулся к оттачиванию свежеизученного приема. Это было странно, но еще больше странностей Лань Чжань заметил, когда подошел чуть ближе к кажется так и заснувшему в вертикальном положении источнику нарушения своих меридиан. На подставленной солнцу щеке красовался еще не сошедший отпечаток подушки; на подрагивающих длинных ресницах поблескивала заспанная влага; волосы были в полном беспорядке, но ветер приглаживал темный шелк, нежно, будто ласково гладящая рука, разделяя прядки; все тело Вей Ина было расслабленно, хотя со стороны поза казалась крайне неудобной. При более внимательном изучении оказалось, что нижние одежды заклинателя не завязаны как следует, позволяя обвести цепким взглядом такие притягательные линии ключиц и даже представить, как ярко ощущался бы запах тела такого утреннего Вэй Ина, пока Лань Чжань целовал бы выступающую косточку, медленно поднимаясь по одному ему известному маршруту к ощутимо бьющейся жилке на шее… Пояс на верхних одеждах грозился развязаться в любую секунду, и горящий в своем желании Лань Ванцзи не мог не вообразить к своему стыду, как схватился бы за этот пояс, притянул бы к себе, впечатал бы в себя без остатка, чтобы ощутить тепло тела человека, в котором он нуждался больше всего.       Вей Ин сейчас был точно довольный разнеженный кот, греющийся лучами полуденного солнца, и у Лань Чжаня покалывало пальцы от не просто желания, но необходимости прикоснуться к такому сонному, кажущемуся как никогда покладистым Вэй Усяню. Ему нужно было стать частью этого, хоть на миг ощутив тягучее горько-сладкое удовольствие от пусть мимолетного, но такого важного контакта. И, тщетно пытаясь остановить себя от бездумных действий, он шагнул… в единственную существующую сторону на своем компасе — в сторону Вэй Ина. Проходя степенно и размеренно, с трудом соблюдая эту условность, чтобы не привлечь лишнего внимания, Лань Чжань едва ощутимо провел кончиками пальцев вдоль позвоночника гибкого тела, на миг замирая на уровне поясницы, нервами ощущая выступающую косточку, а после, будто от удара током, поспешно убирая руку и продолжая путь с тренировочной площадки. Чтобы сразу после ощутить на себе ленивый взгляд, а следом услышать сонное:       — Лань Чжань?