Мне приходилось идти на многое

1327 год

I

Василиса сметает всё с письменного стола. Яростно дыша, она оглянулась в окно. Головная боль пульсировала в висках, явно не желая останавливаться. Словно некие демоны захватили её разум. Изнуряли, ослабляли, отвлекали от накопившийся работы, никак не хотели уходить. Глубоко вздохнув, Калинина хотела уже сесть, как тут послышался топот копыт. Растерянно взглянув в то же окно, она мигом забыла о неприятной боли. А уже секунды-две раздался настойчивый стук в дверь, а после последовал взволнованный голос гонца. — Восстание усилилось, — с каждым сказанным словом напряжение увеличивалось. Как буря, что остановить никак не получится, сколько не пытайся, — татарское иго у ворот, вместе с Московским, — наконец заканчивает посыльный. Сердце пропустило удар. Тверь понимала, что времени совсем уже нет. Девушка немедленно отворила дверь до конца, без приветствия обойдя мужчину, ринулась на улицу. Быстрый шаг, что уже переходил на бег, направлялся к выходу. Найденный на полке острый кинжал, был спрятан глубоко в карман платья. Головная боль усилилась, так же, как и крики людей. Всего маленькая стычка обретала все больше красок. С приходом подкрепления гнев толпы пошатнулся, сменяясь страхом. Жители с невероятной скоростью умирали под гнетом войск. Оружия становилось все меньше, а трупов — больше. А уже и через некоторое время, всех поглотила паника, бежали куда глаза глядят. Упавшие люди, которые уже успели распрощаться с жизнью, превращались в небольшое препятствие под ногами тверичан, лишь бы не наткнуться на монгольское иго, что рубило всех, кто попадется под руку. Были и другие смельчаки, они орудовали разными колющими предметами, у кого нож, у другого меч, либо остро наточенная палка, напоминавшая копье. Но после прихода московских войск, жители ослабляли. С неприятно булькающим звуком умирали люди с разрезанной шеей, пуще пугая остальных. Промахивающиеся ратники, что не успели убить с одного удара и все еще живые горожане с большими ранами по всему телу. Город превратился в озеро алой крови, хочешь — плыви. Пытаясь отойти, девушка оказалась прижата с обеих сторон паникующими людьми. Свирепая толпа уносила вдаль от крыльца. Неожиданно Тверь схватили за волосы и потащили из сборища людей. Скривившись, девушка попыталась ударить неприятеля в любое открытое место. Багряное пятно расползалось по боку талии. Вскрикнув от боли, Василиса расслабила кулак и не успев что-либо сделать чуть не свалилась с ног. Немедленно последовал еще один сильный удар в лицо. Кровь, смешавшаяся со слезами, стекала из голубых глаз. Крепкие руки, рвавшие платье оказались на обнаженной коже. — Убери от меня свои грязные лапы! — оглушительный крик послышался из уст Твери. Виски облились холодным потом. Бежать, надо срочно бежать. Нож сверкнул под разъяренными глазами Василисы, резко дернув внутренний карман, острое нечто вонзилось в ухо врага, не выжидая, девушка рванула с мокрой земли подальше от ордынца, а тот в свою очередь, успел задеть своим лезвием мягкую кожу у живота Калининой. Опухший глаз болел, а кровь во рту придавала до отвращения металлический привкус. С каждым шагом боль переливалась по телу давящим свинцом. «Могла бы, переломала бы ему все руки», — поглощенная гневом и обидой, думала девушка. Но как только заметив толпу людей перед собой, остановилась. Ноги подкосились, а ладони похолодели. Ее схватили по обе руки, заставляя встать на колени. От боли тело ослабело, голова опустилась. Но Тверь ощущала на себе этот взгляд. Высокомерный, насмешливый, что пожирал все вокруг. Каждый раз чувствовать эти глаза на себе, хотелось отмыться, сдирать на себе кожу, набросится на обладателя этого мерзкого лица. Василиса набрала больше воздуха в легкие и подняла избитое лицо. Черные как смоль волосы, такие же темные глаза. Он вгонял страх во всех, кто посмел встать на пути у обладателя этого жуткого образа. Уже было бессмысленно что-либо делать, страх тут ни к чему. Чувства кричали — бежать! Но нет, она не сможет. Никогда. Враги в округе раздражали, пугали и злили, но только взглянув на волосы цвета пшеницы, голубые как небо глаза, становилось тошно. До скрежета сомкнув зубы Калинина сфокусировала глаза на лице Московского. «Чертов предатель», — проносилось в мыслях Твери. — «Я ведь не была в неведении», — судорожно повторяла девушка, но это разжигало внутренний огонь лишь сильней. Москва, встречаясь со взглядом Твери глаза отводит, цепляется за рукав одеяния и нагло показывает пальцем в ее сторону. — Это Тверь! Я слышал, она устраивала против тебя заговор, Орда! — голос держался ровно, но взгляд отводить перестал, прямо большими глазами смотрит, как безумец. Словно мир перестал существовать, ноги предательски тряслись, ярость бушевала, поглощая все волнами. Сорвавшимся голосом Василиса закричала. — Монгольская подстилка! Я надеюсь, ты сдохнешь в огне, Москва, — кровь в жилах стынет от ужасающего крика. Она точно знала, что больше не сможет жить прошлой жизнью. Тверь желала побороть свой страх, сделать что-то наперекор. Отомстить. Но в ее руках есть только слова. Слова, наполненные гордостью и напускной надменностью. — Не думайте сломать мою волю. Я никогда не буду покорна. Такие, как вы обязательно поплатитесь за все, за все… — хрип прервал речь девушки, но явно довольная своим высказыванием, Калинина прикрыла глаза в испуге, а за этим череда ударов. Опухший глаз и кровь на всем лице предавал жалко-печальный вид. Явно не похожей на ту сильную девушку, что совсем недавно (на протяжении пары месяцев) без запинки уничтожала всех, кто связан с ордой. Кривая усмешка на губах Есугея, стеклянные глаза Москвы, алая кровь, впитывающиеся в землю, стоны, хрипы людей в округе и темнота.

1326 год

II

Князь разговаривал с человеком коего имени Михаил не знал, но как только заметил Москву, вежливо попрощался и ушел. Остались они вдвоем. Иван Калита одаривает его беглым и безразличным взглядом и внезапно говорит. — Тверское Княжество поддержкой Орды заручилось. Видимо власть получить хочет, ярлык забрать, — резко сообщает князь. Миша, опираясь на стену и бровью не повел. Догадывался уже об этом. — Новость и впрямь неприятная, — сухо подмечает Москва. То, что не дает покоя так это то, что смотрит на него Иван Данилович, как-то подозрительно. — Поезжай к татарам с данью, и получи ярлык, — продолжает мужчина, — ты не дурак, сам понимаешь, что без здешней власти, едва ли мы проживем. Сложные нынче времена на Руси. — заканчивает правитель. Михаил проглатывает до наивности глупое: «почему я?!» и старается говорить ровно и уверенно, — разве для этого не подойдет кто-то другой? Я нужен здесь, на родной земле. В особенности с последними событиями… — выходит, не как хотелось. Голосом отнюдь не спокойным, а на повышенных тонах, коим Московский говорил предельно редко. — Да, Мишенька, — тяжелый вздох последовал за предложением князя, — сейчас мало кому могу доверять, а это задание важно. Что-то неспокойно мне за наших людей. — Калита перевернул письмо, подписал и запечатал. — Вот, возьми, передай это нужным людям, — Московский раздраженно дернул бровью, но документ взял. — Через пару дней на утро, поедешь в Батый. Проследи за всем. — заканчивает государь. Миша смотрит на князя, очами спрашивая: «На этом все?». Государь незаметно кивает, мол «иди куда хотел». Миша разворачивается, выходит за двери, губы вытянулись в две тонкие линии, но со стороны лицо все еще оставалось спокойным. Быстрым шагом доходит до свободной комнаты, с грохотом отворяет дверь, трясущиеся руки не дают закрыть и без того хлипкую щеколду. Безразличная маска с треском падает, открывая трясущиеся зрачки и животный оскал. Он поклялся, что не вернется на то место, хоть и понимал, что это невозможно. Разозленный Миша схватил первое что попалось под руку и запустил в стену. Осколки мягко расположились на деревянном полу. Тяжелое дыхание усилилось. Московский пытался успокоиться, но становилось только хуже. Его трясло изнутри, выворачивало при каждой мысли об этом, но ему придется вернуться. Дает себе сильную пощечину. Первую, вторую, третью. Прекращает лишь, чтобы перевести дыхание. Шумно сглатывает и оседает на пол. «Раз уже тут веду себя безобразно, то там уж точно не продержусь», — думается Мише. Но усталость взяла свое. Подвигав конечностями, Московский решил: «лучше уж я посплю, чем буду рыть яму дальше».

1238 год

III

Была глубокая ночь. Мальчик лет двенадцати стоял и наблюдал за горевшим городом. Лицо полно ужаса, гнева и боли. Блондин чувствовал каждый сгоревший дом на своей мягкой коже. Огонь распалялся все сильнее, Миша не отводил взгляд, но как только встретился с пустыми глазами мужчины рядом, побледнел. Пальцы немного тряслись, холодный пот капал с его лба, казалось мир прекратил свое существование. Он слышал крики народа. Просьбы все прекратить. На тот момент он жалел, что не сгорел вместе с ними. Где-то еле слышно потрескивала древесина. Есугей затянул на его шее толстую и крепкую веревку. Придушив, он потащил блондина в палатку. «Как скот», — подумал Миша, но головы не опускал. Молод и неопытен был тогдашний Москва, поэтому в силу своего возраста полагал, что его спасут.

***

Вчерашний день был словно в тумане. Он до сих пор сидел на холодной земле, веревку с шеи так и не сняли, а ожоги после пожара зудели. Совсем ослабленный он лег, пытаясь закрыть глаза, но в сон совсем не клонило. Хотелось придушить кого-либо, ибо сильно ударить об деревянный косяк и взвыть от ненависти, что его переполняла. Привязанный руками и ногами, Миша вряд ли мог что-то сделать. Поэтому смиренно ждал. Неожиданно для себя Московский потихоньку начал уходить из мира сего. Движения и мысли стали вялыми. А глаза накрыла черная пелена чего-то. Уже на последнем выдохе, его голова рухнула об пол. Через некоторое время (ближе к вечеру) его разбудили чьи-то грубые руки, что уже выводили его из помещения. Глаза слипались. Но Мишенька и не успел их открыть, как перед ним показался высокий мужчина. Он сидел в богатых одеждах, открывая свой надменный взор. «Тот который держал меня как собаку», — сообразил Мальчик. — Преклони колени, мальчишка, — суровый голос пронесся в паре аршин от Москвы. «Еще чего, с чего это я должен кланяться», — разозлился Миша и остался стоять на прежнем месте. Есугей недовольно поднял бровь и обратился к слугам. — Покажите маленькому славянину, как это делают, — лениво продолжил мужчина. Слуги обступили Московского со всех сторон. Холодок пробежал над шеей, и Мишу резко схватили за голову и с силой стукнули об пол и так держали, пока он пытался вырваться. Кто-то с ноги ударил его по боку, а другой схватил за волосы. Взвизгнув, мальчишка застыл. Неторопливые шаги направлялись прямиком к нему. Есугей резко дернул веревку на шее, Миша лишь тогда смог поднять глаза. На лице подходящего человека нет ни единой эмоции. Но как только их глаза встретились, послышался глухой удар. Взвыв, Миша заметил, что алая кровь стекает с его носа. Трясущими руками Мальчик прижимал полученное увечье. Непроизвольно полились горькие слезы поражения. — Ты! — голос Миши походил на рычание. Больно, отвратительно и унизительно. Шум в голове не давал успокоится, а боль в носу лишь сильней сердила. Блондин и не заметил, как его отпустили. Мужчина кивнул слугам, чтобы те ушли. Схватив мальчишку за волосы, он потащил его в сторону чего-то похожего на одеяла. — Отпусти-и-и, — Миша маленькими ручками попытался ухватиться за свои волосы, и отвести чужие руки от себя. — Ай! Я сам пойду, сам! — уже стараясь остановить боль, закричал мальчишка. Зубы невольно стучат, а ладони обливаются холодным потом. Отрок больно ударился головой о жесткий настил. Помедлив, он приоткрыл веки, и краем глаза заметил приближающийся ладони. Он дрался и пытался отползти, тем не менее его все еще больно удерживали за волосы. Мальчик попытался кричать, но его оборвали ударом в челюсть. Поплыли звёздочки и началась сильная головная боль, кровь из носа полилась еще сильнее не успев успокоиться. — Отпусти меня! — кричит что есть силы Московский. — Пожалуйста, прошу перестань, молю тебя… — Крик, уже похожий на хрип прерывают крепкие руки, что удерживали до хруста беспомощное тело. По всему телу прошла крупная дрожь. Ощущая ледяное дыхание над шеей, Миша замолчал. Непрошеные горькие слезы рвут глотку. — Только посмей издать хоть один звук и я позабочусь о тебе, — прошептал бесстрастным голосом Есугей. Из глаз на бледные щеки с новой силой полились жгучие слезы. Дыхание уже давно сбилось, вместо каких-либо воплей выходил лишь тихий вой. Крик, рвущий глотку и грудь, так и рвётся наружу, Московский руками прижал рот, и дрожа, перестал вырываться. Придавив Мишу к доскам Есугей, рывком сорвал одежду, не забывая придушить веревкой и провести рукой по худому бедру. Вытерев большим пальцем багряную жидкость на кончике губ мальчика, Орда с некой безразличной маской собрал новую кровь на длинные пальцы и быстро вошел одной фалангой, отодвигая стенки, он присоединил второй, небрежно надавливал на разные точки, проверяя, где реакция больше. А Мишенька, сомкнув глаза тихо скулит. Старается прервать безобразные стоны, самому мерзко. Вытащив пальцы, Орда молча расправлялся со своей одеждой, сняв низ, он придавил мальчика к коврам, цепляя головкой члена нежные ноги Московского. А позже резко входит, так же оттягивая голову Миши вверх. Москва шумно хватал ртом воздух, маленькие дрожавшие плечи казались еще меньше. Будто от любого прикосновения мальчик рассыпется как песок. Есугей раздвигает тонкие ноги Москвы. Его бугристый член еще раз резко проникает в сжатое колечко мышц. Все внутри пульсировало и болело. Быстро, грубо, жестко, не давая мальчику собрать хоть крупицу кислорода. Отрок хватался за ткань, лежавшую неподалеку, до белых костей сомкнув пальцы, он до крови прикусил губу, стараясь прекратить отвратительные стоны боли. Мужчине же было все равно. Все равно больно ли Мише, неприятно или страшно. Глаза закатились под напором нескончаемой боли. Ожоги, на которые он уже не обращал внимания, вновь вспыхнули. Миша просто мечтал убить его, чувствуя эту отвратительную близость. Есугей крепче взял Московского, не прекращая вдалбливаться, он перевернул мальчишку и жадно впился в пухлые губы. Миша непроизвольно попытался отвернуть голову, но поняв свою ошибку резко остановился. Встречаясь с неповиновением, Орда сильнее вцепился в сладкие уста. Ему нравился кисло-горький вкус крови. И по новой. Казалось, в какой-то момент рассудок помутился, словно этот ад никогда не закончится. Вовсе и не его это жизнь, он за все грехи свои, другую проживает, другого человека. Только боль, слезы, хрип преследовали Москву. Только эта боль, слезы и хрип его были. С его уст эти стоны срывались. С его очей соленые слезы скатывались, будто бесконечное количество их. Его синяки багряные были, на его теле. Только на его. Белая жидкость потекла по животу Московского. Мальчик вздрогнул. Испуганные глаза остановились на лице врага. А мужчина медленно поднял свой взор и уставился в ответ. Он боялся, и это злило. А что злило больше, так это неожиданные вспышки гнева, словно пелена, ощущение роющихся червей в голове. Мучительное чувство беспомощности подкреплялось с каждым рванным вздохом. Мише было стыдно и ненавистно за себя, но в какой-то момент в его голове наступила звенящая тишина. Не было слышно невыносимые хлюпающие звуки и его тихие всхлипы. Мальчика то возвращало, то он терялся. В голове пусто, холодно и темно. Разочаровавшись быстрому порыву ярости, Миша мог только проклинать себя, Орду, союзников, но даже на это у него не было сил. Словно тряпичная кукла, податливое тело лишь повиновалось неприятелю. «Шрамы останутся», — последнее, что успел подумать Московский. В итоге мальчик потерял сознание. Это могло произойти по множеству причин: из-за нехватки воздуха или из-за обилия ран. А возможно все вместе перебралось в шок. Но так или иначе, как он и желал, этот ад закончился, ну хоть и на время. На утро Миша очнулся от ноющей боли в пояснице. Нос он уже не чувствовал, словно его и не было. В палатке он был совершенно один. Прокручивая события один за другим, его начало достигать, до отвратного, омерзение. Перед уходом Есугей и слова не проронил. А теперь он тут лежит, как брошенная вещь, это давило лишь больше. Свернувшись в комок, Миша задрожал, слезы полились чередом, сменяясь болью и гневом.