Парфюмер

      — Нет! — горожанка бросилась к обнажённой девушке, упала на колени. Протянула руки — и отдёрнула. Кожа ледяная и дубовая, тело — как студень, и пахнет уксусом, но конечно, не точно им. Зрачки-точки дрожали на покрасневших белках. Над площадью взмыл нечеловеческий вой.       — Это Ваша дочь? — робко спросил полицейский.       Мать кивала, не отнимая ладоней от лица. Слёзы просачивались сквозь пальцы и текли по натруженным кистям. Она не могла видеть своё чадо таким. Или не хотела таким запомнить. Прохожие стянулись к ней, положили руки на плечи, присели, соболезнуя, а втайне радуясь, что не они сейчас на её месте.       Жертва опознана. Полицейские накрыли тело мешковиной и взялись за носилки.       — Стойте! — мать убитой потянулась к свисающей синюшно-белой руке.       Обняла её. Та выскользнула, стоило полицейским сделать шаг вниз по лестнице. Пострадавшая на коленях, на полусогнутых плелась за ними. Наталкивалась на зевак и причитала шепотом. В глазах — пустота. Когда ступени закончились, осознание прошибло: больше она дочь не увидит. Женщина накинулась на носильщиков, тянула за рукава и висла на плечах. Она бы так и бежала за ними, как деревенская дворняжка.       — Успокойте её кто-нибудь.       И услужливая толпа снова вцепилась ей в плечи. Она бранилась на всех, вырывалась, кричала как резанная.       — Да она умом тронулась…       — А кто не тронулся бы?       Феликс наблюдал за этим ураганом чувств, и внутри не отзывалось ничего. Он не мог понять этих переживаний, не мог поставить себя на её место. Ему некого было терять. Нежный церковный перезвон замолк, и большой колокол отбивал одиннадцать. Парфюмер поднял тачку и покатил дальше.       Там, среди ступок, флорентийских фляг и частей перегонного куба, в деревянном гробике хранилась душа убитой девушки. «Вот Ваша дочь, в этом флаконе. Понюхайте — и она снова здесь, красивая и вечная». Она никогда не постареет, не загрубеет, как ломовая лошадь, не покроется оспенными шрамами. Её красота надёжно собрана и законсервирована. Она послужит высшей цели. Но Феликс знал, что его не поймут, как люди не понимали, что бук и вяз пахнут по-разному.       Парфюмер свернул на улицу мастеров, захламленную ароматами, что кричали из каждой арки и оконца, каждой щели: «ТУБЕРОЗЫ», «ПИОНЫ», «ГИАЦИНТ». От них хотелось отмахнуться, как от настырных торгашей. Феликс учуял Хёнджина и следовал к нему.       Он ждал на задворках парфюмерного ателье. Оно пустовало сегодня, но хранило внутри дух множества людей, как закопченный потолок даже без огня всегда пахнет дымом. Феликс не любил их. Возможность познакомиться с новым местом без их присутствия казалась безопасной. Хёнджин придержал входную дверь. Всё в мастерской было знакомо, но пахло чуть иначе. Феликс втянул воздух с прикрытыми глазами — ароматический слепок нового места записался в его память.       — Тебе не нравится?       Парфюмер обернулся, взмахнув руками. Прижал маленькие кулачки к себе и смотрел краем глаза.       — Всё хорошо, Господин, — прошелестел он, — Хёнджин… Господин Хёнджин.       Его аромат всколыхнулся, будто от сквозняка. Но того и в помине не было. Хёнджин вдруг оказался в шаге от Феликса, солнце со спины подсвечивало рыжие волосы, бледные виски и ничего более. Мягкая, как у девушки, кисть обняла щёку и подняла взгляд.       — Просто Хёнджин.       Смотреть на него было больно как на пламенеющий закат. Рука сползла по шее на голое плечо.       — Ты ведь даже не осмотрелся.       — Не нужно, — прошептал Феликс, указал пальцем и затараторил: — там котлы для жира (вы смешиваете говяжий и свиной два к одному), вон там за дубовой дверью рамы с гиацинтом, а вон тут, — и он ткнул на закрытый люк в полу, — горшки с готовой помадой, а ещё… ещё пару часов назад внизу двое мужчин сно-       — Верю!       Хёнджин отпрянул и навернул круг по мастерской. Аромат влачился за ним тяжёлой мантией, и парфюмер не понимал, что заставило его пахнуть сильнее. «Кажется, у него скулы обгорели». Феликс приложил ладонь к щеке — на ней ещё сидело фантомное прикосновение. Его никогда не касались так нежно. Сейчас, и пока говорил, он не отрывался от Хёнджина.       Глаза нужны только чтобы смотреть на него. Для остального есть нюх.       — Идём, покажу твоё жилище.       Прохлада сменилась на палящее солнце. Пока Хёнджин делал шаг — Феликс прохрамывал два, и тележка переваливалась с боку на бок. Стоило крепкой двери распахнуться, парфюмер выпалил:       — Мне всё нравится, — повернул голову к Хёнджину, как голубок.       Тачка, крякнув, опустилась на землю. Ступки и миски, мензурки, и медные воронки нагромоздились выше головы и с тревожным громыханием заносились внутрь. Окруженный камнем с четырёх сторон, Феликс был как дома. «Пол деревянный только». Куда теперь закапывать волосы и одежду?       — Ты очень скромный, — Хёнджин прислонился к проёму, и макушкой почти касался притолоки.       «Это хорошо или плохо?». Феликс замер на корточках с деталью перегонного куба в руках, пытаясь вспомнить, что вообще такое эта «скромность». Вот если бы она пахла…       — Не важно, — он тряхнул головой и продолжил передвигать вещи, — мне не важно, где жить, и сколько получать, и что есть, пока я делаю то, что нравится. Сохраняю запахи.       Хёнджин молчал, но Феликса это не беспокоило. Что о нём скажут или подумают ему тоже было всё равно. Новый хозяин медленно опустился на корточки за порогом.       — И как ты сохраняешь запахи?       Феликс крутнул головой так резко, что звёзды запрыгали перед глазами. Они с Хёнджином были на одной линии. «Зачем ему это, если он не чует ничего?». Да и Феликс теперь работает на него и сам применит все секреты. Что если он догадается, какие ароматы парфюмер любит сохранять больше? Взгляд метался от детали куба к Хёнджину и обратно. Парфюмер зажевал уголок рта.       — Зачем Вам?.. — Феликс осмелился посмотреть в глаза.       Слова разбежались по углам.       — Потому что тебе это интересно.       Нагретая верхушка куба выскальзывала из рук и пускала по камням солнечных зайчиков. Феликс не так много слов сказал за всю жизнь лишь потому, что никто не хотел его слушать. И он не знал, каково это.       Когда Хёнджин склонял голову, мимолётно улыбался, следил взглядом за тем, как воображаемый огонь нагревал воображаемый жир, где тонули цветы, и воображаемый конденсат скапливался под куполом. Как Феликс неуклюже прыгал по новому жилищу, словно лягушонок, но известным чудом не задевал спиной инструменты. Тараторил, повторяя слова по нескольку раз…       И Феликс рассказал ему всё, что мог. Сел на пятки, часто дыша: не заметил, что говорил слишком быстро. Хёнджин давно уже умостился задом на порог в своём чудесном дорогом костюме.       Вход прошлой хижины пах мертвечиной и внушал любому существу желание поскорее убраться прочь. «Если я снова так сделаю — Хёнджину будет всё равно». Нечто противоестественное горело там, где сходятся рёбра.       Феликс был беззащитен перед Хёнджином. И всё же он — его погибель.       «Но от Хёнджина не нужно защищаться».       Нос втянул щедрый глоток лучшего на свете запаха. Хотелось просто сидеть вот так, смотреть и дышать. И Феликс бы выложил ещё столько всего, если Хёнджин послушает. Тот отвёл взгляд.       — Это было эгоистично с моей стороны, — он уставился на пряжки туфель, — Вот так забрать тебя из привычного места, где у тебя есть знакомые, друзья-       Феликс замотал головой, повторяя «нет-нет-нет». Она закружилась. Хотелось схватить Хёнджина за ворот и встряхнуть, чтобы он передумал. Парфюмер умоляюще посмотрел на него. Они поднялись с пола одновременно, не разрывая этой зрительной линии.       — Всё хорошо теперь, даже очень, — Феликс выдавил улыбку, глядя снизу-вверх. — У меня нет друзей. Никогда не было.       Эти слова — как камень, брошенный в окно. С лица Хёнджина сползла улыбка, губы сжались в линию. Он звучно сглотнул.       Взгляд бегал по Господину из стороны в сторону, как язычок часов. В каменных стенах вдруг стало душно, костлявая грудь покрылась липким потом. Феликс опять сделал что-то не так, но что? Он никогда не знал.       Вместе с личным запахом каждому младенчику будто выдавали тайное знание, которого парфюмер был лишён. Хёнджин вышел за порог.       — Если тебе станет одиноко, — он обернулся. Обвёл мелкую фигуру с головы до пят ещё одним невыразимым взглядом. — Феликс… Приходи ко мне.       Он качнулся назад, словно от толчка в грудь. Шмыгнул носом. Стопы прилипли к деревянному полу, и, хотя в тачке было ещё полно вещей, как и внутри, и все фляги, мензурки и флаконы требовали скорейшего внимания — Феликс не мог двинуться. Даже когда от Хёнджина на весь квартал остался лишь флёр.       За всю жизнь парфюмер не знал ни любви, ни дружбы, ни маломальской близости. Хёнджин позвал его к себе.

***

      Феликс рано понял: хочешь жить — будь полезным.       Скобли кожи, перенеси сибирскую язву, смешай «Амура и Психею», сочини тысячи прекрасных парфюмов, укладывай, перемешивай, вари, цеди и молчи. И он продолжал быть полезным на новом месте. А с подделанным человеческим запахом уже через месяц каждый в ателье отзывался о Феликсе как о робком, старательном юноше с природной скромностью.       Они не поверили бы, что он убийца, даже скажи это в лицо. Но отец Хёнджина подозревал всех и каждого. Тем важнее было усыпить его бдительность.       Несмотря на богатство, буржуа приходил в ателье раз в месяц. Проверял, как работает его золотая мельница. Второй Консул широкими шагами ходил по облетевшим, помятым лепесткам, что лежали на полу, сколько ни убирай, и смотрел так, будто и люди, и воздух тут — его собственность. Чернорабочие не поднимали голов в его присутствии. Они превращались в человеческие станки.       — Что здесь? — пробасил он, и эхо отлетело от стен.       Феликс поднял крышку незапечатанного горшка с холодным жиром.       — Помада из пионов, Господин, — он учтиво опустил голову.       Буржуа махнул к себе ладонью. Уголок рта дёрнулся в улыбку, когда пахучие частицы долетели до Второго Консула. Тот встряхнулся, как от стопки чего покрепче.       — Хорошо, — похвалил он тем же тоном, что и ругал. — Очень даже… Хёнджин! — его отец обернулся. — Ты нашёл этого мальчика?       Хёнджин, что был на пяток лет младше упомянутого «мальчика», отлепился от простенка.       — Я, папа́, — он сверкнул на Феликса глазами и подмигнул.       Кисть вздрогнула, и керамическая крышка чуть не выпала из рук. Румянец залил яблочки щёк, подмастерье пригнул шею и с опаской взглянул на Господина. Он не злился.       Второй Консул кивком указал на следующий сосуд. Феликс поднял крышку.       Нос хозяина припух и покраснел, и наверняка не чувствовал уже ничего. Он перенюхал все помады и все эссенции, чтобы убедиться, насколько они несравненно лучше.       — Замечательно, просто замечательно, — бормотал Второй Консул, обводя ещё не запечатанные ёмкости и наверняка радуясь такому удачному приобретению, как Феликс.       Достижения нового подмастерья — это достижения его сына, а достижения его сына — это его достижения. Он похлопал Хёнджина по плечу.       — Кто он, говоришь?       — Это Феликс, — вздохнул тот. Наверняка устал от того, что никто не может запомнить имя. — Который изготовил мне духи, который был учеником Бальдини, помнишь?       — Конечно, — железно произнёс господин консул.       Но вместо «Феликс-Феликс-Феликс» он шептал фамилию мэтра.       С ней же он вошёл в ателье снова, хотя его визита здесь не ожидали (а Феликс им и не сказал). Нос сморщился на миг. У запаха Консула появился странный, кисловатый тон. Библиотеку ароматов перетрясло в памяти — но ничего знакомого не отыскалось.       Хёнджин высунулся из кабинета наверху с книгой.       — Бальдини, — спокойно произнёс господин, хоть отдышка ему мешала, — «Роза юга». Помнишь у него такие духи?       Как сейчас. Они занимали большую часть магазина и покрывались пылью, ведь за всю карьеру мэтр сочинил лишь две пристойные композиции. А потом явился Феликс…       — Конечно, Господин, — прошелестел подмастерье.       Второй Консул выпрямился. Поправил шляпу.       — Мне очень жаль, что мэтр Бальдини почил, ведь иначе я бы обратился к нему, — (по этому оправданию Феликсу стоило догадаться), — Однако… Не мог бы ты смешать мне, скажем, флакон? — Он опёрся на стол, нависая, постучал пальцами.       Это всё равно что просить маэстро сыграть «Собачий вальс». Горяче-колючие ощущения скомкались в груди. «Важно угодить». Феликс нашёл глазами Хёнджина. Не понимал, зачем его отцу понадобились столь посредственные, устаревшие духи, какими не пользовались лет двадцать. Даже Бальдини вылил их в реку.       — Так сможешь? — с напором переспросил консул.       Всё ателье замерло. Казалось, даже горшки пялились. Взгляд метнулся на хозяина — снова на Хёнджина — обратно.       — Он сделает, папа́.       Молодой господин отошёл в сторону и приоткрыл дверь в комнату с эссенциями. Махнул головой. Феликс хотел скрыться ото всех.       Как только дверь захлопнулась, он зашипел, боясь быть подслушанным:       — Это плохие духи, Хёнджин, очень нехорошие! Я могу лучше, могу сделать их лучше… — он кружился по маленькой комнате, хватал с полок склянки.       Розовый перец, чёрная смородина. Это и это. Глаза не успевали за движениями цепких рук, а руки не успевали за носом. Жасмин, роза, пачули… Хёнджин поймал лицо Феликса в ладони.       — Я верю. Верю, что духи скверные, — он убаюкивал словами. — Но папеньке нужны именно они, такие же плохие, какими они были у Бальдини.       — Не понимаю, — он сцепил ладони на его запястьях.       Хёнджин глубоко вдохнул.       — Это духи моей матери, — он натянул улыбку. — Отец весь дом перерыл, чтобы удостовериться.       Феликс задумался. Он иногда вспоминал одну ночь в Париже. Ту ночь, когда он впервые сбежал из дубильни и стоял на Королевском мосту, полный новых запахов. Париж никогда не благоухал. И всё же почему-то Феликс вспоминал его.       Дыхание постепенно выравнивалось.       — Я сделаю, — парфюмер нехотя отпустил чужие запястья.       — Спасибо, — Хёнджин кивнул и медленно отнял руки от его лица.       Вжался в стену, чтобы не мешать урагану «Феликс» творить своё искусство. Он раскидал пробки по крохотному столу, и на глаз — на нюх — капал в мензурку эссенции так быстро, что даже пожелай кто — не украл бы формулу. Её и не было больше нигде кроме феликсовой головы.       Качнул мензурку, прикрыв ладонью.       — Вот.       Протянул Хёнджину. Тот шагнул с опаской, будто прямо перед ним опрокинулась карета, чудом не задев. Позвонки дёрнуло, холодные иголочки пробежали по коже. «Нужно было попросить его отвернуться».       В прошлый раз мэтр накричал на него, будто Феликс делал что-то запрещённое. Неправильное.       — Отнесёшь сам?       Ладонь снова накрыла мензурку. Феликс хотел бы остаться здесь, в каморке, пока все не уйдут. «Понравиться. Важно понравиться». Он через силу переставлял ноги, ковыляя к господину. Поставил ёмкость.       Второй Консул втянул воздух, знакомые ноты защекотали ноздри. Сдерживался, чтобы не поднести мензурку ближе. Достал из нагрудного кармана пустой флакон, завёрнутый в кружевной платок. Капнул немного, взмахнул…       Рябь прошла по его лицу. Все мышцы расслабились, кроме тех, что между бровями домиком — они смяли вертикальную складку на постаревшем лице.       Непослушными пальцами консул откупорил флакон, влил парфюм, проронив несколько капель. Плотно закрыл. Спрятал в карман и положил ладонь поверх сердца, словно под ней было нечто невероятно ценное.       — Благодарю, — его голос треснул, как сухое полено.       Он удалился широкими шагами, наверное, чтобы скорее закрыться в доме и, как и Феликс, открыть духи, выпуская бесплотного духа своей давно почившей жены. «Почему он почти заплакал? Аромат ведь плохой. Если Хёнджин похож на мать — она пахла куда красивее». Почему даже оторванный от её совершенства, парфюм всё ещё так сильно действовал?       Хёнджин смотрел отцу вслед так же, как на Феликса, когда позвал его к себе. Поднялся наверх, в кабинет.       До конца дня у парфюмера всё валилось из рук. Произошедшее не укладывалось в его стройную картину мира — мира запахов. Единственный мир, который Феликс находил безопасным, ибо изучил его до конца. Или не до конца? Это могло дорого ему обойтись.       Для Консула в духах был ещё один, секретный ингредиент, который, как и в легенде, оставался для Феликса непостижимым.

***

      — Я бы хотел помнить, как она пахла, — Хёнджин закинул руки за голову, шурша соломой. Он нарядился простым работягой и сбежал в амбар на лавандовом поле. Феликс перекатился к Хёнджину лицом. — Как пахла моя мать. Хотел бы, чтобы и мне «Роза юга» о ней напоминала…       «Но он не чувствует запахи». Феликс трепал соломинку, пытаясь вообразить, каково это. По голове будто ударили мешком. «Хёнджин желает того, о чём не имеет представления». Саднящая боль по капельке падала в грудную клетку. Как пытка.       Феликс осторожно придвинул руку, памятуя, что люди боятся его прикосновений. «Хёнджин — не люди». Парфюмер обнял его мизинец и безымянный — и собственная кисть оказалась такой маленькой.       Сердце затрепыхалось. Пальцы, тёплые и мягкие, всё ещё лежали в ладони. Феликс поднял взгляд. Хёнджин смотрел на него. Они молчали так от пары секунд до вечности.       — Какой запах напоминает тебе о матери? — прошелестел Хёнджин.       Нос сморщился.       — Рыбов.       «Может, поэтому Хёнджин такой прекрасный?». Он никогда не знал смрада помоев и немытых тел, чёрных оспин и гниющих зубов, дубильных смесей и животных внутренностей… В отличие от него, Феликса.       — Мир вонючий.       Хёнджин коротко усмехнулся. Вытащил из соломы завалявшийся стебелёк лаванды. Он крутил его между пальцев, засохшие сиреневые цветы испускали слабый аромат.       — Но есть же в нём и нечто красивое, верно? — Хёнджин стрельнул глазами и подвинулся ближе. Феликс сглотнул. Из распахнутого ворота тянуло миндалём и сливочным маслом, с изгиба шеи — мускатом, из-за ушей — лилиями, но на самом деле — ничем из этого. Хёнджин протянул засохший побег. — Как она пахнет?       Как лаванда. Феликс нервно облизнул губы. Он не умел объяснять, но ради Хёнджина стоило попробовать.       — Немного горько, но скорее терпко… Довольно сильно, но не как какая-нибудь хвоя. Ещё тепло и благородно, — он помолчал, вспоминая, имеются ли в его распоряжении иные слова, способные описать лаванду. Вскочил на руки. Затараторил: — Есть сотни запахов, что пахнут терпко, и сильно, тепло и благородно, и ни один из них — не лаванда!       Вырвал пучок соломы и швырнул — тот рассыпался ветхими стеблями. Саднящая боль в груди никуда не делась.       Она придавливала к полу, солома вдруг стала колкой и жёсткой. Жарко. Внутри Феликса была сила разнести всё в щепки, но он не мог ей воспользоваться, словно её заперли в вялом теле. Непонятная ему душевная слабость превратила его в спящий вулкан.       Хёнджин не чувствовал запахи. И как бы Феликс ни старался — его мир навсегда останется для Хёнджина закрытой дверью.       Парфюмер потёр грудь. Всё это переполняло, разрывало на части, было сильнее него самого. Он не заметил, как начал бормотать:       — Не могу, не знаю, не могу…       — Что не можешь? — Хёнджин опёрся на прямую руку.       Но Феликса подхватила буря внутри, и он рассыпался на части. От источника этого чувства нельзя было сбежать, спрятаться, ибо источник — он сам.       Хёнджин поднялся на четвереньки, сел Феликсу на колени. Взгляд не мог сосредоточиться ни на чём.       — Тише, Феликс, тише… Посмотри на меня, — его рука легла на шею, — Что случилось?       — Запахи, — вырвалось у парфюмера. Он наконец выцепил из окружения облик Хёнджина. Загнанно дышал. — Ты не чуешь запахи. А я не могу объяснить, не могу поделиться, не могу ничего…       Он зажмурился, вздрогнул пару раз, но глаза остались болезненно сухими. Язык царапнул по нёбу.       — Сначала больно, вот тут, — Феликс прижал ладонь Хёнджина к груди, туда, где ещё недавно ныло, а теперь билось сильно-сильно, — потом жарко, но так тяжело и… пусто.       Хёнджин убрал прядь волос от его лица. Тихонько посмеялся. Мягкое прикосновение губ ко лбу.       — Это жалость, Феликс, — тихо проговорил Хёнджин. — Не смертельная болезнь, не второе пришествие. Просто. Жалость.       Пальцы, что сжимали его ладонь, расслабились, и смиренно лежали поверх. Грудь глубоко поднималась и опадала, в такт сердцебиению.       — Жалость, жалость, жалость…– эхом повторял Феликс, как выучивал названия эссенций.       Так он её и запомнил: сушёная лаванда, тёплая солома, льняные рубашки и Хёнджин.

***

      Феликс засыпал и просыпался с Хёнджином… с его запахом на кончике носа. Хёнджин проник в каждый день, в каждый миг его жизни. Он стал как солнце, как пища, как само дыхание. И Феликс думал, каково будет запереть этот аромат.       Отделить его от мира и хранить у себя. Одному наслаждаться им, обладать им, дышать им. Парфюмер фантазировал об этом перед сном: как он приносит Хёнджина в свою комнату, расстёгивает на нём все пуговки и расшнуровывает все завязки, и запах хлынет потоком.       Как не сдерживается. Проводит носом от груди к впалому животу, от живота — к подвздошной ямке и ниже… Всего один раз. Как гладит рыжие локоны, перед тем, как остричь. Каждое движение идеально. Ни одной складочки на полотне. Все крупицы запаха достаются ему, Феликсу.       И вот на ладони флакон с Хёнджином, и он гладит его пальцами. А затем вдыхает. И Хёнджин уже внутри, его призрак у Феликса в лёгких. Когда крохотная капелька падает на кожу, растирается по запястью — для любого человека Феликс и Хёнджин — одно существо.       От этих фантазий парфюмер приходил в почти сексуальный экстаз, и когда тот переполнял его тельце, искусанные губы исторгали: «Мой Хёнджин, мой и только мой». Но если поначалу эти извращённые мечты полностью устраивали, то с каждым днём Феликс всё больше чувствовал — в них чего-то не хватает. Аромат никогда не ответит ему.       Феликс боялся. В общем-то, он боялся большую часть своей жизни, и чувство страха знал лучше всех прочих, но этот страх был новым. Он думал: «Что, если Хёнджина не станет?». Что, если ему на голову обвалится черепица, или он упадёт с лошади, или его зарежут в подворотне, или он подхватит смертельную хворь, или утонет в чашке кофе, или этот Бог всё же высунется с небес и пронзит его молнией, хотя прежде Феликс никогда не допускал существование вонючки Бога… Что если от Хёнджина не останется даже запаха?       Тогда конечности словно наполнялись опилками, пальцы обмякали, более не способные сжаться в кулак. Феликс собирался в комок и лежал на боку, укрытый пледом с головой. Лежал, пока не проваливался если не в обморок, то в глубокий сон.       Однажды он находился в этом чувстве, пока первые лучи не пробились между покрывалом и простынёй. Встал. На деревянных ногах поплёлся в сад. «Приходи, если будет одиноко». Феликс не знал, одиноко ли ему, потому что вообще не знал, что такое одиночество. «Может это оно и есть».       Ему нужно было увидеть Хёнджина.       Феликс явился слишком рано, и сидел на каменной скамейке у фонтана неподвижно, как кукла, пока не почуял шаги Хёнджина. Согревающая дрожь прокатилась по телу. Португальский табак, жжёная сера, тёплая земля, ночная ромашка и Хёнджин. Облегчение. Феликс рад был почуять его шаги. Значит, Хёнджин не задохнулся во сне, и не отравился за ужином, и не помер от своей красоты.       Он перегнулся через ограду балкона, чтобы сорвать розу. Вдох замер в яремной ямке. «Он может упасть». Но не упал. Феликс выдохнул больше, чем было в его лёгких. Молниеносно вскочил, когда Хёнджин ступил на лестницу.       Он заметил гостя. Оглянулся по сторонам, подхватил полы халата с ночнушкой и сбежал вниз. Загородил Феликса от дома.       — Тебя могли заметить…       — Нет. Все ещё в кроватях, — и Феликс чуял, что это так. — Я не спал.       Он выпрямился, расправил плечи, сразу будто становясь старше. Спросил мягко:       — Почему же?       — Думал, — Феликс подбирал слова, — что будет, если тебя не станет.       У него был взгляд брошенного щенка. Таким он себя и чувствовал — потерянным, заведомо ненужным никому, кроме… Хёнджин посерьёзнел, межбровная складка, как у отца, появилась на его идеальном лице.       — Ты боишься, что маньяк убьёт меня?       О нет, это чувство не было страхом.       — Маньяк, — произнёс Феликс своей вопросительно-утвердительной интонацией. — Нет, его не боюсь, — он хотел дотронуться, но замер. Прогнал сомнения, взял Хёнджина за руку. — Есть ещё столько всего. Смерть повсюду.       Чувство Феликса будто передалось Хёнджину. «Как если бы он его вдохнул».       — Ты прав, — Он повернулся к фонтану с именем своей матери. — Смерть внезапна и случайна, как бы нас не убеждали, что это кара или воля Божья. Можно быть последним мерзавцем, можно — ангелом во плоти. Ей всё равно.       Хёнджин выхватил из чаши сморщенную розу. Ахнул. Стебель с шипами переломился и упал в траву. По бледному пальцу ползла капля крови. Хёнджин слизнул её.       — Прошло столько времени. Я никому не признавался, но, — он пробежался взглядом по лицу Феликса. Тот даже не моргал. — Я начинаю забывать. Её голос, её лицо. Помню только боль, когда мамы не стало, и воспоминания о боли заставляют грустить, — Хёнджин нацепил вымученную улыбку. — Может, в этом есть утешение — знать, что по тебе будут грустить?       Оцепенение. Холод. «По мне не будут». Парфюмер шаркнул носком. И спокойно отметил — ему всё равно, что почувствует человеческое стадо. А Хёнджин либо умрёт раньше него, либо никогда не исчезнет. Феликс ткнулся лбом ему в грудь.       — Буду.       Изящные пальцы перебирали волосы на затылке. Изумрудный мох на каменной плите, свежие розы, фиалковая вода, засохшие розы и Хёнджин. Грусть. Даже в ней был Хёнджин.       Он поставил свежий цветок в чашу фонтана и опустился на скамью, приглашая сесть рядом. Феликс повиновался. Он больше не забивался в угол, а порой ему хотелось придвинуться ближе, хотелось касаться бедром и положить голову на плечо, но он слишком боялся.       Узнать, что произойдёт, если это сделать.       — Папа́ тоже считает, что убийцу ни к чему страшиться, — Хёнджин улыбнулся, будто расставил силки и смотрел, как туда идёт добыча. — Он не дьявол и не злой дух — просто человек. А у любого человека есть мотивы — нужно только их разгадать.

***

      Колокола собора били в истерике. В истерике пребывал весь Грас.       Беспокойство добралось даже в палату городского Совета, приглушило просвещённые голоса их разумов и вынудило написать епископу униженную петицию с просьбой отстранить убийцу девушек от церкви.       Текст отлучения прибили к двери каждой церквушки. Ветер трепал листы, стук молотков слышался везде на пути к главному храму. Над кафедральным собором стянулись белые облака, сквозь зазоры в них пробивалось сентябрьское солнце. Такое же белое, как башня готического здания. Люди стояли на лестнице, вниз по улице, тянули шеи, как гуси. Едкий запах волнения висел, как туман над болотом.       Феликс проскользнул внутрь. В полумраке прошёл к той самой колонне, откуда виден был Хёнджин. Второй Консул сидел рядом и сохранял невозмутимый вид. Когда душный запах ладана, и людей, и оплавившихся свечек заполнил храм под завязку — вышел епископ в пурпурном облачении с золотой вышивкой.       Поднялся к амвону, чтобы произнести речь. Только открыл рот — Второй Консул зашёлся кашлем. Епископ вдохнул заново.       — Жители Граса! Услышьте! Ныне сей убийца, сей демон среди людей, приговаривается к отлучению от святой церкви. — Он говорил как можно громче, отчего дрожали брыли на щеках, и потрясал руками, словно творил под сводами заклятие. — Этот безумный монстр не только лишил нас дочерей и сыновей, красы и юности нашего города, но поставил на грань гибели наш промысел, наше ремесло. Нет, само наше существование! За сим мы объявляем, что сей ядовитый аспид, сей отвратительный выродок, дьявол в человечьем обличие отныне отлучается от защиты церкви и не допускается к святому причастию, будучи порождением сатаны, губителя душ! — Епископ замер. В тишину набились вздохи, но более ничего не произошло. Продолжил: — Он паршивая овца, вероотступник, некромант, сатанист, колдун, проклятый еретик. О Господи, из милости своей призови молнии на его голову, и пусть же станут кости его дьявольской трапезой. Аминь!       Сотни людей перекрестились и вразнобой повторили за епископом. С десяток минут все молчали в благоговейном волнении, явно ожидая чего-то. Муха жужжала под куполом. Феликс на всякий случай поднял глаза — ни туч, ни молний.       Когда епископ опустил руки, когда стало столь неловко, что пора было расходиться — снаружи послышалось цоканье копыт. Дверь со скрипом отворилась.       — Монсеньор! — человек, пахнущий дорогой, бежал к амвону, и бумага в его руке развевалась. Отдышка мешала ему говорить. — Случилось чудо — он схвачен! Ваше Преосвященство, злодей пойман, — посыльный обвёл всех взглядом. Феликс мог чуять, как бились от нетерпения их сердца. — в городе Гренобле.       Дама упала в обморок. Теснота собора наполнилась ахами.       — Он сознался, он сознался во всём!       Секунду епископ смотрел в протянутый лист.       — Аллилуйя! — воскликнул он, и все подхватили, опускаясь на колени.       Хёнджин повернулся к отцу. Второй Консул нахмурился и сдержанно улыбнулся.

***

      Перчатки шлёпнули об стол.       — Анафема, Гренобль — что за цирк! — тяжёлые шаги Второго Консула закружили по комнате. — Я уверен: маньяк ещё здесь, в Грасе.       Феликс прижался к запертой двери хёнджиновой комнаты. Он обонял всё, что происходило этажом ниже, так остро, будто стоял там, но к сожалению, ему нужно было и слышать.       — Папа́, а вдруг-       — Нет! Он сознался, но под пытками! Те убийства совершенно не похожи: волосы вырваны клочьями, одежда разорвана, а в Грасе всё выполнено аккуратно, точно, словно, — Второй Консул замер на месте, вытер капли пота со лба. Голос потерял всякий цвет: — Он собирает коллекцию.       Отец схватил Хёнджина за плечи.       — Ты должен уехать, сын мой, жениться, а потом-       — Нет! — он скинул его руки. — Я даже не люблю её!       Хёнджин отрывисто вздохнул, словно испугался того, насколько громко крикнул. Отец и сын замерли по разные стороны.       — Любишь другую? — вкрадчиво спросил консул. — Женись на ней, чёрт с ним, с обещанием.       Стул визгливо скрипнул. Упал на паркет, следом — глухой удар. Хёнджин подскочил к отцу, что кряхтел от боли.       — Папа́? — его голос дрожал. — Папа, ты-       — Всё в порядке, подними… Голова закружилась.       Хёнджин послушался, поставил всё на место, затем помог отцу взобраться на сиденье. Он тяжело дышал, распространяя вокруг себя странный кислый запах.       — Давай останемся, — Хёнджин положил руки ему на колени. — Как только появятся слухи, как только найдут ещё жертву — мы тотчас соберём вещи и сделаем, как ты прикажешь, обещаю!       Отец вздохнул.       — Хёнджин…       Рыжие локоны просочились сквозь его пальцы. Феликс прижался носом к щели между дверным полотном и коробкой, втягивал ноты пионов, и горного мёда, и-и чего-то ещё. Голос отца поник:       — Наверно, я не должен говорить тебе это. Но у меня есть глаза и я вижу. Вижу, как на тебя смотрят: благоговейно, до отупения восхищённо, по-животному жадно — юные девушки, замужние дамы, юноши, мужчины — да, и мужчины! Даже священник, читая проповедь, поглядывает на тебя. Иногда я сам не верю, что породил нечто столь совершенное… Хёнджин, — Он вытер слезинку с его щеки. — убийца не остановится, пока не заполучит тебя.       Солёные дорожки на бледных щеках подсыхали.       — Ты ошибаешься.       Хёнджин вскочил на ноги и бросился по лестнице наверх. Но когда он влетел в комнату — застал только распахнутое окно с раздувающимся белым тюлем.       В Грасе Бога пока не было.