Парфюмер

      Вода текла по лицу, просочилась под одежду, хлюпала в ботинках. Ноябрьский дождь застал их посреди улицы. Люди разбегались по домам и кабакам, а до усадьбы консула было на несколько кварталов больше, чем до жилища Феликса.       Хёнджин схватил за руку. Золотой смех лился из него, он оборачивался, а Феликс бежал, как в последний раз, шлёпал по лужам хромыми ножками. Лёгкие покалывало изнутри, каждый вдох обжигал стенку горла, но Феликсу тоже хотелось смеяться. Он ещё не смеялся.       Звякнул ключом, толкнул дверь. Темно, холодно и сухо. Феликс бесцеремонно стянул вымокшую рубашку через голову, отжал, расстегнул штаны. Дуновение прошлось по влажной коже. Хёнджин застыл на пороге, уставился на полностью обнажённого Феликса. У ног собиралась лужица.       — Заболеешь, — парфюмер шагнул к нему.       Захлопнул дверь, чтоб не сквозило. Нет уж, Хёнджин умрёт от его ласковой руки, а не от какой-то простуды. Нашёл себе сухую одежду, разжёг очаг, привязал верёвку для белья… Хёнджин негнущимися пальцами потянул за тесёмку. Расслабил шнуровку, расстегнул пуговицы, скатал с голени белые чулки.       — М-м, Феликс? — непривычно тихо окликнул Хёнджин.       Парфюмер отозвался. Взял мокрую одежду и повесил над разгоревшимся пламенем, что отбрасывало оранжевые отсветы. Комната наполнилась запахом осиновых дров и огня, но ещё глубиной амбры, силой кедра, игривостью яблочной пыльцы, цветом лилий, свежестью моря… короче, Хёнджином. Он вспыхивал своим запахом, как взмывает костёр от капли жира.       Жалобно звякнули медные воронки. Феликс обернулся. Хёнджин застыл, удерживая от падения крышку короба — в нём хранились одиннадцать душ.       — Что это? — он повернул голову.       Отсветы огня танцевали на его бледной фигуре. Феликс мог бы убить его. Так удобно: все инструменты под рукой, жертва сама пришла, сама разделась…       — Эссенции, — спокойно ответил парфюмер. — Я сочиняю духи.       И он даже не соврал. Снял с кровати одеяло и протянул Хёнджину — тот плотно закутался. Феликс закрыл короб и убрал подальше.       Они забрались на постель с ногами и смотрели на огонь, слишком уставшие: глаза закрывались, тяжелая голова тянулась к чужому плечу. Феликс сделал это. Положил свою капустушку на Хёнджина, и касался его бедром, пускай и сквозь одеяло. В секунду осознания захотелось отпрянуть, извиниться, но парфюмер заставил себя ничего не делать. Сердце колотилось, в ожидании самого худшего. Хёнджин сладко зевнул и тоже склонил голову.       — Кажется, дождь будет идти до утра, — шепнул Феликс со скрытой надеждой.       — Ага, — сонно протянул его гость.       — Укладывайтесь спать, Господин.       Хёнджин отстранился, прошёлся по Феликсу изучающим взглядом.       — Где же будешь спать ты? — он словно пригвоздил им к себе.       — На полу, конечно!       Парфюмер встал с кровати, начал собирать по комнате вещи для самодельной постели: мешок душистых трав, подбитая толстая куртка…       — Ложись со мной.       Обернулся. Хёнджин растянулся на кровати: одеяло сползло ниже талии, едва прикрывая подвздошную кость, и повторяло изгибы тела. Парфюмер почему-то представил, что так же он будет лежать мёртвым. Тряхнул головой. Хёнджин будто играл с ним в игру, правила которой Феликс никак не мог уловить.       — Ладно.       Он лег рядом прямо в одежде, лицом к огню. Хёнджин прижался к его спине грудью, обнял рукой. Феликс не возражал. Он наслаждался каждым вдохом, глядя на догорающие угли, пока веки не опустились, и парфюмер не уснул.       Утром Хёнджин ни во что не играл. Вёл себя как обычно, что в сухой одежде, что без неё, и Феликс почти решил, что ему вчера показалось. Что ему вообще всё это показалось. Но вещи сохли на верёвке, улица пахла сыростью, очаг — огнём, а кровать — Хёнджином. Он засобирался домой.       — Увидимся? — вырвалось из Феликса, когда гость взялся за дверную ручку.       — Конечно, — он задержался взглядом на парфюмере. — Странно, что ты не попытался меня…– он покраснел и поджал губы. — Я хочу сказать, обычно все только этого и хотят.       «Чего этого?» — Феликс склонил голову на бок, как кот. Хёнджин неловко рассмеялся, отвернулся, затем в два шага оказался рядом. Коснулся тёплыми губами лба.       — Не бери в голову, Феликс.       Широко улыбнулся — окончательно запутал.       На ум почему-то приходила проститутка. Та самая, которой парфюмер заплатил, чтобы обмотать в полотна с жиром и снять запах. «Да брось, ты с этого просто кончаешь, так?». Феликс не знал, что такое «кончаешь».

***

      Это чувство было тёплым, волнующим, хрупким, словно дрожание огонька свечи, и чистым, наивным, каким-то почти детским, как первичный восторг, что слишком уж затянулся. Как если бы в восторге (сера и селитра, желтые сливы, улица Марэ и рыжая девушка) было больше чёрного перца или уда. И хотя бы шесть капель Хёнджина.       Он развалился на стуле в пол оборота, как позволял себе только рядом с Феликсом, и уплетал пирожные с кремом. Белый шматок остался на нижней губе.       — Вот здесь, — Феликс показал на себе.       Он держал точно такое же пирожное обеими руками, но пока не попробовал. Слишком внимательно смотрел, как Хёнджин ест. Тот вытер губу большим пальцем. Внутри нечто дрогнуло.       — Твоя очередь, — он кивнул на сладость.       Феликс никогда не ел ничего подобного, но узнал запах ещё на подходе к дому Второго Консула. Откусил. Рот тут же связало просто убийственной сладостью, от неё першило в горле. Феликс схватил у Хёнджина фарфоровую чашку и хлебнул кофе. Впервые. Сладость смешалась с едкой горечью, пробрала до черепушки.       Феликс зажмурился, проглотил. У Хёнджина от улыбки порозовели щёки и слёзы скопились в уголках. Он вдруг перегнулся через стол и поддел Феликсу кончик носа. Тот был в креме.       Сердце ёкнуло. А затем вдруг затрепыхалось, будто на веревочке. Феликс готов был откусить сладкую мерзость ещё раз.       — Как ты их назовёшь, свои духи? — Хёнджин долил кофе в единственную чашку. Феликс слизнул остатки пирожного из-за щеки. В его мире запахи стояли выше слов и выражали куда больше, так каким образом название могло выразить суть запаха? Он непонимающе моргал на Хёнджина. — У всякого аромата должно быть название.       — Вроде «Амур и Психея»? — Феликс фыркнул, закатил глаза. И прежде чем презрение к аромату выразилось в слова — оно потухло. Аромат был так себе, но к названию это не имело отношения. Он покраснел. — Не выдумаю такое.       «Я даже не знаю, кто они были» — Феликс отложил пирожное и отодвинул. Словно в ответ на его мысли, Хёнджин спросил:       — Слышал легенду об Амуре и Психее?       Парфюмер вздрогнул и скруглил плечи.       — У меня плохо, — Он заставил себя выпрямиться. — с легендами.       — Почему же?       — Мэтр рассказал одну, я не понял, и он обозвал меня тупицей.       Хёнджин тяжело вздохнул.       — Люди быстро судят, — он подался вперёд, — и ещё быстрее — сдаются. Так слушай:       У одного греческого царя были три дочери, из которых красивее всех была младшая — Психея. Слава о её красоте прошла по всей земле, и многие приезжали в царство полюбоваться ею. Психею даже стали почитать, забыв богиню любви и красоты — Афродиту.       — Ещё одну богиню?       — О, католический бог не единственный! У греков их было как звёзд на небе, я тебе расскажу… Так вот, Афродита оскорбилась и решила в отместку погубить Психею. Богиня велела своему сыну Амуру привить царевне любовь к самому отверженному, безобразному и жалкому из людей. Тем часом, Психея чувствовала себя очень несчастной оттого, что все любовались ею как бездушной красотой и никто не любил её по-настоящему и не звал замуж.       В горе обратился её отец к провидцу. Тот ответил, что Психею, одетую в погребальные одежды, должно отвести на скалу для брака с ужасным чудовищем. Несчастный отец привёл Психею в указанное место и оставил одну.       Вдруг дуновение ветра перенесло её в чудесный дворец, населённый бесплотными духами, и она стала женой незримого существа, навещавшего её лишь ночью. Блаженная жизнь Психеи, однако, продолжалась недолго: завистливые сёстры, узнав о её благополучии, решили извести её. Они хитростью добились того, что Психея нарушила данное супругу обещание — не узнавать кто он. Сёстры нашептали, что её муж — чудовище, и убедили её, чтобы она подстерегла его во время сна и убила.       Дождавшись ночи, Психея…       Кончик носа скривился. Феликс ни с чем не спутал бы этот запах.       — Твой отец идёт.       Хёнджин завертел головой, вскочил со стула.       — Прячься, скорее, — он распахнул створки шкафа.       Феликс забрался под висящие там наряды. Он оставался спокоен, ведь запаха человека на нём не было. Однажды в приюте его позвали играть в прятки, и никто за полдня не смог его найти, пока Феликс сам не вышел. «Либо они просто не хотели искать».       — Хёнджин? — дверь приглушала голос. — Ты там один?       — Да, папа́, — бодро отозвался он и нажал на ручку.       По правде говоря, Феликса не должно было здесь быть. Как и вчера, и позавчера, и в Сочельник.       — Уверен? — отец бесцеремонно отодвинул Хёнджина, проходя в комнату.       Медленно обвёл её взглядом. Бросился к расписной ширме, сдвинул — никого. Упал на колени, пригнулся к полу — под кроватью тоже пусто.       — Знаешь, слишком спокойно нынче в городе, — он отряхнулся. — Я бы сказал — подозрительно спокойно.       Господин прошёл вдоль стены — его сосредоточенное лицо просвечивало сквозь мелкую решётку фасадов — встал сбоку. Осмотрел комнату с иного ракурса. Распахнул створку шкафа.       — Хватит! — вспылил Хёнджин. — Хватит врываться в мои покои, копаться в гардеробе, — он поправил ширму и захлопнул дверцу. — Тем более что убийства несколько месяцев как прекратились. Это похоже на паранойю! — Хёнджин приводил комнату в порядок резкими движениями, пока запал не кончился. — Папа́, я не узнаю тебя…       Он плавно подошёл к нему и взял за руку.       — Ты прав, я… кое-что изменилось. — Миазмы выходили из его рта от каждого слова. Дрожь прошла по позвоночнику от мысли, что Хёнджин дышит этим. — И теперь я волнуюсь за тебя ещё больше. Ты мой единственный сын, мой наследник!       Отец взял его за плечи и встряхнул. Хёнджин обнял его локти, успокаивая.       — Папа́, но ведь вы ещё достаточно молоды, чтобы снова жениться, завести детей…       — Ох, Хёнджин, — он не спеша прижал его к себе.       Они стояли так некоторое время. Затем хозяин дома разорвал объятия и, как ни в чём ни бывало, удалился, пожелав хорошего дня. Хёнджин застыл посреди комнаты. Подскочил на месте, когда Феликс выбрался из шкафа.       Парфюмер всё понимал. И не знал, стоит ли сказать Хёнджину, предупредить его. «Как объяснить? Нет, нельзя, нельзя рассказывать, что у людей есть запах». Ведь Второй Консул почти обо всём догадался, а стоит Хёнджину по наивности спросить, чувствует ли папа аромат других людей — головоломка сложится.       И Феликс продолжал наблюдать, а Хёнджин не имел ни о чём ни малейшего понятия.       Это чувство было колючим, жарким, липким, словно смола на пальцах, и жестоким, непреклонным, как удар палача, что вызывало ухмылку. Феликсу приятно было красть время Хёнджина. До покалывания в кончиках пальцев и дрожи по позвоночнику приятно, что из всех созданий он выбирал его. Раз за разом. День за днём — его. Только это время вместе заставляло чувствовать себя особенным.       Парфюмер знал — Хёнджин пожалеет. Что вместо отца он тратил часы на убийцу, мерзавца, бесчеловечного выродка, проклятое дьявольское отребье, на последнего из последних законченных ублюдков (или как там ещё его назвал епископ). И Феликсу было так всё равно, что Хёнджин пожалеет…       Только если он не умрёт раньше.

***

      Феликс убеждал себя, что ещё не время. Ни в декабре, когда выжимали девичье масло из оливок, ни в январе, когда перегоняли вино в спирт. В конце февраля цвели фиалки.       Хёнджин хорошел с каждым днём. И парфюмер всё ждал, когда же это прекратится, когда же запах достигнет своего апофеоза, задержится на этом плато — там он его и соберёт. Но красота Хёнджина казалась бесконечной. Феликс стоял на пороге и комкал в руках платок.       — Двенадцать горшков фиалковой помады закатал.       — Замечательно, — бросил Хёнджин, не отрываясь от бумаг.       — И я перегнал в эссенции те, старые.       — Спасибо, Феликс, — он нахмурился, разбирая записи.       — И-и я…       Хёнджин оторвался от учётных книг. Пронизывал грудь одним своим существованием, и Феликс не мог шелохнуться. Сглотнул. Слова вертелись на кончике языка, но он не знал их. Заставил себя развернуться к лестнице. Сделать шаг.       За этот шаг ему успело подуматься, что он обманулся. Что Хёнджину он нужен лишь с какой-то целью, для некого дела, что может у Феликса есть нечто, чем бы он хотел обладать, как парфюмер желал его запах. Ведь все люди использовали его. Или же… или же Хёнджин думал, что Феликс ему чем-то поможет, и притворялся. И когда подошва ударила ступень — парфюмер почти убедил себя в этом.       — Подожди.       Феликс обернулся. Стряхнул зачатки разочарования во всём, что утратило бы вес, не окликни его Хёнджин. Он отложил записи, сцепил пальцы домиком.       — Это ведь ты сочинил за Бальдини все духи?       Кивок. Улыбка расплылась на аристократичном лице быстро, как кровь.       — Садись, — он указал кивком на кресло с изогнутыми ножками.       Оно пахло красным деревом, крашеными атласными нитями, немного — медными заклёпками — в общем, как самое дорогое кресло, что принимало его парфюмерский зад. Он опустился, и оно показалось огромным. Покосился на Хёнджина.       Черт его знает, почему его глаза блестели.       Они могли блестеть от фантазий о будущей наживе, от азарта в ожидании грязной сплетни, от холодного расчёта, что сейчас подтвердится… Но Феликс хотел, чтобы Хёнджин его послушал.       И он рассказал ему. Как варварски смешал мэтру духи, как он учил его прилично обращаться с инструментами и сохранять запахи, как Феликс свалился с неизвестной болезнью. Как он сочинил сотни формул в обмен на грамоту подмастерья, рюкзак, вторую рубашку, конскую попону, двадцать пять франков и кольцо колбасы. Феликс завладел вниманием Хёнджина. Спина выпрямилась, пальцы больше не цеплялись за обитые ручки, а чинно лежали. Глаза Хёнджина блестели ещё ярче, блестели незнакомо.       — Невероятно, — выдохнул он, откидываясь на мягкую спинку. Молчал, словно укладывал по полочкам рассказ парфюмера. Смотрел, как мученик с фрески. — Ты гений, ты знаешь?       Феликс даже не знал, кто такой «гений». Это слово было похоже на имя очередного греческого бога, о которых Хёнджин ему читал.       Его взгляд потяжелел. Феликс помнил этот взгляд, но ещё он узнал его: солома, льняные рубашки, лаванда…сожаление.       — А я красивый… и ничего более.       — Нет. — Он бросился навстречу, высунулся как птица из гнезда.       Не заметил, как вскочил на кресло с ногами, поставил колено на стол, лишь бы дотянуться до Хёнджина. Феликс коснулся его щеки так же, как он касался парфюмера (он смог дотронуться до его щеки). А теперь нужно было сказать нечто правильное, но он никогда не знал, что правильно. Сердце стучало в глотке, а на его месте — распирающее тепло. Феликс смотрел во влажные глаза Хёнджина и позволил словам литься через край.       — Ты добрый, самый добрый на свете, ты один меня принимаешь… Ты ангел!       Хёнджин улыбнулся, шмыгнув носом. Прошептал:       — Спасибо. — Он накрыл ладонь Феликса своей. Рассыпался надтреснутым смехом. — Большинство ценят красоту выше таланта, и куда выше доброты. Хорошо, что ты не такой.       Парфюмер уверенно кивнул. То, что он не как все, было ясно ему всегда. Но впервые быть другим оказалось правильно. Феликс слез со стола, отряхнул обивку кресла, но не спешил садиться в него снова. Кивнул на раскиданные записи.       — Раньше вы читали другие книги.       — Да, труды Дидро, Руссо и Вольтера, — он устало откинулся на спинку кресла. — Знаешь, папа́ всегда говорил, что хочет двоих сыновей и дочку: один сын продолжит его дело, другой станет юристом в парламенте Экса, а дочь породнит наше семейство со знатью… Я думал, что я сын-юрист, — Хёнджин отбросил записи и не подшитые страницы раскинулись веером.       Феликс смотрел на них, как на китайскую грамоту.       — Но ты ведь даже запахи не чувствуешь, как ты?..       — Да, — уронил он с некой обречённостью. — И, если об этом узнают все — они непременно воспользуются. Феликс, — во взгляде, что Хёнджин на него поднял, читалось крупными буквами «спаси меня». — Я ни черта не понимаю в парфюмерии.       — Я понимаю.       Феликс ни секунды не думал, в чём его выгода, не используют ли его, для чего ему помогать Хёнджину, если он его убьёт. Слова вылетели, как выдох.       — Только, — он покосился на бумажки, исписанные с двух сторон, куснул уголок рта, — я читаю плохо очень.       Хёнджин сдерживал улыбку.       — Ты научишься. А пока я буду делать это за тебя.       Он зажёг несколько свечей. Они весь вечер разбирали договоры с поставщиками, цены на сырьё и пытались вынюхать спрос на те или иные ароматы: что стоит продать сейчас же, что придержать, чем можно пожертвовать и перегнать в эссенции, чтобы не занимать место на складе. Хёнджин повернулся полубоком. Феликс с ногами залез на кресло, облокотился на стол и подпирал щёки.       — А кто такой гений?       За окном совсем стемнело, и только плывущие свечи играли на лице Хёнджина. Рыжие волосы сияли.       — Очень талантливый человек, — он прошёлся по нему одним из своих невыразимых взглядов. Тем, от которого становилось жарко. — Уже поздно.       Феликс давно усвоил, что это значит. Он спустился на пол и попрощался, как с господином. Хёнджин снова окликнул его у двери. Феликс снова не хотел от него уходить.       — Я не ангел, — его сияющая золотом фигура в темноте казалась спустившейся с небес. — Ангелы безгрешны, а за мной один грех точно есть.       Прощальный вдох. Лилии за мочкой уха, пионы — в волосах, на запястьях — заснеженные ландыши с мелом. Феликс назовёт себя грешником, если растратит такой бесподобный аромат зря.       — Мне не важно, — он прикрыл дверь.

***

      Феликс ждал подвоха. Все, кто осознавал его способности, старались их использовать. Но дни текли как обычно: подмастерье выполнял лишь ту работу, что от него требовалась, вечерами помогал Хёнджину с работой или читал вслух его книги, ходил в церковь, и в общем-то делал, что хотел. Феликс просто был — и этого Хёнджину оказалось достаточно.       Парфюмер развалился на мягком восточном ковре перед его кроватью. Хёнджин занимался своей вечерней рутиной.       — …Сизиф выдал речному богу Азопу, где Зевс держит его дочь. Но взамен потребовал создать полноводный источник, способный напоить весь город, в акропо́ле Коринфа.       — Акро́поле, — поправил Хёнджин.       — акро́поле Коринфа, — покорно исправил Феликс и продолжил: — В наказание за предательство Зевс приказал заточить Сизифа в Подземном Царстве и послал по его душу воплощение смерти — Танатоса. Почувствовал Сизиф приближение божества. Когда Танатос явился к нему, чтобы спровадить на тот свет, герой попросил его показать, как же работают Зевсовы оковы — и обманом заключил в них Танатоса.       Как только сомкнулись они на его руках — в миг перестали умирать люди на земле. Ни один пленник не мог быть казнён и ни один враг — повержен…       Феликс читал и думал, что и сам мог бы быть богом. Мифы пробуждали в нём эмоции, а уже они вытаскивали из сознания запахи, и после его гениальный парфюмерский разум возводил из них целые декорации под каждую сцену, присваивал персонажам их пахучие души, как если бы в театре был художник по ароматам. Тысячи из них проносились перед его носом, пока он листал страницы. «Феликс, бог ароматов».       История хитрого Сизифа подходила к концу и мало отозвалась парфюмеру, но:       — Невыносимо! — он рухнул лбом в ковёр. — Почему тут не написано, какой это был камень? Мшистый старый камень, или нагретый солнцем камень, или прибрежный солёный камень, или?..       — Ну ты сам можешь представить, какой это был камень, если тебе так важно, — Хёнджин вытянул ленту, что стягивала его волосы.       «Конечно важно! Они пахнут совершенно…» — Феликс прикусил щеку. Нельзя говорить об этом Хёнджину. Парфюмер поднял на него глаза.       На днях Феликс шёл по рынку и унюхал высочайшего качества говяжий жир, долго торговался, а продавец согласился уступить, если он возьмёт и немного свиного. Как раз на помаду. Грешно было бы упускать такую выгоду, так что Феликс купил.       Он решил, какой это будет камень: тот, что вынули из вулкана, чтобы появилась пещера.       Хёнджин шершаво проводил по волосам щёткой, сидя на кровати. Феликс буравил его затылок, следил за движением массивной инкрустированной рукояти. «Уже май». Глоток сухо прокатился по горлу. Пальцы мелко подрагивали, но сил схватиться за книгу, что лежала перед носом, совсем не было. Взгляд приклеился к расчёске: медленно вниз и сразу вверх, вниз и вверх, вниз-вверх.       Она легла на круглый столик, тупая рукоять торчала с края. Хёнджин скрылся за ширмой. Ноздри раздувались. Кожа чесалась, и хотелось разодрать руки в кровь, но Феликс знал — это бы его не избавило. Он так долго шёл к-       — Я иду мыться. — Хёнджин выглянул из-за ширмы.       Осмысление его слов заняло несколько дольше. Показалось, что он хотел сказать что-то кроме того, что он идёт мыться.       — Ладно, — ответил Феликс и сглотнул.       Взгляд упёрся в босые ступни с розовыми пятками, как у младенцев. Поднялся выше по длинным ногам, пока они не скрылись за лазурным шелком халата.       — Ты, — Хёнджин крутил завязки на груди. — можешь пойти со мной.       Шея начала затекать, а Феликс не отрываясь смотрел в его глаза. Встал, напрягая дубовые мышцы, перешагнул через открытую книгу, хромал за Хёнджином, как крысёныш за крысоловом.       Влажное тепло осело на лице. Бежевый мраморный пол слегка скользил под ногами. Хёнджин в несколько шагов оказался перед напольным зеркалом, повесил на него халат и скорее прыгнул в овальную ванну.       Феликс вдруг ощутил себя глупо. Его одежда была слишком грязной, он весь был слишком грязным для этого места. Парфюмер снял её, но не знал, куда положить: сверху шелковой накидки — испачкает, на пол — промокнет…       — Закрой дверь, — голос Хёнджина разошёлся эхом, — заболеешь.       Он улыбнулся и спустился глубже в воду. Феликс, что всё ещё держал ком своей одежды в руке, выбросил её за порог и захлопнул путь отступления. Сел на борт купальни.       Там лежал брусок мыла без запаха. Конечно, оно всё ещё пахло оливковым маслом и солёной золой, но не пошлой розой или фиалкой, ведь Феликс сам его сварил, чтобы ничто не перебивало Хёнджина.       Он погрузился полностью, медные волосы колыхались на поверхности. Вынырнул. Пряди волнами налипли ему на лицо. Феликс покраснел и окунул в воду брусок. Намылил Хёнджину голову.       Парфюмер уже убивал в ванной. Это было неудобно: полотна тогда пришлось взять с собой, и жир от тепла и влаги несколько поплыл, не сохранив нужную под человеческое тело форму. А тело, голое и остриженное, он оставил в чане с остывшей водой…       Хёнджин зашипел. Произнёс нараспев:       — Нежнее…       Феликс кинул виноватый взгляд.       — Простите, го-       — Хёнджин, — перебил он, перехватив его взор. — Я такой же человек, просто богаче.       Феликс усмехнулся: ни один из них не был просто человеком.       — Хорошо.       — Хорошо? — его вопрос отскочил от бежевых стен. — Тогда забирайся. — Хёнджин подбородком указал на воду. Под его выжидающим взглядом Феликс не мог двигаться. — Залазь ко мне.       Он отложил мыло. Крохотными шагами прошёл к противоположному краю ванны. Вода обжигала кожу, и голени покалывало. Феликс сел, подтянув острые коленки к груди, свернул плечи. Очертания ног расплывались под водой.       — А теперь скажи моё имя, — шепот Хёнджина звенел в тишине купальни, пробирал теплом до дрожи. — Ты так редко зовёшь меня по имени.       — Хе… Хёнджин, — выдавил парфюмер и пригнул голову ниже.       Пар обдал щёки. Они с Хёнджином занимались чем-то непонятным и определённо неправильным, но ему это, кажется, нравилось.       Он вытянул ногу и погладил стопу Феликса. Тот мог лишь изредка вскидывать на него взгляд и снова опускать его вниз, туда, где они соприкасались. Хёнджин вдруг приблизился, окатив волной. Поднял Феликсу подбородок.       Тяжелый выдох долетел до губ.       — Ныряй. Хочу помыть тебе голову.       Феликс послушался. Капли струились по векам, брусок елозил по макушке, затем сменился тонкими пальцами в волосах. Блаженство дрожало меж сомкнутых губ. Парфюмер схватился за борт и распахнул глаза.       — Приятно, да? — Хёнджин оставался спокоен.       Плечи расслабились. Феликс просто сидел и смотрел на господина, обняв коленки и почти не моргая, даже когда мыльная вода щипала. Ополоснул лицо. Взял мочалку, вспенил, и провёл по груди Хёнджина. Тот горячо взглянул и поцеловал в лоб.       Парфюмер проходился по изящным рукам, плечам, талии, перебирал в уме слова, что подошли бы под то, чем они вдвоём занимались. Не «мылись». Даже Феликс понимал, что они не просто принимают ванну. Когда он спустился к бледным ногам Хёнджина, а после и он к его загорелым и покрытым всяческими следами — парфюмер отыскал слово. «Забота».       Хёнджин окунулся и вылез. Феликс тоже — вода уже считай остыла. Его завернули в слегка отсыревшее полотенце и обтёрли. Стало всё равно, что это неправильно. Феликсу было приятно касаться Хёнджина, когда он касался его, когда он говорил и смеялся, когда выжимал мокрые волосы, когда дышал… «Приятно просто быть с Хёнджином».       Он играл с ним в непонятную игру, но Феликсу она нравилась.       Голубой халат лёг на белые плечи. Феликс отшатнулся. Он увидел в зеркале Хёнджина, а рядом с ним — человека пониже. Тот смотрел чуть исподлобья, одно его плечо казалось слегка выше другого, ключицы выпирали так, будто сейчас вывалятся, а всё тело было поджарым, как у борзой. Феликс чуть наклонил голову, и человек наклонил голову. И до него дошло.       — Никогда не видел в зеркало…       И Феликс подошёл ближе к этому человеку. Медовая кожа вся в шрамах: полосы на руках — от побоев в дубильне, вечные синяки на выпирающих рёбрах, расползающиеся пятна — ожоги от ядовитых веществ, маленькие черные за ушами — от неизвестной формы оспы. Лицо сплошь покрывали веснушки.       Он поднял руки и ощупал свой нос кнопкой. Большие черные глаза блеснули.       Хёнджин положил руку ему на плечо. Окутало шипровым теплом, утонченностью орхидеи, глубиной стиракса, сладостью тёмных слив, прочностью цибетина и мускуса… Кожа Хёнджина была бархатной, как лепесток жасмина. Жизнь обрушивала на Феликса все испытания, а его они даже не касались.       Нежные пальцы мурашками спустились по лопаткам. Вдох сорвался, как фальшивая нота, и два уголька приложили к груди и в низ живота, словно ещё одно наказание. Феликс хлопнул ресницами на Хёнджина в зеркале, на настоящего.       — Ты такой красивый…       — Ну наконец-то! — усмехнулся Хёнджин. — Уже думал, что я не в твоём вкусе.       Феликс говорил очень тихо, как в храме:       — В моём.       Хёнджин был в его вкусе, в его лёгких, в его мыслях… Он убрал влажную прядь Феликса за ухо, погладил щёку, и тот потёрся, как котёнок. Хёнджин не выдохнул. Только накрыл облаком своего запаха, как бурей.       Феликс не мог говорить. Каждый глоток воздуха — будто вырванный из-под толщи воды. Кожа зудела, пальцы покалывало от необходимости сделать что-то. Но Феликс даже не мог представить, что. Чем дольше он стоял обнажённый рядом с Хёнджином, чем нежнее тот касался его — тем сильнее Феликс мучился.       Казалось — он сгорит. Оплавится к ногам Хёнджина и больше не встанет. Феликс уже не мог пошевелиться — только смотрел огромными глазами, как туманный взгляд Хёнджина скользит по его лицу, острым ключицам, натруженному телу… Как он облизывает неклубничные губы.       — Ты тоже красивый.       «Нет». Спину кольнуло под лопаткой, а грудь прошило такой болью, словно из неё торчало копьё. Феликс знал, что это неправда. Он выглядел рядовым человеком своего времени, и даже если искусно накрасить его и приодеть — он мог рассчитывать лишь на «милого». Он был самым обычным, не считая своего таланта.       И Феликс не понимал, зачем Хёнджин соврал ему.       Чудовищным усилием воли парфюмер перевёл взгляд на дверь. Дёрнулся к ней, так тяжело, будто стоял по колено в смоле. Толкнул плечом, чуть не поскользнулся. Он не слышал Хёнджина.       Подхватил штаны, натянул на ходу, сдёрнул с ширмы нечто белое. Короткий путь до окна занял чертовски много, но вот руки схватились за раму. Стопы подтянулись к груди. Оттолкнулись. Феликс полетел вниз со второго этажа.       Прохладный воздух — как оплеуха. Несколько вдохов парфюмер приходил в себя. Натянул белую рубашку (это оказалась рубашка) и побежал сквозь сад прочь отсюда. Даже когда каменный забор, увитый плющом, остался позади — Феликс бежал. По ощущениям он переставлял ноги так медленно, словно его привязали к Хёнджину за пояс. Тот словно был всё ещё рядом.       Спустя несколько кварталов Феликс заставил себя остановиться. Обернулся — Хёнжин не последовал за ним — но его запах был ещё слишком сильным.       — Эй, милок, не заблудился? — спросила уличная торговка.       Феликс покрутился на месте — позади него только каменный дом. Обращались к нему самому.       — Н-нет.       Когда торговка прошла мимо, он поднёс руку к носу, вдохнул. Обмер. Феликс пах Хёнджином. На запястье, и в сгибе локтя, и даже под мышками. Он утащил его рубашку, он отмокал с ним в одной воде, он тёрся его мочалкой и Хёнджин своими руками мыл его голову. Приятное покалывание спустилось по спине, плечи распрямились. Феликс ухмыльнулся и вышел в ночной город.       Люди никогда не расступались перед ним, не прижимали локти и плечи, не смотрели ему в глаза. Феликс поставил впереди себя точку, и вдруг все начали замечать, куда он направляется, и убираться с его пути. Здоровый дядька катил тележку, и парфюмер наткнулся на неё.       — Извините, — мужчина кивнул ему.       Руки покрылись гусиной кожей. Феликс специально задел тележку, а перед ним извинились. От радости он влез в очередь и без возражений купил леденец на палочке. Он шёл по ночной улице, полной людей, и они совершенно его не боялись. Феликс тоже больше их не боялся.       «Какой хорошенький» — раздалось откуда-то сверху. Парфюмер поднял глаза: на балкончике стояли две куртизанки в ярких платьях и с распущенными волосами. Они радостно взвизгнули, когда заметили его взгляд.       — Эй, красавчик, заходи к нам! — одна из них свесилась с балкона, и грудь почти вываливалась из глубокого декольте. — Для тебя будет скидка.       — Сейчас не могу, в другой раз, — Феликс смущенно улыбнулся им.       Он шёл дальше, мимо шумных кабаков: столы выставили на улице, мужчины облепили их, как мухи, текла всякая брага, пахло сушеной рыбой, соленьями, вяленым мясом и потом. Парфюмер прошёл в опасной близости: эти люди напоминали ему жестокого хозяина дубильни.       — Дружище, не хочешь выпить? — пузатый детина сидел, широко расставив ноги.       Феликс приблизился: стол весь заставили огромными кружками разной наполненности.       — Если выпьешь вот эту до дна — я угощаю, а ежели нет — ты платишь за две. Идёт?       — Идёт.       Деревянная кружка была больше двух ладоней Феликса в высоту. Он не мог обхватить её рукой, но поднёс ко рту и влил в себя залпом, почти не почувствовав ячменного вкуса. Ударил об стол. Выпивохи азартно загомонили.       — Ещё по одной?       — Не слушай! — крикнули с заднего ряда. — Он так уже сколько народу обобрал!       Феликс вытер пенные усы и попрощался. Ночь стояла чудесная, и огни сияли так ярко, и в голове было столь легко. Толпа несла парфюмера вперёд, и он шёл с ними, в ней, так просто став её частью. И частью примечательной.       Людским потоком его вывело на площадь: уличные музыканты играли слегка вразнобой, посередине развели большой костёр, юноши и девушки танцевали вокруг него, а другие глазели в тени. Феликс почуял знакомый аромат.       Тонкий, кристально чистый, как роса, невесомый, словно ландыши и такой простой. Парфюмер расплылся в довольной ухмылке, когда взглядом нашёл её. Невесту Хёнджина.       Она плясала вместе со всеми, одетая как служанка, тугие кудряшки подпрыгивали от каждого движения. Пары пронеслись мимо парфюмера и разошлись по краям круга. Этот танец закончился.       Невеста Хёнджина приклеилась взглядом к Феликсу. Поправила волосы. Металлическая струна снова натянулась внутри, руки налились силой. Парфюмер почти забыл это чувство. Заиграла новая мелодия.       Феликс вошёл в круг. Она последовала за ним. Через несколько движений жертва оказалась в руках парфюмера.       — Не видела тебя раньше, — она благопристойно опустила взгляд.       «Какая ирония». Феликс, следуя танцу, обернул её вокруг своей оси.       — Приехал недавно, — (хлопок, шаг, вдох). — На розы.       Они ненадолго поменялись партнёрами.       — И что же будешь делать, когда они отцветут?       Другой юноша положил руку девушке на талию и притянул к себе, Феликс повторил, и партнёрша миленько хихикнула. Огонь проложил жесткие тени на лице парфюмера.       — Не все розы в Грасе отцветают.       Жертва скромно улыбнулась и порозовела щеками, а после танца не отпустила его руки. Они вошли в круг ещё трижды, пока не пробило двенадцать, а затем она согласилась пройтись с Феликсом до дома, если он «не будет совать в неё ничего». Парфюмер так и не нарушил её условие.       Феликс хотел, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. Хотел навсегда остаться Хёнджином.