Парфюмер

      — Сегодня большой праздник, — Хёнджин растирал между пальцами полынь.       Она источала резкий, горький запах. Феликс не мог припомнить, о каком празднике он говорит, но чуял: слуги уже сбросили одеяла, дрожжевая опара поднялась, мясо замариновалось…       — Папа́ настоял, чтобы невеста праздновала день рождения у нас.       — Невеста… Твоя невеста? — Феликс ухватился за шершавую скамейку и вытянул шею.       — Да, — обронил Хёнджин и подошёл к памятнику с фонтаном. — Наши матери были подругами и мечтали, чтобы мы обручились.       Феликс последовал за ним. Он так долго прятался за плитой, что даже не знал — на обратной стороне есть надпись. Прочитал по слогам: «Свет-лой па-мя-ти» — и имя. Холодно и сыро, как в могиле. Феликс не знал имя женщины, что произвела его на свет. А хотел ли он знать?       — Ты помнишь её?       Хёнджин оторвался от невидимой точки между гранитными буквами.       — Немного, — он краем глаза смотрел на Феликса. — Помню, что она меня любила. Отец говорит, мы похожи.       Хёнджин не двинулся, но стоял словно за пеленой дождя. Локти чесались. Феликсу почудилось эхо той мрачной глубокой пещеры, где он разрушился от страшного открытия и создал себя заново. Его никто никогда не любил. Хёнджина же обожали повально: покупатели на рынке, друзья отца, дамы со шпицами, детишки из церковного хора, работники парфюмерных ателье и маслобоен…       — И невеста тебя любит тоже?       Скулы выделились на бледном лице, взгляд — орлиный, прожигал дыру в переносице.       — Мы виделись трижды и один раз — гуляли вдвоём, — отчеканил Хёнджин. — Её отец хочет устроить свадьбу как можно скорее из-за… из-за убийств. Он верит, что кольцо на пальце остановит маньяка.       Не совсем кольцо, но близко.       Парфюмер тряхнул головой. Хёнджин так и не ответил на вопрос. Или же он, Феликс, опять ничего не понял. Вот он мог влюбиться в запах человека с первого вдоха…       — А ты её любишь?       Хёнджин поднял глаза к серому небу. Повёл плечами.       — Она хорошая юная девушка, — он задержался на Феликсе и проговорил: — Такая же, как сотни других хороших юных девушек, понимаешь?       Ни капельки. Как девушки могли быть одинаковыми, если пахнут совершенно разно? Есть мрачные и густые, как патока, есть сладкие и кричащие, как эссенция розы, есть холодные и глубокие, есть нежные и лёгкие. А есть девушка со сливами. И даже Хёнджин не пах точно так же. Он был лучше.       — Сегодня вечером её увижу и пойму.       Хёнджин улыбнулся. Скользнул взглядом от глаз к губам, ниже, и обратно. Приоткрыл рот. Недосказанные слова вылетели облачком. Передумал:       — Тогда до вечера.

***

      Феликс пеленал ароматные ёмкости бережно, как другие заворачивают детей, и укладывал в тележку. Заказ для второго консула: розовая и фиалковая вода для фонтанов, а также разбавленные духи Хёнджина. Его отец, видимо, намеревался устроить самый богатый и самый вонючий праздник во всём Грасе. Тем лучше: Феликса на нём никто не заметит.       Как не были заметны его инструменты в соломе между баллонами, и полотна ткани лишь защищали драгоценный товар, а горшочек помады терялся среди габаритных соседей. Десятки хороших юных девушек, и Феликс найдёт среди них недостающую ноту. Тележка со скрипом тронулась по брусчатой дороге.       Дом второго консула лишь казался застывшим в ожидании: внутри все копошились, как черви под шкуркой. И он пах. Заварным кремом и копотью, яблочным уксусом и кровоточащими соком кустами, пыльными бочками старого вина и начищенным содой серебром… И Хёнджином. Феликс замер перед ходом для слуг. Повёл головой по ветру, чтобы ухватиться за ниточку драгоценного запаха.       Из его приоткрытого окна лился оранжевый свет. Хёнджин ещё не полностью оделся. Вдох. Мурашки прошлись по лопаткам и вниз к животу. На Хёнджине, кажется, ничего не было…       — Эй, чего стоишь?! — слуга просунулся в приоткрытые ворота.       Феликс пригнулся и забормотал, не смотря в глаза:       — Цветочная вода для фонтанов, вот.       Слуга бегло взглянул на тележку, вовсе не задерживаясь на курьере, и пропустил внутрь. Феликс передал товар. Он знал: его забыли сразу после того, как рассчитались. Даже привратник вряд ли помнил, что должен кого-то выпустить. Ничего. Феликс откроет ворота сам.       Пестик и шпатель на пояс под жилетку. Тележку — к другим тележкам во дворе. Горшочек с помадой постоит за вазоном. Здесь уже царил бедлам, а гости ещё даже не прибыли. Феликс сжался в комочек, как клещ, и задремал в укромном месте, выжидая, когда мимо пройдёт добыча.       От земли поднималось сырое тепло. Вспыхнули фонари, душистая вода потекла по фонтанам. Накрахмаленные скатерти с кружевом легли на длинные столы, свечи ждали своей медленной смерти в канделябрах. Кони тянули одну карету за другой, только успевая сменять друг друга. Напудренные парики и напомаженные лица. Паршивые духи.       И впрямь вонючий.       Затёкшие голени покалывало. Феликс обогнул угол дома, держась в темноте, и спрятался за лестницей в сад. Поднялся на носочки. Растрёпанная макушка, два глаза и кнопочка носа выглядывали между балясинами. На открытой террасе людей собралось больше, чем она по идее могла вместить, их запахи сталкивались, наслаивались, терялись друг за другом. И только Хёнджин звучал над этой какофонией прочно, но ненавязчиво.       Пришлось напрячься, болезненно оторваться от его аромата, чтобы заметить рядом невесту. Вдох через ноздри, выдох приоткрытым ртом.       Она красиво пахла. Красиво, но обычно.       Феликс мог с ходу вспомнить ещё с десяток похожих запахов. Жгучее тепло, как коньячное послевкусие, разошлось в груди. Заурядная.       Хёнджин затмевал её. Кавалеры сворачивали шеи об жениха, а дамы бросали на невесту один ядовитый взгляд поверх вееров — и строили глазки её суженому. И всё же рядом с ней Хёнджин сиял ещё ярче. Как превосходство оригинала заметнее рядом с подделкой. Холодный металлический дребезг. Нота головы. Уголок рта дёрнулся вверх: она Феликсу подходила.       Пятиярусный торт, дрожа свечками и кремовыми розами, выкатился на террасу. Звон бокала. Отец Хёнджина ударил по стеклу ещё несколько раз, пока лица всех гостей не обратились к нему. Каждая его фраза опускалась грузом на толпу:       — Хочу предложить тост, — он оглядел празднующих и остановился на девушке, — за дражайшую именинницу и её жениха. И да будет крепок наш союз! — отсалютовал бокалом её отцу.       Похлопал сына по спине. Вежливые аплодисменты и смех растворялись в ночи. Хёнджин выступил вперёд.       — Я благодарю вас всех, — он одарил гостей своим вниманием и вперил взгляд в будущего тестя, — и прошу чести первым поздравить Вашу… — не задержался на её лице и секунды, — Вашу дочь и вручить ей скромный знак… скромный подарок.       Его пальцы дрожали. Он растянул мерцающее колье перед её шеей. Изумлённые вздохи. Именинница получила незаметный кивок от родителя и подняла волосы, принимая дар.       С её аромата словно скинули покрывало, и тот понёсся к Феликсу, чище, чем прежде. Он отвернулся. Гранит, мох между плиткой, мокрая трава. Чувствовать что угодно, кроме этого простецкого запашка. Ей нельзя смотреть на Хёнджина. Можно лишь пахнуть рядом с ним, быть неосязаемой сущностью, привидением, что никогда не коснётся его руки. Застёжка щёлкнула.       — Я в восторге, Хёнджин, — невеста обернулась на него, широко улыбаясь.       — Хёнджин? — он отстранился и поджал губы.       Девушка часто-часто заморгала и потупила взгляд. Её голос притих:       — Я надеялась, мы не столь формальны в общении.       Хёнджин вздохнул, потирая запястье за спиной. Тишина затягивалась удавкой на его шее… Одна из близняшек крикнула:       — А давайте в прятки играть!       — О да, — невеста посмотрела на Хёнджина: — Чур играют все. Пускай кавалеры ищут дам!       Она подхватила ворох юбок и бросилась к лестнице. Вслед за ней, смеясь, по ступеням пронеслись с десяток юных девиц, стуча атласными туфельками, и для Феликса это было всё равно что за секунду пролететь над цветущим лугом. Голова вскружилась и потяжелела на пару минут. Лабиринт в центре сада смеялся, визжал, шелестел листвой и платьями.       Дав девушкам фору, кавалеры не спеша ступали в тёмные проходы. Хёнджин спустился последним. Замер у вазона, венчающего конец лестницы. Тёплый свет фонаря лёг на бледную щеку, Хёнджин блуждал взглядом по тени. Сердце билось у яремной ямки.       — Сможешь найти меня?       Блаженное тепло. «Лучше — я тебя никогда не потеряю». Хёнджин отвернулся и уверенно вошёл в лабиринт.       Феликс прокрался за ним. Свет фонарей на перекрёстках не доставал до узких проходов между кустами, что будто смыкались над головой. Гравий дорожек шуршал под каблуками. В дальнем углу девушка вскрикнула спугнутой птицей. Рассмеялась. Ленты ароматов тянулись далеко, тянулись прочно… Феликс передвигался по лабиринту с пахучей картой.       Подобрал тончайшую, нежнейшую нить ноты головы и сматывал её шаг за шагом. Яркий жюстокор мелькнул между зеленью. Парфюмер задержал дыхание. Не за ней. Невеста всё это время стояла на месте, наверно ожидая, что жених станет её искать. Феликс чуял — не станет.       Он вышел из-за угла. Дальний луч фонаря упирался в спину. Она ждала в тупике, готовая принять свою участь. Руки покрылись гусиной кожей. «Не спугни». Феликс шагал мягко, как черноногий кот. Яд страха.       Гравий шаркнул под носком.       — Хёнджин? — она прижала руку к груди.       Да. Это он. Самый прекрасный аромат в миг стал отравой. Разбился в другом конце лабиринта, как гнилушка об землю, и расползался оттуда. Пальцы на пестике заледенели. Неужели с Хёнджином — с запахом Хёнджина — случилось что-то непоправимое? Феликс метнул взгляд туда. Снова на девушку. Такая же, как сотни других.       Он сорвался с места, камешки брызнули из-под пят. Рукава рубашки хлопали, лёгкие горели. Пот выступил на шее и холодил кожу. Как же замечательно было поддаться порыву и бежать по следу аромата, струящегося, как шёлковая лента, и такого же крепкого, но мягкого, как пирожное с масляным кремом, хотя одно с другим совсем не вязалось… Стой.       От него разило перегаром, средством от вшей и одеколоном, что мог своей пахучестью поднять Феликса из могилы. Или свести в неё.       — Отпустите меня, — шипел Хёнджин.       — Хватит упираться, — мужчина куда старше и больше удерживал его за руки, — я же видел: ты на неё совсем не смотрел.       Он попытался клюнуть Хёнджина в губы — попал в щёку. Она пахла солью. Феликс не мог пошевелиться. Вельможа шарил ниже пояса Хёнджина. Он дёрнулся прочь, хрустнуло кружево рукава.       Потные руки сомкнулись поперёк живота, каблуки раз за разом вспарывали траву. Стук спины о землю. На Хёнджина навалились, вдавливали тучным телом. Феликс закипал.       Нагревался, запертый в своём неподвижном теле, как жир в котле, и с каждой секундой увиденное умирало в нём, отдавая свой чистый яд. Хёнджин принадлежал ему. Он, Феликс, не позволит этому смердящему кроту погубить его розу. Феликс уже убивал.       Шпатель вышел из петли, просвистел по воздуху, сбил белый парик. Вельможа хлопнул бритую голову. Заозирался, вскочил. Побежал прямо на Феликса… и не заметил. А он всего лишь вжался в живую изгородь.       Напудренное кладбище для вредителей валялось в траве. Парфюмер подобрал своё оружие. Заплаканные глаза Хёнджина нашли Феликса и не отрывались. Непонятная слабость разлилась по телу, подогнула колени и ласково тянула вниз. Он опустился рядом.       Хёнджин захлёбывался всхлипами, бледную кожу до красноты разъели слёзы. Он всё еще не мог говорить. Он всё ещё ядовито пах. У сердца скреблось чувство, будто кошка пыталась достать его оттуда лапой. Что, если это теперь навсегда? Если Феликс снова не сберёг идеальный запах, снова потерял его? Глоток царапнул горло. Парфюмер тяжело дышал. Нет-нет-нет, он не переживёт это ещё раз! Он лучше умрёт.       Но почему-то Феликс не умирал. И даже не упал без сознания, хотя зрение мигало, как пламя догорающей свечи. Он совершенно не знал, что делать: только был рядом и смотрел на Хёнджина, а тот смотрел на него. Феликс заставлял себя дышать.       Пропустил через лёгкие самый сладкий яд, чтобы неожиданно заметить — он больше не отравляет. Хёнджин возвращался. Он действовал на Феликса как нашатырь — на обморочных дам.       Складки сорочки топорщились из распущенной шнуровки брюк. Феликс потянулся к завязкам. Хёнджин дёрнулся. Их взгляды свелись в единую диагональ. Кивок. Феликс заправил край сорочки и вдевал завязки в петли. Крест на крест, одна за другой. Он чувствовал, что Хёнджин наблюдает, но не за его пальцами. Затянул, завязал, посмотрел в глаза.       — Феликс, — из этих губ его имя звучало каждый раз как в первый. — Спасибо.       Парфюмер перекатился с колен на корточки. Хватал ртом воздух, жевал край губы, заломил складку между бровей, что поднялись домиком. Не послышалось, не послышалось?       — Хёнджин! — голос его отца — как трубы глашатаев: волей-неволей разворачивает к себе все головы. — Хёнджин, пора возвращаться!       Феликс на полусогнутых пятился прочь. Метался взглядом между Хёнджином — и сбитым париком. Что он наделал…       Рукав зацепился за кусты, ветки укололи рёбра. Прочь. В укромное место, туда, где и должны быть клещи. В темноту и узость, подальше от людей. Феликс шатался по лабиринту, пока не влез между веток изгороди. Скрючился у корней, обнял колени руками и покачивался туда-сюда. Всё его существо — от плеч до кончиков пальцев — мелко дрожало.       Он не добыл ноту головы. Он провалился — впервые! Подставил под удар то единственное, ради чего существовал все эти годы. Но он сберёг Хёнджина — запах Хёнджина. А есть ли на свете нечто прекраснее него? «Спасибо». Видение того, как неклубничные губы порождали это слово, эхом повторялось в голове. Спасибо-спасибо-спасибо. Оно согревало и вызывало зависимость. Феликс приложил к ноздрям подушечки пальцев — на них ещё сохранился его запах.       Когда от праздника остался едва уловимый дух — пот, сгоревшие фитили, жирные пятна на плитке — Феликс нашёл себя сладко дремлющим внутри живой изгороди. Встрепенулся — прутики дёрнули за волосы. Он выполз на белый свет, отряхнулся от листьев. Всё, что произошло вчера, казалось пьяным сном. «Так и есть, наверно» — подумал Феликс и побрёл к воротам.       Потому что клещи не прыгают с деревьев, чтобы спасать бабочек.

***

      В парфюмерном ателье мацерировали туберозы. Феликс перемешивал тёплый жир, стоя на стремянке: цветы вращались в полупрозрачной массе, пока не отдавали всю свежесть — и тонули. Голый торс и лицо обдавало паром. Парфюмер мог наблюдать за смертью вечно, сквозь ноющие руки и невыносимую жару, даже когда от вида воронки кружилась голова. Вдох. Феликс замедлялся, пока вовсе не остановился. Распахнул глаза.       — Эй, ты там уснул?! — первый подмастерье, здоровенный детина, сыпал в жир свежие цветы.       Феликс спорхнул с лестницы и вытянул шею ко входу. Прошлёпал вперёд, ведомый своим обонянием.       Хёнджин ехал верхом, один. Феликс помнил запах этого белого коня, надушенных перчаток, бархатного костюма, фиалкового мыла, запах кофе, что пили в доме Второго Консула… Он снова вдохнул до отказа. Вперил взгляд туда, где должен был появиться всадник. Ибо Феликс не верил.       Первый подмастерье бушевал за спиной, но его голос шумел как море в портовом городе. Привычно. Помада с туберозами наверно, уже испорчена. Скоро на гарканье своего любовника прибежит мадам. Стук подков по камню. Феликс ухмыльнулся.       Ему почти отвесили подзатыльник. Почти, потому что стоило подмастерью вдохнуть перед ударом — он растерял всю злость. Больше не смотрел на Феликса. Застыл с приоткрытым ртом и круглыми глазами, а торчащая в замахе рука была будто приставлена к его телу. Он опустил её, краснея.       Хёнджин въехал на подворье, спешился и передал поводья слуге. К этому моменту все в ателье прильнули к окнам, а то и высунулись из них по пояс. Мадам, подпрыгивая от возмущения, пронеслась по цеху и выбежала на улицу. Не успели чёрные юбки замереть — Хёнджин заговорил:       — Я хочу выкупить Вашего второго подмастерья.       Мадам захлопала ресницами, словно вспоминая, есть ли у неё оной.       — Его? — она махнула рукой, так и не вспомнив имя.       — Да, — он скользнул взглядом по Феликсу и улыбнулся.       Тот не стал более слушать. Нырнул в душную тень мастерской, подобрал рубаху и сложил в неё те крохи, что принадлежали ему в этом месте. За остальным придётся ехать в хижину на оливковой плантации, и Феликс мог поспорить, что мадам даже не одолжит ему тачку, чтобы не пришлось мотаться туда-сюда.       А он бы не хотел разлучаться с Хёнджином… с его запахом ни на миг. Не важно, какую работу ему предложат у Второго Консула: Феликс готов был и смешивать духи, и мацерировать цветы, и перчатки шить, и собирать лаванду от рассвета до заката, да хоть мази от бородавок варить. Он будет рядом с Хёнджином. Будет оберегать его, пока не придёт время.       Феликс затянул рукава рубашки в узел. Похлопал свёрток по боку и закинул за плечи. Парфюмер не чувствовал себя так хорошо ни когда получил первый выходной в дубильне, ни когда устроился учеником у Бальдини, не когда… Никогда ещё он не испытывал такой радостной лёгкости.       Мадам и Хёнджин ударили по рукам. Феликс мог бы узнать, во сколько он обошёлся, мог почуять каждую отдельную монетку в холщовом мешочке. Но что-то подсказывало — для Хёнджина это не имело значения. Тогда и ему, Феликсу, незачем знать.       — Идём? — Хёнджин перемахнул через седло.       Феликс кивнул. Не посмотрел в последний раз ни на мадам, ни на других работников — только на Хёнджина.