Парфюмер

      Феликс почуял, что за ним пришли.       Дверь камеры распахнулась, ослепляя после кромешной тьмы. Глаза ещё не успели привыкнуть к очертаниям предметов, как мужчина в треуголке рванул щеколду, и железные петли скрипнули.       — Быстрее! — он махнул тюремщикам, — Долго толпу не удержать.       Цепи отстегнули от креплений в стене, и они всем весом повисли на шее, вынуждая пригнуться. За ошейник потянули, и Феликс вывалился из камеры. Из-за тяжести оков он мог смотреть лишь под ноги. Там, за огромными трясущимися дверями и каменными стенами, собралась воистину внушительная толпа. И все — по его душу. Жаль, они ничего не получат — души-то у него никогда не было. Гомон нарастал, выкрикивали «отдайте его нам!».       — Поспешите!       Цепь между щиколоток не позволяла шагать широко… Достаточно широко, чтобы идти быстро и не падать. Края стока ударились в рёбра.       — Вставай, шевелись, — прикрикивал тип в треуголке, глядя крохотными зрачками, как у кролика.       Они боялись. Феликс поднялся с ухмылкой. Они боялись и его, и себе подобных. Стражник с пикой стоял спиной к воротам и шумно дышал, раздувая щёки: если терпение народа лопнет — его сметут первым. Настолько Феликса ненавидели.       Лестница, ворсистый ковёр, епископ и судья, какие-то богачи… Парфюмер обонял всё собрание в крохотном кабинете, и они тоже нервничали. Его вывели на балкон — пред очи сотен людей.       Гомон стих. С минуту толпа молчала. Они будто ожидали увидеть кого угодно, хоть рогатого дьявола… а получили самого обыкновенного человека. Феликс выпрямился, вдохнул глубоко, так что выпирающие рёбра натянули кожу. В разодранном клубке человеческих ароматов он всё ещё надеялся почуять один.       — Зачитывайте приговор.       Судья отмер и развернул свиток.       — Суд постановил, что подмастерье парфюмера Феликс…       Тело вздрогнуло, будто его окатили тёплой, почти горячей водой. Хёнджин был здесь. Он пах не сильнее жасмина, что раскрывался на ночь за городом. И всё же он пришёл, и Феликс почувствовал аромат моря, занимающегося рассвета, леса и смолистой пропитки причаленных лодок. Феликс почувствовал надежду.       — … в течении сорока восьми часов он будет выведен к заставе Дю-Кур и привязан к деревянному кресту. Там ему будет нанесено двенадцать ударов железным прутом, что раздробят ему суставы, — судья взял воздуха, а толпа приготовилась кричать после каждого слова. — Рук. Ног. Бёдер. И плечей. После чего он останется прикрученным к кресту до смерти. — (народ ликовал, будто с балкона выбрасывали пригоршни золотых монет). — Палачу запрещено оказывать виновному обычную милость в виде удушения!       «Какая долгая и мучительная была бы смерть» — отстранённо подумал Феликс, глядя, как от кучи радостно обнимающихся людей отделяется фигура в чёрном.       Обратно в камеру парфюмера вели куда медленнее. Он не вырывался, не умолял пощадить его, не проронил и слезинки. Послушно сел на койку и, болтая ногами, позволил снова приковать себя к стене. Он ждал.       Такого злостного преступника хорошо стерегли, но не потому, что он мог сбежать. Его охраняли от вершителей справедливости. Справедливость должна была свершиться — но только через сорок восемь часов на площади у заставы и вот это всё… Так что за звонкую монету в камеру Феликса легко было попасть, если вы не намеревались его убить.       Дверь отворилась.       — Хёнджин, — прохрипел Феликс.       Последний раз он разговаривал, когда его за ноги подвесили над бочкой воды и топили, пытаясь выбить показания. — «Зачем ты убивал людей?» — «Они мне были нужны». Вдох, ледяная вода, давление в лёгких и точки перед глазами. Но ничего кроме «они мне были нужны» Феликс не сказал.       Хёнджин проскользнул в щель и замер на пороге, опустив подбородок. Его фигура, облачённая во всё чёрное, сливалась с темнотой камеры, а бледное лицо сияло полной луной. Рыжие волосы искрились от малейшего света. Дверь закрывалась медленно, словно скрип мог выдать кому-то его присутствие. Хёнджин отпустил ручку и поднял тяжёлый взгляд:       — Я пришёл попрощаться.       Феликса словно втянуло под воду. Внутри всё перекручивалось, как в мельнице, и болело, будто кости менялись местами. «Почему прощаться?». Он вскочил, шагнул к решётке. В паре дюймов от свободы цепи натянулись. Сдавило горло. Хёнджин был так близко — и так далеко.       Он стоял на пороге, не шевелясь, и не сводил печального взгляда, такого давящего, тяжелее, чем цепи… И будто даже не моргал. Феликс всё смотрел на него, ждал хоть чего-нибудь, и вопреки всему на глаза наворачивались слёзы.       Он больше никогда не коснётся его.       Хёнджин с рыком запер дверь. В два шага подошёл к Феликсу. Чуть не впечатался лбом в железные прутья и тяжело выдохнул. Он глубже уда и терпче тосканского вина, чище горного ветра и снега на первоцветах. Рваный вздох. Ярче пионов и слаще миндаля… а его губы куда вкуснее клубники.       — Феликс, — выдохнул Хёнджин.       Просунул кисти сквозь решётку, и этого едва хватило, чтобы подушечками коснуться мокрой щеки. Они гладили невесомо, едва ощутимо, собирали слёзы как лепестки — росу. Феликс чуть повернул голову и коснулся пальцев сухими губами. Одного, другого… Они стояли так целую вечность. А потом оказалось, что Хёнджин тоже плачет.       Он прошептал:       — Зачем ты это делал?       Так родители спрашивают детей, почему они разрисовали обои. Феликс и не думал оправдываться. Ему он скажет правду и ничего кроме правды, только подберёт подходящие слова…       — Я не пахну ничем. Поэтому все боятся меня, кроме Господина. Хотел смешать себе людской запах, чтобы… чтобы… — Феликс поджал губы: он не мог признаться в этом даже себе. Устремил взгляд прямо. — Меня никогда не считали человеком.       Хёнджин задумчиво поглаживал высохшую щёку, глядя на его губы. Он звучал утомлённым:       — Я верю тебе.       Воздух хлынул в грудь, и Феликс только сейчас заметил, что не дышал. Он не стал бы молить о спасении, он мог лишь надеяться на понимание.       — Что ты думаешь о… том, что я сделал?       Хёнджин отшатнулся. Холод лизнул выпирающий позвоночник. «Я убил его невесту». Человека, которого он знал. Цепи звякнули, натягиваясь до предела. Феликс и сам был как напряженная струна.       — Я…– Хёнджин пятился к двери, нащупал за спиной ручку. — Не знаю.       Он исчез в темноте, словно видение.       Феликс осел на грязный пол. Руки и ноги казались полыми, как пустая скорлупа, и такими же безжизненными. Он не мог шевельнуть головой, бровью, веком, даже языком. Само дыхание утратило смысл. И всё же по беспощадной привычке Феликс продолжал дышать. Его взгляд приковался к щели между камнями. Там были спрятаны духи.       Когда-то Феликс хотел жить.       Так отчаянно, что закричал посреди рыбного рынка, тем самым отправив мать на казнь. Можно сказать, он был монстром с самого начала. Только вот собственная мать пыталась убить его ещё раньше. И если единственный, кто подарил ему частичку тепла, не захочет сохранить его жизнь — так тому и быть. Феликс лучше умрёт.       Он достал духи и вылил.

***

      — Не желаешь ли исповедаться в последний раз, сын мой? — Священник пах ладаном, солёным сыром и по большей части — кагором. — Облегчи душу напоследок, и твои грехи будут принадлежать лишь мне — и Богу.       Нос сморщился. Феликс не желал исповедаться даже в первый и последний раз. Он, в общем-то, больше ничего не хотел. Разве что скорейшей смерти. За ним всю ночь молчаливо наблюдали двенадцать призраков: Феликс отвернулся к стене, но не мог их не обонять. Он пожалел, что сырость и холод темницы не одарили его насморком. За всю жизнь он ни разу не ходил с заложенным носом… Так вот, Феликс хотел, чтобы из камеры ушли. Тесно.       За спиной протяжно вздохнули. О, этот святоша наверно тоже с радостью вернулся бы к распитию церковного вина, чем распинался бы перед убийцей, который чхать хотел на спасение своей души. «Проваливай!» — но даже в этом Феликсу отказали.       — Каждая душа достойна спасения, — продолжил богослов. — Покайся и…       Феликс ухмыльнулся. Позвякивая цепями, перевернулся к священнику, как кот. Парфюмер хотел посмотреть ему в глаза и увидеть — он обречён. Феликс хотел убить в себе надежду.       Святой отец перебирал чётки по второму кругу и продолжал молчать.       — И он простит меня?       Блестящий от пота кадык дёрнулся.       — Господь наш Бог всех прощает, — прохрипел он и скорее встал. Замер, уже повернувшись к двери, будто нечто забыл. — Каково твоё последние желание, сын мой?       — Помыться.       Феликс хотел пахнуть ничем. Он пришёл в этот мир ничем, им же собирался и уйти. От осознания пьянило. Он мог бы рассмеяться своему палачу в лицо.       Оставшееся до казни время парфюмер провёл, лёжа на нарах, лицом к стене, ничего не ел и часто проваливался в сон. Потому что если он не спал, то думал о Хёнджине. О том, как потерял всё, что у него было. Едва ли не все моменты, достойные воспоминаний, были связаны с Хёнджином: их первая встреча, когда парфюмер плакал от его красоты; свидания в саду у фонтана; то, как они дурачились на сеновале, и Феликс нашёл в Хёнджине покой; ужасно сладкие пирожные и книги про греков. И, конечно, то утро, что они украли у злого рока. Феликс превосходно умел ждать, но последние часы его жизни тянулись бесконечно долго. Он тяготился мыслями, тяготился самим существованием и хотел просто прекратить всё это.       Священник сдержал обещание — Феликс возликовал при виде бочки тёплой воды. Вот оно, начало конца! Однако помыться в одиночестве ему не позволили. Два стражника наблюдали за заключённым на случай, если он вздумает утопиться, и лишит всех удовольствия от своей мучительной смерти.       О, это был бы скандал. Ибо Грас собирался отпраздновать его смерть.       Около пяти часов по полудню к воротам пригнали карету с гербом города, обитую внутри бархатом. Слишком роскошно для гнусного убийцы, но иначе он бы не добрался до места казни живым. За два шага до подножки Феликс едва не оглох от криков. Тухлый помидор пролетел над головой, ещё один разбился о захлопнувшуюся дверцу. Кучер ударил хлыстом. Кони тронулись.       По обеим сторонам дороги толпились люди, пытаясь разглядеть Грасского убийцу. Они надели лучшие накрахмаленные платья и белые, как мел, парики, нацепили регалии, если имели, зеваки свисали из окон, посели на коньках крыш, как стервятники. Собралось больше, чем весь город. Раньше Феликс помер бы от страха перед таким невообразимо огромным сборищем. А сейчас не боялся ничего.       Богачи уселись на деревянном помосте: дамы обдувались веерами, господа нервно промакивали лбы. Лакричная вода и памятные пряники закончились. Даже епископ уже прибыл. Тишина дрожала, как раскалённый воздух. Ещё миг — и произошло бы непоправимое.       В проезде к площади цокали подковы. Феликс задержал дыхание. Конечно, он думал об этом. Представлял, как Хёнджин спасёт его десятком разных способов, и чем сказочнее они становились, тем увереннее в сердце звучало… «Нет». У Феликса спасать нечего.       Когда в глазах начало темнеть, карета встала, качнувшись. Дверцу отворили. Феликс ступил на подножку. Хёнджин.       Он вырос между ним и эшафотом. Вытянул из кармана траурного одеяния белый платок. В пальцах знакомо блеснуло стёклышко флакона, пробка перекатывалась на чёрной коже перчаток. Золотая капля впиталась в ткань. Феликс не побоялся вдохнуть. Платок пах двенадцатью нотами — и Хёнджином.       Парфюмер не поверил своему носу — и втянул ещё, и ещё, так сильно, что ноздри прижались к перегородке. Хёнджин закончил его духи. Собой. Он был там, во флаконе — прекраснейший бриллиант короны, самая шикарная роза в саду — и он же стоял перед ним. Живой.       И в то же время Феликс понимал: он сам рассказал Хёнджину всё. И что собирал запах с людей, и как работает перегонный куб, оставил все инструменты и горшочек готовой помады в его комнате.       Хёнджин стянул перчатку, бросил. Предложил Феликсу руку. Он коснулся его кончиками пальцев, проскользил шероховатыми подушечками по складкам ладоней, прежде чем они сомкнулись. Ступни коснулись брусчатки.       С каждым шагом люди замолкали, обомлев, снимали перед ними шляпы, падали на колени и раскрывали объятия. Духи влюбляли с первого вдоха. Феликсу было всё равно. С каждым шагом он преисполнялся чувствами: они поселились у него в груди, невесомые и широкие — и не оставляли места для воздуха. Возможно, Феликс сегодня не умрёт.       Они подошли к эшафоту в полтора человеческих роста. Железный прут выпал из рук палача в пыль, а сам он опустился на четвереньки. Они не стали ждать его слезливых причитаний.       В сравнении с толпой место казни было не больше букашки на зелёной траве. Хёнджин оглядел собравшихся. На выдохе его плечи потянулись вниз.       Он взмахнул надушенным платком. Раз. Первые ряды полегли, а затем прижались к ограждению, словно прибой. Они взирали на Хёнджина, словно он принародно спустился с небес.       — Посмотри на меня! — женщина тянула к нему руки.       — Протяни ко мне свою длань!       — Я люблю тебя! — некто рвал на себе волосы.       Прежний парфюмер упивался бы этим. Обожание, поклонение. Разве не об этом он мечтал? Феликс не мог отделаться от холодного склизкого ощущения по спине. Был в этом некий подвох…       Хёнджин сжал платок в руке, в испуге глядя на этих безумцев. Щёки впали, на скулах играли желваки. Ему претила их жажда.       Он закружился в танце, совсем не так, как полагалось молодому буржуа, скорее, как цыганка с бубном. Но для всех, включая Феликса, это был самый прекрасный танец на свете. Хёнджин окутал себя божественным запахом. Остановился. Его грудь часто вздымалась.       — Слушайте сюда! Феликс, — он указал на него пальцем, — не виновен!       Епископ в пурпурном облачении и зелёной камилавке поднялся, опираясь на золочёный посох. Выронил. Упал на колени, и будь он в состоянии — пополз бы на них к Хёнджину. Его Преосвященство закричал, потрясая обращёнными к небу руками:       — Он — ангел. Это не человек, это же ангел!       Многотысячная толпа подхватила. Все жители Граса повернулись к нему лицом, перекрестились и преклонили колени. Они смотрели на Хёнджина как на нового Иисуса, заливались слезами, кланялись и молились, с абсолютно счастливыми лицами. Это ужасало.       Феликс не мог вообразить, что духи будут обладать такой силой — и в то же время это казалось закономерным. Он уже не предполагал. Лишь следил во все глаза, что же дальше.       Обезумевшие люди следовали за каждым шагом Хёнджина, как течение, кричали, умоляли его обратить на них хоть чуточку внимания. Они хотели, чтобы он пролил на них свой свет. Хёнджин мог бы приказать им раздеться, и они бы повиновались; мог заставить их отдать последнюю монету; мог попросить их убить собственных детей — и они бы это сделали…       Из-за города подул ветерок с флёром апельсинового цвета, всколыхнул рыжие пряди у лица. Хёнджин поднял над головой платок и отпустил.       И толпа потянулась за платком, забыв про Хёнджина.       В погоне за клочком ткани люди повалились друг другу в объятия. Они упали, прижались телами, обвили другого конечностями, глядя в глаза напротив. Им было плевать, кому они принадлежали: аристократу или простолюдину, католику или иезуиту, путане или монаху. Люди выпутывали друг друга из одежды, целовали в губы, в шею, туда, куда парфюмер и не мог вообразить. Теперь над площадью разносились стоны, шлепки и хлюпанье. Это было похоже на совокупляющийся пчелиный рой.       Феликс метался вдоль ограждения. Они делали это повсюду, не осталось никого, кто не был замешан… Жар надели на лицо маской. Пальцы и даже веки подрагивали сами по себе, глотки застревали в гортани. Феликс еле дышал.       Он понимал, что происходит, понимал, для чего это, но не знал, что это может делаться из любви. Если бы он убил Хёнджина, то стоял бы сейчас среди этого поля поражённых стрелами Эроса, совершенно один, ненужный ни душе. Никто бы даже не запомнил его имени.       Перед ним было то, чего он желал всю свою жизнь, но не догадывался об этом. И Феликс обратился к единственному, кто мог его любить.       Хёнджин замер с приоткрытым ртом. Покачал головой. Вдруг рассмеялся во весь голос. Но никто в толпе не оторвался от столь интересного занятия. Хёнджин вытер уголки глаз, натолкнулся взглядом на Феликса. Веселье на лице смягчилось.       Феликс проковылял к нему, схватился за рюши жабо. Смотрел с мольбой большей, чем у осуждённого на казнь. Хёнджин положил руку ему на талию. Другую — на затылок.       Их губы встретились плавно, как ночь встречается с рассветом. Феликс не знал, что ему позволено, но хотел как можно больше, хотел всё, что у Хёнджина было. Он прижал за хрупкую талию к себе. Нельзя и дёрнуться. А Феликс и не хотел. Он бы вечность провёл в таком заточении, и пухлые губы сладко терзали бы его, а кончик языка снимал бы с них капли воздушного нектара. Жар стекал от лица, по груди, в низ живота. И прежде чем их объятия стали неловкими — всё закончилось.       Мягкая, робкая ночь и неотступный рассвет.       Взгляд опустился вниз, туда, где горело. Феликс посмотрел на Хёнджина — он тоже горел, тем же самым огнём. Пальцы на подбородке. Он обратил нескромный взгляд Феликса на своё лицо. Щёки зарделись. Хёнджин улыбнулся.       Его ладонь накрыла пах, провела с нажимом. Феликс ахнул. Это было прекрасно. Так хорошо, лучше всего, что довелось испытывать в жизни. Конечности ослабели, он повис на Хёнджине и вздыхал ему в шею, пока тот рукой вытворял какое-то чудо.       Он попробовал просунуть ладонь под ткань. Феликс тут же сбросил штаны к стопам, оставаясь в одной рубашке. Свежий ветерок на коже. Желание разгоралось внутри так стремительно, так легко, ощущалось до ломоты остро. Феликс был голодающим у Рога Изобилия.       Хёнджин прошептал, касаясь губами уха:       — Чего бы ты хотел?       Феликс отстранился. Задумался, как выразить свою просьбу. Ткнул пальцем в извивающихся, стонущих людей под эшафотом.       — Дышать тобой.       Хёнджин облизнул губы. Брошь на концах плаща щёлкнула. Чёрное полотно простынёй легло на деревянный помост. Резкими, небрежными движениями один предмет одежды за другим оказывался на деревянном кресте. На нём Феликса должны были подвесить. Он стянул рубашку через голову и бросил следом.       Они возвышались над, возможно, самой грандиозной оргией в истории человечества, нагие и не одурманенные ничем, кроме своей любви. Они одни сохраняли разум — и в то же время его потеряли, ведь собирались уподобиться им на абсолютно трезвую голову.       — Это безумие на двоих, — Хёнджин выдохнул эти слова Феликсу, прежде чем утянуть его вниз.       Они касались друг друга губами, пальцами, разгорячённой кожей, везде, где могли дотянуться: в изгибе шеи и на позвоночнике, в ложбинках на пояснице и под коленями, между рёбер и в самых нежных местах. Не разнимали объятий. А в них сменяли друг друга, как день и ночь. Райский запах Хёнджина накрыл их одеялом.       Феликс любил как неприручённый зверёк: кусался, царапался, толкался, зализывал раны. Хёнджин опрокинул его на спину и оседлал. Занёс запястья над головой, и Феликс так и держал их.       К болезненной твёрдости прикоснулись, бёдра сами подались наверх. Хёнджин цокнул. Поймал Феликса в ловушку своих глаз и немного протолкнул его естество внутрь себя. Пелена жара застлала до бровей. Феликс прикусил губу, хныкал, исцарапал ногтями ладони — и наконец горячее скользкое нутро приняло целиком. Так завершилось самое ласковое укрощение.       Феликс догадался, что должен лежать смирно, пока Хёнджин покачивался на нём. Медленно, слишком нежно, осторожно. Как волна пробует берег. Но любая волна привыкает и смелеет.       Стон. Бледные руки упёрлись по сторонам от груди. Рыжие пряди упали на лицо, на нём растянулась шальная улыбка. Хёнджину, кажется, нравилось. Феликс впился пальцами в его бока. Не встретил недовольства, задвигался в такт.       Хёнджин двигался плавно, уверенно, он упивался тем, что делал с Феликсом и собой. Жарко, словно адское пламя заперли внутри. «Но тогда почему же так хорошо?». Феликс провёл пальцами по рельефному животу, сжал до красноты белые ягодицы и подавался им навстречу. Парфюмер хотел, чтобы это поскорее завершилось и никогда не заканчивалось.       Хёнджин раскрывался перед ним во всей полноте, каждая грань запаха отчётливо обонялась, проносилась перед Феликсом и сменялась другой, не менее великолепной. Ему было так мучительно хорошо. Самый прекрасный ангел возвышался над ним и словно воздавал за все ужасы его жизни. Ради него Феликс выстрадал бы её снова.       Аромат заполнил каждую его частичку, тёк по венам, стучал в ушах, свернулся огненным кольцом внизу живота. Феликс весь был пронизан им, заполнен до краёв, едва не плакал от этой сладкой боли. «Так чувствуют себя тонущие в горячей помаде цветы». Из них выжимают все силы — и они погибают.       Феликс был близко, уже стоял на пороге… Дрожь двинулась по позвонкам вниз, вверх — по внутренней стороне ног. Глаза закрылись. Две волны встретились яркой вспышкой. Душа словно на миг покинула тело — и рухнула обратно.       — Хёнджин…       Слёзы отчего-то потекли из уголков глаз на виски. Это была не смерть. Это — апофеоз наслаждения.       И следом Хёнджин взорвался своим запахом, как фейерверк. Забился белой пташкой в руках Феликса, издав прекрасную трель, окропил его грудь и живот. Несколько победных мгновений продержался верхом, и упал рядом на чёрный плащ. Как цветок, что отдал весь свой запах.       Феликс повернул голову и смотрел, как тяжело Хёнджин дышит, раскинув руки в стороны. Он перекатился на бок и подложил ладонь под щёку, как ребёнок. Парфюмер усмехнулся. Они смотрели друг на друга и молчали. Он, Феликс, познал Хёнджина до конца.       «Любовь — это Хёнджин».       И в этот момент некий флакон в черной парфюмерской душе, что пустовал всю жизнь, заполнился до краёв.