"Безнадёга"

– Так здорово, – задумчиво произнесла Хай Лин. – Грустно, конечно, но здорово. Мы сидели на промокшей лавке, шрамом отпечатавшимся в темноте бульвара. В воздухе пахло сыростью и дрязгами, а от пальцев – теплом человеческого тела и гениталиями; ощущении мерзковатое, но я не взяла салфетки, которыми можно было бы протереть руки. Я никогда не занималась сексом на улице, тем более – с девушкой: поначалу было неуютно, но, когда распаляешься, то уже не думаешь об окружающем тебя пространстве. Просыпаешься лишь тогда, когда всё уже закончено, и надо застёгнуть юбку – до гола не раздевались, всё-таки слишком холодно. И это обещанные теплые ночи Хай Лин? Но город действительно казался особенным. То ли из-за пустынных улиц, то ли из-за оранжевых огней уличных фонарей. А, может быть, из-за того, что сейчас случилось фактически под окнами чужого дома – это ведь тоже в какой-то степени экстрим, дарящий на весь оставшийся день своеобразное понимание вещей. – Почему грустно? – спросила я. Это был риторический вопрос, относящийся к себе самой, нежели к собеседнику: и меня преследовало ощущение тяжести на сердце. Странно, ведь любовь должна дарить крылья, делать тело и мысли легкими и влюбленными… а сейчас не хотелось ровным счётом ничего. Лишь распластаться на лавочке под тяжестью тела и мыслей, и затем тихо сдохнуть – то ли от щемящей тоски, то ли от этой дрянной погоды. – Ну как же, – поёжилась Хай Лин. Всё это время она прижималась ко мне, наблюдая за порхающими под фонарём мотыльками, которых не брала даже сырость погоды. – Ты разве не думаешь, что это конец? – Почему я должна так думать? – Ну… не знаю. Типа поздно, мы уже выросли, всё такое. – Конец, говоришь… – Я посмотрела туда же, куда и Хай Лин, и представляла, каково мотылькам, должно быть, больно прижиматься своими прозрачными лапками к раскаленному, разноцветному стеклу их будущего кладбища. Бедняги, вот уж истинно «любовь до гроба». – Не знаю, мне б не хотелось так думать. – Ну а всё-таки? Это совсем не похоже на то, что случалось с нами раньше. Помнишь проклятье Нериссы? Это было совсем другое. – Да, я помню. – Мне очень жалко Ирму, – неожиданно призналась Хай Лин. – Ей, должно быть, невыносима мысль, что мы не такие, как раньше. – Не такие верные подруги, в смысле? – Ну это тоже. Хотя я имела в виду, что мы больше… ну… не верим в волшебство, например. – Ты думаешь, это всё происходит только потому, что мы выросли? – Ну да. – Но Кадма тоже выросла, а она ведь может пользоваться своей силой. – Тогда не знаю, – расстроено вздохнула Хай Лин. – Всё равно Ирму надо будет навестить. Ей, должно быть, невыносимо больно. – Ты хочешь прямо сейчас туда поехать? – Нет, что ты, конечно нет! Но утром можно было бы. – Можно. Хорошо, что завтра выходной. – Да, это хорошо. Мы продолжали сидеть: я теребила косички Хай Лин, а та не отрывала головы от моего плеча. Я смотрела на луну и видела, как она отпечатывалась в окнах: вот ещё одна причина, по которой ночи всегда казались хуже дня – луна всегда отражает свет, но не даёт его сама. Я не верю ночным огням, не верю тому, что светится, но не имеет тепла. Такие вещи кажутся мне неживыми, не настоящими, а что может быть хуже ненастоящего? Только лишь собственная слабость и полное бессилие. Хай Лин права: Ирме больно оттого, что мы стали чужими и чуждыми, намного больше, чем нам самим. Они идут вперёд, они спасают мир, сражаются… а мы остаёмся позади, беспомощно глядя на всесильных подруг. Испытываем сложный вектор чувств и эмоций и сами не знаем, лучше ли нам от этого или хуже. И самое страшное – это нельзя ни починить, ни вылечить. Не выходит. Не получается. Не работают никакие средства, от стандартного для меня «соберись, тряпка, ну же» и заканчивая работой над собой. Возможно, мы и правда из этого выросли. Как Сьюзен, когда начала пользоваться помадой, как Кристофер Робин, переставший понимать язык игрушек. Как Венди Дарлинг, наконец. Мы просто выросли, и неизвестно, хорошо ли это или плохо. Я взглянула на Хай Лин: она заснула на моём плече. Надо её растолкать, чтобы дойти до дома и спокойненько лечь спать… ну или уложить её. А я вновь буду работать, смотреть на низкие звёзды из своего окна и думать, думать, бесконечно думать… – Эй, соня, вставай. Ты спишь, что ли? – Нет, не сплю, – сонным и еле живым голосом ответила Хай Лин, слабо открывая глаза. – Я давно так пролежала? – Не знаю, но советую пойти домой. Там кровать всё-таки. – Угуууу… Она поднялась со скамейки, опираясь на моё плечо, и мы в обнимку направились обратно. Под низкими звёздами голова тяжела и сильнее притягивалась к земле, то ли от давления, то ли под тяжестью мыслей. Впереди нас скалилась неизвестность, и мы привыкли к ней, настолько, что перестали жаждать выхода. На время прекративший дождь вновь зарядил: казалось, что ночное небо – это перевернувшееся озеро, с которого на нас капала вода. Хай Лин высунула язык и чему-то улыбалась. Я попробовала сделать так же, но вспомнила, откуда берётся дождевая вода, и начала отплевываться. Вода на вкус была пресной, как дистиллированная. Хай Лин повернула моё лицо к себе и вновь поцеловала. Её губы были мокрыми, как и волосы, а дыхание, напротив, теплым, и из-за него у меня запотели очки. Никогда такого раньше не было, так странно. Почему-то в голове возникла ассоциация с Крещением, и я засмеялась прямо во время поцелуя – и Хай Лин это не смутило: она начала смеяться вместе со мной. Что ж, если это Крещение, символизирующее начало новой жизни, то мы его, безусловно, прошли.