Время любви

Заверения Андрея Павловича не сбылись: свадьбу сыграли тихую. А всё потому, что Поповы не могли себе позволить шикарный размах, но ритуальность провели всю, что могли. Отплакали и выкупали Арсения со всей горячностью и почти безумием. Разве что настрого запретили молодожёнам целоваться. Ещё чего! Не позориться же сантиментами на всю округу. Арсений хоть и испытывал ужасное желание скрыться и закатить глаза, находящий рядом Антон успокаивал взглядом и едва ощутимыми прикосновениями. Ему очень идёт белый цвет, обычно юнцов парадные одежды делают нелепыми и неловкость возраста выставляется напоказ. Но альфа так роскошно выглядит, что Арсений завидует себе. Вот ведь, хоть есть на что посмотреть украдкой из-под опущенных ресниц. А ему хотелось смотреть на Антона во все глаза, улыбаться как умалишённому и сжимать уверенно его руку в своей. Может даже подразнить немного, игриво провести по ноге или метнуть взглядом так, чтобы его намерения сразу распознали. Но он не может, за ними следит такое огромное количество пар глаз, что и чих будет досмотрен на предмет соблюдения приличий. В своих владениях, в доме, что отдали им родители Антона, у них будет три дня до первого визита родителей. Арсений выдохнет и перестанет волноваться только там. Он замечает, как альфа нервно поправляет расстёгнутый камзол у пуговиц, сам готов разогнать уже надоевших родственников... однако иногда на его лице проступает слегка улыбка, светлая, такая приятная, что Арсений готов потерпеть ещё немного, только бы продолжать замечать эти тёплые искры. Мучительный спектакль заканчивается только тогда, когда из гостиной, куда сопровождали их родители обоих сторон, не стали медленно собираться уходить. – Не дайте ему спуску, гордость семейства, – ядовито подначивает Сергей Александрович, – чтобы этот шёлковым стал. – А ты, – кивает Андрей Павлович на Арсения, – только попробуй ослушаться, пройдутся по тебе всеми способами и я, и твой отец. Получив наставление, оба покорно кивнули. И лишь тогда, когда главы семейств покидают их, Арсений ссутуливается и падает на диван, в то время как Антон собственноручно закрывает двери, отрезая их от этого мира. – Как вы? – спрашивает, наконец, без высокомерного взгляда Антон. – Жить буду, – усмехается Арсений, отмечая, что Антон тоже выдыхает. Омега теперь Шастун, такая вот забавная фамилия. У этого семейства очень древние корни, из легенд, что звучали за столом, Арсений узнаёт, что какие-то ведуны назывались этим словом. Они были маги-шастовики потому, что шастали по огромным территориям для ритуалов и к вождям обращались не иначе, чем высший Шаст. Арсений посмеивается тихо, представляя Антона в яркой расцветки одежде, с бубном в руке, перьях на голове и красными полосами на лице. Ведь теперь в их новоборазовашемся племени высший Шаст – это его супруг. Арсений забывает, что здесь не один. Открывая глаза, он боится немного увидеть осуждение или заметить недовольство. Омега знает альфу, дай боже, три дня. Он и сам не понимает, с чего решил доверять ему, но чувствовал, каким-то дребезжащим свечением в груди, что прав. Взгляд сталкивается с другим. Они глядят друг на друга словно видят впервые. Арсений не встречает ничего из того, что мог предположить, что удивительно, даже опасного и хищного оттенка нет. Только усталость и... спокойствие. – Полагаю, сто́ит пойти отдыхать, – нарушает тишину Антон, выпрямляясь и кратко кивая, – если вы не против, я удалюсь к себе в спальню. По правилам первая брачная ночь проходит в ссоре. Только что повенчанные должны провести время отдельно, но под одной крышей. Всегда в обычных парах после свадебного процесса те не желают друг друга видеть, а на утро сцепляются с новой силой... Арсению же совсем не хочется злить или подначивать, он просто кивает в ответ, вновь прикрывая глаза. Он устал, это очевидно, наверняка и Антону было непросто делать вид, что всё идёт как надо. Поэтому без лишних слов они расходятся по своим опочивальням. Антона провожает слуга по имени Дима, седоват для своих лет, но при том бодро и услужливо указывает на дверь. Арсению же помогает служанка Катя, она оказывается совсем простой и не избалованной графским вниманием. Она отдаёт ночное одеяние в руки своего покровителя, совсем не стараясь соблюдать правила приличия и, довольно кивнув, удаляется прочь. Арсений этому рад, если честно. Вероятно Катя совсем недавно у Шастунов на службе, вряд ли ей успели объяснить все тонкости. А с другой стороны... может, просто место такое? Здесь не хочется устраивать склок и перепалок, хочется отдохнуть душой и телом. Оно и к лучшему, Арсений так умаялся, что готов уснуть прямо так, в одежде. Он усмехается себе под нос. Похоже встреча с Антоном имеет занимательное влияние: Арсений готов заснуть прямо в одежде уже третью ночь подряд. Того и гляди разбалует его такими дозволениями. Но ведь... тот ему никак не говорил и не намекал, в сущности даже не знает, что эта особенность проявилась. Арсений хмурится, расстёгивая на себе свадебный костюм, расправляется с хитрыми застёжками, высвобождает тело из оков жёсткого корсета. Как всё время он дышал, только господу известно. Но Арсений счастлив, что может теперь выбраться из этих тисков приличий и облачиться в мягкое ночное одеяние. Кровать удобная, сколочена на совесть, если бы на ней исполнять супружеский долг, то не переломится, не треснет, скрипеть не будет. Арсений не может уснуть. Он ворочается под мягчайшим одеялом, на взбитых до пуха подушках, но сна ни в одном глазу. Мысли бродят по голове, да так беспорядочно, что в пору испугаться за своё здоровье. Ещё омежье нутро совсем расстроено, его дразнили, водили рядом с притягательным альфой, а не дали его и потрогать немного. И где справедливость? Арсений кутается в одеяло сильнее, привычно накрывает и уши, чтобы стало тише, но вокруг и так спокойно, муха мимо не пролетит. Не выдерживая столь размеренного сна, он вскакивает с места, нащупывает халат, лежащий на стуле поблизости, накидывает его на себя и выходит из комнаты. Коридор короче, чем в родительском поместье. Арсений запомнил, где здесь выход на балкон, потому стремится туда. Оказываясь в дверном проёме он понимает, что не только ему не спится. Антон стои́т на каменном полу балкона босыми ногами, тоже в халате поверх ночного одеяния и курит задумчиво папиросу, стряхивая тлеющее в стеклянную пепельницу. Арсений равнодушен к курению, каждый второй при звании дымит. Но вид того, с каким грубоватым изяществом курит Антон, поднимает утихшую было волну восхищения. – Тоже бессонница одолела? – тихо спрашивает Арсений, так и не подходя ближе. Антон вздрагивает и оборачивается, едва не роняя папиросу с высоты второго этажа. И усовеститься бы такому наглому вмешательству, да и нет, потому что теперь забавно наблюдать, как торопливо тушится сигарета и отряхивают руки. – Если вы хотите извиниться ни за что, то лучше не надо, – опережает Арсений, заходя на балкон теперь полностью, – я не предполагал, что приду сюда. Антон заметно улыбается. Он тоже вспомнил, что сказал Арсений при первой встрече. Тот, к слову, опирается локтями на балюстраду, сцепляет руки в замок и медленно обводит взглядом цветущее пространство возле дома. Хорошо, что лето, десятки ароматов просачиваются, кажется в саму душу. Как же наверняка было бы неловко встретиться зимой: в мехах, неловко скользя по гололёду, влекущие ароматы слабее. Возможно Арсений не признал бы альфу и ещё спокойнее отнёсся к этой беседе. Но точно прикипел бы, также быстро, он не сомневается. – Так... – нерешительно заговаривает Антон, укладывая руки на балюстраду тоже, – вам тоже не спится из-за спокойствия? – Верно, – кивает Арсений, продолжая изучать природу, – сильно привык к суете и лишним шумам, что в полной тишине даже как-то боязно. Взгляд цепляется за короткий кивок. Они стоят молча, просто так, не пытаясь предстать в лучшем свете друг перед другом или же наоборот, не стараются разочаровать. Видимо тактика теперь другая – понять, что же теперь делать с их положением. Арсений неожиданно даже для себя ёжится от порыва ветра, но с места не двигается. Ему здесь, в этом моменте хорошо. Находясь рядом с Антоном, даже молча, мир не кажется таким уж жестоким. Ведь возможно просто быть вместе, объединиться против этих правил, сыграть идеальный спектакль в очередной раз, чтобы их никто больше не пытался свести с другими. Мысли уводят в недра фантазий достаточно далеко, чтобы вздрогнуть от мягкого прикосновения к своей спине. Арсений оглядывается, чтобы увидеть, как Антон предпринимает попытку ненавязчиво... согреть? Омежье нутро отзывается, готово последовать за любым движением руки альфы, только бы это не прекращалось. – Ночь прохладная, пойдёмте, – зовёт Антон, поспешно отстраняя руку от спины. – Пойдёмте, – отзывается Арсений, следуя первым в тепло коридора. Их комнаты находятся в разных частях того самого коридора, чтобы не сорвалось звериное начало альфы раньше времени. Арсений вздыхает, мельком глядя на дверь чужой спальни. Антон выглядит сбитым с толку, но тоже почему-то не уходит к себе. В полутьме его глаза кажутся такими магически чёрными, что снова ползут мурашки по телу. Арсений пеняет на себя сильно, ну вот ведь знает этого альфу едва ли три дня, на свадьбе думал, что способен на такие же безумства, как, например, в окно влезть или плюнуть на все правила и накинуться со страстью прямо в объятья... Но он так и стои́т, смотря куда-то поверх плеча Антона. Арсений хочет что-то сделать, чтобы эта неловкость исчезла. Он осторожно протягивает руку к лицу и невесомо проводит кончиками пальцев от виска до челюсти, стараясь завершить этот порыв как можно скорее. Только Антон успевает перехватить кисть своей, приложить её к щеке вплотную... и чуть прикрывает глаза, становясь таким трепетным и маленьким, что сердце у Арсения тает. Альфа не смотрит ему в глаза, отводит взгляд, при этом придерживая руку своей, не отпускает и не отступает. Смущение заставляет Арсения высвободиться и скрыться у себя. Сердце так дрожит, так трепещет, бьётся и мечется, что эта скорость заставляет испугаться преждевременной смерти. Арсений прижимается к двери спиной, прикладывает руку к груди. И его настигает во всей красе запах, оставшийся на коже, омега ощущает себя поверженным и слабым, прижимаясь губами пахнущей альфой руке. Кружится голова и туманится взор от тёплых волн по телу. Арсений бежит от своих мыслей в постель, прячется от них под одеялом и зажмуривается. И, как ни странно, это помогает заснуть за мгновение. Только во сне хуже: страшные чудища с огромными пастями нараспашку, с огромных клыков сочится кровь тех, кто не успел убежать и спастись. Арсений мечется из стороны в сторону, падает, но поднимается и бежит снова. И чудится, что всё слишком взаправду, что остановись он на мгновение и погибнет страшной смертью. Голоса в какофонии говорят мерзкие, низкие вещи, не разобрать всего, но Арсений точно различил оскорбления и обвинения в старости, будто тот мог по щелчку снова стать юным и способным рожать. Дикий хрип и лязганье цепей становятся громче, Арсений бежит и снова спотыкается, поднимает подол ночного одеяния и упирается свободной ладонью во что-то гладкое. – Господи, спаси, – шепчет надрывно Арсений, застывая в темноте, – на всё согласен, только защити меня. – Я защищу вас, – среди гомона устрашающего шипения и криков нежити Арсений очень чётко слышит уверенный голос, такой знакомый, его звучание разгоняет мрак перед глазами, – ни на что не нужно соглашаться. Я рядом, никто вас не обидит больше. – Антон, – догадывается Арсений, почти пробуждаясь от сумасшедшего сна, цепляясь за тепло тела рядом, шепчет что есть силы, – Антон... – Всё хорошо, – успокаивающее поглаживание по спине, – это сон, никого кроме нас здесь нет. Арсений не до конца понимает, но чувствует, что тьма, гнавшая его, отступает, оставляя в горячих руках альфы. Похоже омега по-настоящему выбежал из своей комнаты и ворвался в чужую... – Не думайте ни о чём, – успокаивает Антон, не отпуская, гладя как дитя по голове и спине, – буду оберегать ваш сон. – Спасибо, – последнее, что в силах сказать Арсений, обмякающий в объятии своего защитника. И до самого утра он не отпускает того, кто обещал его оберегать.