Парфюмер

      Грас был огромным клубком запахов: запутанным, переменчивым — и всё же была некоторая основная тема его аромата, определённые константы, что делали этот клубок узнаваемым. В то утро из него вытянули ниточку.       Феликс почувствовал это сразу, как проснулся. Нет! Он проснулся, потому что почувствовал — чего-то не хватает. Нечто до боли знакомое, такое же привычное, как день и ночь, и такое же постоянное — исчезло. Парфюмер скорее оделся и вышел на улицу. Один шаг за порог — и из груди тоже словно вытянули и оборвали ниточку.       Слёзы набухли в уголках глаз. Его Хёнджин мёртв. Его Хёнджина украли, варварски вырвали с корнем, и он бесславно завял, он навсегда исчез… Феликс не хотел верить своему носу. Сломя голову побежал к дому Второго Консула.       Он ещё хранил запах Хёнджина: перила лестниц, и ковры, и шторы, и простыни — но особняк стоял мертвый, как праздник после ухода гостей. Феликс вдыхал остатки роскоши из распахнутого окна, обрамлённого белыми розами. Обернулся на фонтан, где они часто сидели вместе.       В чаше стоял свежий цветок.       Феликс бросился к нему, упал на колени, достал из воды: к ножке привязали крохотный свёрток. Парфюмер обколол пальцы, но боль не останавливала его. Он развернул записку.

«Мою невесту убили. Отец увозит меня, я не знаю, куда. Он не разрешил даже слугу. P.S. Прости за тот вечер»

      Сердце отпустили, и оно забилось так жадно, так сильно, что рёбра взныли. Его Хёнджин жив. Феликс поднёс записку ближе: она ещё хранила следы его пальцев, она пахла бумагой, чернилами и ним. Парфюмер опустил веки, прижал записку к носу и дышал сквозь неё. Лизнул. А затем в странном порыве положил на язык и, когда она размякла — проглотил.       Феликс открыл глаза — в них отражалась острая решимость. Разум вдруг стал кристально ясным, и, когда парфюмер покинул сад, он чётко знал, что делать.       Заскочив в своё жилище, побросал в вещевой мешок только самое необходимое: полотна, котелок помады, шпатель, ножницы и пестик. Замедлился. Откопал короб ровно там, где спрятал, рукавом стёр тонкий слой пыли. Одиннадцать эссенций звякнули внутри. Феликс поставил к ним двенадцатую. Вынул все пробки, и с точностью дирижёра принялся смешивать композицию совершенной красоты. В этом безупречном букете не хватало только Хёнджина.       Закончив, Феликс положил духи в нагрудный карман и прихватил несколько запасных флаконов. Парфюмер двинулся к главному собору.       И нет, он не решил вдруг покаяться, или помолиться, или поставить свечку за успех своего дела (что было бы иронично). Его интересовало лишь расположение храма. А стоял он в самой высокой точке города.       Там, обдуваемый всеми ветрами, Феликс искал конец своей драгоценной ниточки. Хоть крупиночку, хоть намёк… Ветер подул с запада. Глаза распахнулись, а ноги уже несли к заставе Дю-Кур.       Феликс не замечал ничего на своём пути, и пускай он прорывался вперёд как спущенный с цепи пёс — люди не обращали на него внимания. Пока что. Нечто ударилось в грудь.       Мальчишка охнул: из его рук вывалилась плетёная корзина, полная жёлтых упругих слив. Они прыгали, катились по брусчатке яркими пятнышками, попадали под колёса тележек, прохожие перешагивали через плоды, либо давили их подошвами. А сливы вкусно пахли…       Феликс стоял не в Грасе, а в Париже: грязную улицу слабо освещали фонари и луна, вдалеке взрывались фейерверки, народ пил и гулял в честь годовщины восшествия на престол короля. Носа коснулось нечто ошеломляющее — и тут же потерялось. Но вдруг запах почудился снова. Парфюмер бродил, шатался за ним по городу, пытаясь найти источник столь дивного аромата.       И чем ближе он подбирался, тем отчётливее понимал — это уже не тот запах, что был раньше…       Парфюмер вышел на полупустую площадь. Аромат утончился, очистился, но вместе с тем стал сильнее. Феликс скользнул взглядом по горизонту: источник благоухания должен быть прямо перед ним. Он смотрел на него. Ниспадающие рыжие локоны, бледная шея, широкие плечи, чуть спущенный лазурный халат…       — Пожалуйста, возьмите сливы, у меня ещё много.       Феликс как сомнамбула проковылял к источнику аромата. Догадка подтачивала парфюмера изнутри. Лица ещё не было видно. Он подкрался так близко, что дыхание колыхало закрученные пряди. Дивное создание медленно оборачивалось: скула, кончик носа, ресницы, контур губ… Оно подпрыгнуло на месте.       На Феликса смотрел Хёнджин. Его грудь часто вздымалась от испуга, он изучал парфюмера исподлобья, широко распахнутыми глазами, будто впервые видел. Сухие губы разомкнулись.       — Что тебе нужно? — перебил Хёнджин.       Грудь скрутило тупой болью. Феликс открыл рот, но не мог даже вдохнуть: Хёнджин не узнавал его. Он опустил руку в корзину и взял оттуда несколько желтых плодов, протянул.       — Купишь слив?       Они были незнакомцами, и это ощущалось так неправильно. Хотелось топнуть ногой, и крикнуть, и броситься на землю, колотить по ней, чтобы всё вернули назад. Испарина выступила на лбу и груди.       — Всего одно су.       Парфюмер переводил взгляд с Хёнджина на плоды и обратно, силясь сделать глоток. Феликс знал теперь, что он никогда не причинит ему вреда. И тогда он должен был купить эти чёртовы сливы. Он должен был спросить её имя.       — Сколько за корзину? — Феликс наклонился к мальчишке, что пытался спасти свой товар, тронул за плечо. — Сливы сколько?       Тот ошарашенно вскинул глаза на виновника своих бед. Феликс полез за пазуху, вынул несколько монет и кинул в корзину.       У ворот заставы он застопорился. Дело в том, что из Граса вели две дороги: одна уходила на северо-запад, в Гренобль, другая — на юг, в направлении Кабри. Нос не подсказывал ему ничего. Феликс обратился к стражнику:       — Месьё Второй Консул уехал? Куда?       Привратник потупил взгляд, часто заморгал на него, и махнул рукой на север. Феликс уже подбежал к развилке, как подул ветерок. Хёнджин звал его.       — Точно уехал не на юг? — обернулся парфюмер.       — Я своими глазами видел! А тебе-то что? Зачем? Я сказал на север! — стихали крики стражника, по мере того как Феликс бежал на юг.       Он двигался вперёд на какой-то неведомой силе, ни разу не передохнув, не глотнув воды из ручья. Но по правде говоря — парфюмер даже не устал. К полудню испытал небольшую тревогу, но стоило подняться на горный отрог — он с беглецами оказался на одной высоте. Феликс учуял не только Хёнджина: он учуял и его отца, и их лошадей, и поклажу. Ветер шевелил волосы. Парфюмер посчитал, что точно нагонит их ещё до темноты, и улыбнулся. На ум пришёл миф, где царевна дала возлюбленному клубок, чтобы тот отыскал выход из лабиринта.       В сумерках Феликс ступил на территорию постоялого двора. Там гостили лишь Хёнджин и его отец, да в пристройке жила семья хозяев. В голове порхали мысли, лёгкие, как бабочки, отчего она казалась больше в два раза, а ноги еле переступали к конюшне. Феликс рухнул на сено в углу и провалился в глубокий сон.       Он проснулся так же резко, как заснул. Снаружи стояла темень, либо же постоялый двор загораживал занимающийся рассвет. Феликс потянулся. Прошёл к открытому окну пристройки, влез прямо в спальню хозяев и прошмыгнул мимо их кроватей. Вспомнил, что давно не ел, и стащил из кармана платья хозяйки анисовую лепешку. Дожевав её, Феликс перешагнул через спящего пса и преспокойно поднялся вверх по лестнице.       Две абсолютно одинаковые двери находились друг напротив друга, но спутать их было невозможно: в одной благоухал Хёнджин, в другой пахло болезнью. Латунная ручка не поддалась. «Не такой же его отец дурак». Зато собственную спальню он не закрыл. Парфюмер забрал ключ прямо с ночного столика Второго Консула, а тот сопел, как младенец.       Феликс запер дверь изнутри. Снял мешок вещей с плеч и положил в кресло. Он стоял над спящим Хёнджином, и с каждым вдохом млел, как возносящийся на небеса.       Его словно заново заполняла сама жизнь. Латала раны в чёрной душе. Феликс так привык, так… что уже не мог представить себя без Хёнджина. Парфюмер думал, что властвует над ароматом, что он один не попадёт под его очарование, и не заметил, как тот по кусочку захватил его, влюбил в себя. Или это был не запах? Феликс уже не мог отделить аромат Хёнджина от самого Хёнджина: одно казалось следствием другого и всё вместе было таким прекрасным.       Он лежал на свежих простынях. Холодный рассвет падал из окна на его фигуру, рыжие локоны разметались по подушке, из ворота белой сорочки поднимался, как утренний туман, его райский запах. Ресницы вздрогнули. Хёнджин открыл глаза на Феликса.       — Это сон?       Ноги ослабли, и колени подогнулись, как тряпичные. Парфюмер упал к его кровати. Подхватил свисающую с края руку, провёл носом по коже, прижался к тыльной стороне кисти губами.       — Не сон.       Одеяло распахнулось, взметая благоуханное облако. Хёнджин буквально втащил Феликса на кровать. Тот навис над Хёнджином, весь дрожа. Сонливость улетучилась с его лица, он запустил пальцы парфюмеру в волосы и внимал взглядом, словно всё не мог поверить.       — Феликс, — улыбка озарила его как первый луч солнца, — ты нашёл меня…       Да. От макушки до пальцев ног распирало. Внутри Феликса были силы призвать молнии, разрушить города, он мог весь мир перекроить для Хёнджина. Он бы нашёл его и слепым, и глухим, за океан приплыл к нему и приполз на другой край земли. Феликс бы явился к нему, держа смерть за руку, и Хёнджин стал бы его последним вдохом. Он наклонился к его губам и разделил этот вдох с ним.       Неловко, но жадно; напористо, как хищник; Хёнджин — настойчиво, нежно и до щекотного медленно. Он распробовал его душу.       Спустя десяток таких вдохов сорочку задрали до розовых ареол, вовсе стянули с плеч. Хёнджин простирался перед ним в своём первозданном виде — в своём самом прекрасном виде — и больше ничто не отделяло Феликса от его запаха.       Он провёл носом от колотящейся груди до ямки на животе, и обратно. Хёнджин не смыкал губ — его душа вылетала частыми вздохами. Феликс вкушал его запах, словно нектар богов. Сцеловывал с кожи, слизывал, кусал…       Хёнджин был на его губах, на кончике языка, Хёнджин между его пальцев, цвёл собой, выгибался и пах-пах-пах. Под коленом, и у тазовой косточки, в выемке на ягодице и в рыжих волосках.       Одежда, воняющая дорожной пылью и прелой соломой, оскверняла его запах. Феликс хотел раздеться. Хотел не свалить тряпки в кучу на полу, а уничтожить. Хотел стереть вообще всё, чтобы в мире остались только они вдвоём: Феликс, который не пах ничем, и Хёнджин, который пах совершенством.       Парфюмер остановился: на пути его губ был горячий, затвердевший орган, и он источал запах сильнее всего. В низ живота высекли искру, внутри вспыхнуло нечто, и это нечто было очень жадным до Хёнджина. Множество вопросов возникло в голове, но их заткнула одна мысль. Феликс хотел попробовать.       Провёл кончиком носа, затем языком — и Хёнджин тихонько всхлипнул. Феликс целовал бархатную кожу, наслаждаясь тем, как Хёнджин полыхает под ним. Он убрал прядки от его лица пятернёй, и держал за волосы. Выдох прошёлся по налитой кровью части.       Феликс обвёл её языком. Жар расползался от паха, и захотелось сжать себя, чтобы это было не так мучительно. Мучительно мало. Он слизнул прозрачную жидкость, что выступила на рубиновой коже. Хёнджин точно был в его вкусе.       — Пожалуйста, — шептал он и смотрел так умоляюще, — пожалуйста, Феликс, пожалуйста…       Он обхватил его естество ладонью и уже положил массивную часть на язык, когда почуял:       — Твой отец проснулся.       На одно долгое мгновение мир замер. Затем Феликс вскочил с постели и бросился к своим вещам. Он рылся в поиске воронки, выудил её, погладил себя по груди. Благоговейно достал полный флакон духов, посмотрел на просвет — горькое послевкусие, как черный дым, заволокло лёгкие.       — Что это? — Хёнджин сел на кровати.       — Мои духи, — Феликс повернул голову к нему. — Они из людей.       Хёнджин вздохнул. Наверняка, он зажал рот рукой. Его отец дёрнул ручку двери, раз, другой… заколотил, что было силы.       — Откройте! Хёнджин?! Откройте, кому говорю!       Дверь сотрясалась от ударов. Хёнджин потерял дар речи. Парфюмер достал ещё два пустых флакона и откупорил.       — У каждого человека есть свой запах, я собирал их для духов. — Парфюмер вставил воронку в горлышко, филигранно перелил ровно половину, повторил. Второй Консул высунулся в окно и звал на помощь. — А самый прекрасный запах… Самый прекрасный запах у тебя.       Хёнджин скомкал в руках одеяло. Его глаза так распахнулись, что вокруг радужки виднелись белки. К постоялому двору бежали люди.       — Но ты ведь?..       Феликс подтянулся к нему по полу.       — Никогда. — Он смотрел на него снизу-вверх. — Духи останутся незаконченными, но я никогда…– Феликс взял его за руку и вложил в ладонь маленький флакон парфюма. — Никогда.       Хёнджин сжал подарок в кулаке. Множество ног топотало по лестнице. Парфюмер подобрал пустой флакон и выкинул через окно в море. А второй полный спрятал себе. В дверь ударили плечами. Феликс выпрямился в полный рост. Он ждал.       — Что будет, если я надушусь ими? — Хёнджин натягивал сорочку.       — Ты станешь Богом.       Дверь грохотнула, и замок сдался под напором множества плеч; на паркет упало пару щепок. Цепкие пальцы впились в плечи и утянули в темноту.