Мудрая Сова и Звёздный Путник

      Дилюку давно надо было усвоить урок: ничто не длится вечно.       Итэр всегда казался непобедимым. Он сразился с Предвестниками Фатуи и Архонтом Инадзумы, победил морского змея в Ли Юэ и, в конце концов, одолел Ужас Бури и спас город, который Рагнвиндр защищал. Даже когда казалось, что шансов нет, Путешественник выходил победителем из схватки, и Дилюк поддался убеждению, что это будет неизменным. Это было роковой ошибкой.       Мужчина не понял, когда именно это началось. Просто в одну из их встреч на винокурне Итэр внезапно во время ужина схватился за голову, стиснув зубы и мелко задрожав, будто в ознобе, и Дилюк не мог его успокоить — тот словно его не слышал и не мог перестать плакать, бормоча и о чём-то умоляя. Рагнвиндр помнил, как осторожно поднял голову Путешественника, чтобы посмотреть его лицо, и увидел незнакомые алые глаза.       Дилюк впервые за столько лет испытал настоящий страх.       Спустя пару минут Итэр успокоился, и Рагнвиндр уверил прибежавших горничных, что всё в порядке. Когда они ушли, юноша сразу же встал из-за стола и, не глядя на возлюбленного, сказал, что больше не голоден и собирается пойти готовиться ко сну.       В ту ночь Дилюк и Итэр впервые за столько времени спали в разных комнатах.       На следующий день Путешественник избегал мужчину и явно не хотел это обсуждать — взяв с собой Паймон, он отправился выполнять задания, как только стало достаточно светло, чтобы можно было безопасно путешествовать. Дилюк был готов кинуться следом, и Аделинде с Эльзером пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить его этого не делать — они верили, что Итэр к вечеру вернётся и ему надо просто побыть наедине с собой, чтобы собраться с мыслями. Рагнвиндр нехотя согласился и попытался отвлечься, зарывшись в бумаги, но по итогу не мог сосредоточиться и лишь больше злился, бродя по винокурне, как зверь в клетке.       Итэр вернулся только к вечеру, совершенно вымотанный, но он вернулся, и Дилюк ощутил так много эмоций разом, что, встретив его в холле, не смог вымолвить ни слова. Юноша устало посмотрел на Рагнвиндра золотыми, яркими глазами, и мужчина был готов простить ему всё только из-за того, что он сейчас был здесь.       Нам нужно поговорить, сказал Путешественник.       О да, им действительно надо было поговорить.       В кабинете Дилюка, вдали от глаз и ушей персонала, Итэр, наконец, всё рассказал. Он объяснял сбивчиво, неуверенно, и Рагнвиндр, привыкший к тому, насколько Путешественник всегда был собранным, окончательно понял, насколько ситуация была на самом деле паршивой.       Юноша объяснил, что это похоже на проклятие, которое они с сестрой видели в одном из миров во время странствий, его жертвы отличались буйным, неконтролируемым поведением, неистовой жестокостью и, самое главное, красными глазами, за что проклятие и получило название "болезнь красных глаз". Жители тех земель считали это клеймом, знаком недовольства богов, пославших ангелов покарать неугодных, оно не передавалось, как другие болезни, да и не было болезнью вовсе. Итэр не понимал, почему чужие боги разгневались на него и по какой причине это проявилось именно сейчас. Юноша мог бы найти способ снять проклятие, но как это сделать, если он не мог даже вернуться на туда, где всё началось?       Даже такой человек, как Итэр, был не в силах противостоять высшим божествам.       После этого, несмотря на просьбы, Путешественник больше не делился подробностями — когда Дилюк пытался его расспросить юноша сразу менялся в лице, впадая в панику или, что ещё хуже, ярость — не в силах справиться с ужасом, он кидался из крайности в крайность, мучимый головными болями и шёпотом в голове. Итэр действительно хотел рассказать, это было видно. Дело в том, что он просто не мог.       О них нельзя говорить. Их нельзя изобразить. Нельзя называть их имена.       И они каждую минуту, каждое мгновение за этим внимательно следят.       Рагнвиндр дни и ночи проводил в библиотеке, силясь найти хоть крупицу информации, но какой в этом толк, если он не понимал, что именно искать? Его знания о магии и элементах явно уступали специалистам в этой области, и навряд ли даже лучшие умы Сумеру знали о проклятии из другого мира. Помощи просить не у кого: на вопрос о проклятиях Лиза лишь пожимала плечами — о них она не могла рассказать больше, чем было написано в пыльных библиотечных томах. Чтобы хоть как-то помочь, она дала Рагнвиндру книги из своей личной коллекции, и мужчина был искренне благодарен библиотекарю за то, что она не стала ни о чём расспрашивать. Однако даже эти старые пожелтевшие рукописи не несли совершенно никакой пользы.       Но Дилюк искал. Потому что не мог иначе.       Итэр пытался убедить возлюбленного, что всё хорошо, что не о чем беспокоиться, и мужчина сдерживался, стиснув зубы, потому что только идиот бы не увидел, что всё совсем не в порядке. На людях Путешественник ещё держался и вёл себя практически как обычно, лишь под глазами залегли тени да обычно весёлая Паймон могла быть на удивление молчаливой. Рагнвиндр знал, что когда сознание Итэра омрачалось, он посылал Паймон на винокурню, и та прилетала испуганная и безутешная — она не знала, как помочь другу, который страдает в одиночку, и Дилюк опять, опять злился от того, что Итэр не позволял никому быть рядом, даже ему, хотя они любовники, чёрт возьми. Горничные как могли успокаивали Паймон и угощали, и хоть она не так радостно реагировала, как обычно, но всё равно успокаивалась и засыпала, и лишь Рагнвиндр мрачной тенью бродил по винокурне, пытаясь не кинуться в погоню за Итэром — знал, что оба сорвутся и будут жалеть, и по этой же причине он собирал всю волю в кулак, чтобы не впасть в бессильную ярость, когда Путешественник появлялся под утро, еле державшийся на ногах от измождения и с лицом, словно вот-вот расплачется. Я слышу их, говорил он. Хор голосов, шепчущих пропитанные ядом речи, колокольный звон божественной песни, до головной боли громыхающий в перепонках. Они пели, наблюдали с высоты своих безжалостных небес, и укрыться от этого нельзя, потому что они везде и всюду. А затем лицо юноши искажала гримаса, и он стискивал кулаки так, что руки мелко дрожали от сдерживаемого сумасшедшего порыва.       И золотые глаза становились кроваво-красными.       То, как добросердечный Итэр в мгновение ока прекращался в безумца, внушало неописуемый ужас, но всё, что мог Дилюк сделать, это сдерживаться, не провоцируя, и ждать, когда возлюбленный успокоится. Никакие слова не помогут, потому что за воем ангелов он не слышал ничего, и лишь когда они замолкали, он приходил в себя и смотрел с таким страхом, будто сам себя боялся, и от этого Рагнвиндр чувствовал себя самым омерзительным и бесполезным человеком на свете.       Я должен уйти, говорил Итэр.       "Не иди за мной, не ищи меня".       В тот момент Дилюк впервые подумал, что может так хоть и на миг, но искренне его возненавидеть. А когда Путешественник со спутницей внезапно, без слов и предупреждений, покинули Мондштадт, Рагнвиндр понял, что большего всего он возненавидел себя.       Словно чувствуя, что с братом что-то случилось, Принцесса Бездны обезумела: орды чудовищ, посылаемые ею, стали свирепее, их нападения — чаще, и не проходило и ночи, чтобы Рагнвиндр не убил толпу созданий Бездны практически рядом с городом. В какой-то степени, это помогало — для них обоих, отчаявшихся от собственного бессилия, такие стычки были поводом излить злость и горечь, и ни Дилюку, ни Люмин не было дела до того, сколько монстров будет отправлено в Мондштат, чтобы быть сожжёными в яростном огне защитника города. Каждый день в сумерки воздух был пропитан запахом сгоревшей травы и обугленной плоти, и Дилюк в запале не замечал ни сколько тел уже лежит у его ног, ни ран и ожогов на своём теле от собственного пламени. Удар, затем ещё один, и ещё, ещё, ещё, ещё—       И тишина, перебиваемая лишь треском взмывающего в неба снопа искр и его усталым тяжёлым дыханием.       Он ни о чём не хотел думать, не мог думать — будто бы снова стал тем юношей, жившим только местью за смерть отца, каким был несколько лет назад, и всё чаще Рагнвиндр думал снова покинуть Мондштадт и искать Итэра. Но, глядя на распадающиеся тела чудовищ, он понимал, что не может позволить себе быть настолько эгоистичным. Итэр бы не простил ни его, ни себя, если бы Дилюк бросил столько жизней на произвол судьбы на поводу собственных чувств.       Вместо этого Рагнвиндр стал чаще подменять Чарльза в таверне, чтобы собирать слухи — прибытие Почётного рыцаря всегда вызывало ажиотаж, так что он надеялся, что хоть какая-то крупица информации окажется полезной, но вместо этого он лишь всё больше раздражался, слушая пьяный лепет посетителей. Чёрт возьми, он был в таком отчаянии, что даже думал спросить у Кэйи, известно ли тому что-нибудь, но всегда себя одёргивал — даже если Кэйа не откажет, он непременно узнает о проклятии Итэра, и то, что Путешественник исчез практически сразу после того, как был проклят, ясно говорило о том, что он не хотел, чтобы это стало кому-то известно.       Один раз, выходя из "Доли ангелов", Дилюк услышал колокола собора Барбатоса. Сам Рагнвиндр не считал себя особо религиозным, тем более было сложно восхлавлять Архонта, который напивался у него в таверне до беспамятства практически каждый свой визит, но мужчина знал, что для многих жителей города Барбатос являлся надеждой и основанием верить в лучшее завтра. Колокола собора приносили в утомлённые души спокойствие, а Дилюк мрачно прдумал о том, что наверняка гул, который слышал Итэр, звучит абсолютно не так.       Даже когда Дилюк пересёк городские ворота, всю дорогу до винокурни в его голове гремел проклятый колокольный звон.       Как оказалось, снова встретиться с Путешественником ему предстояло совсем скоро.       Одним высшим силам известно, как Паймон смогла найти Рагнвиндра, возможно, это вышло абсолютно случайно: он собирался в ночной патруль, а подруга Путешественника наткнулась на него практически у самого выхода с территории винокурни. Фея дышала часто-часто, и Дилюк удивился, что полёт мог её так вымотать. Лишь потом, увидев её лицо, он осознал, что Паймон не могла справиться с дыханием из-за того, что была до ужаса напугана. С минуту она не могла даже говорить, только всхлипывала, и Рагнвиндру пришлось приложить усилие, чтобы не кинуться на неё с распроссами и дать ей успокоиться. Взяв себя в руки, она с дрожью в голосе объяснила, что когда они с Итэром были на границе с Ли Юэ, юноша просто внезапно исчез и она не смогла его найти. Судя по всему, он снова сбежал из-за приступа, вместо того, чтобы обратиться за помощью, и Дилюк буквально зарычал от ярости, вызвав у Паймон испуганный писк. Поручив горничным позаботиться о фее, мужчина бросился прочь из винокурни, оставляя кричащую Паймон позади.       К тому моменту, как Рагнвиндр добрался до границы, успело окончательно стемнеть. Он надеялся, что утомлённый дорогой Путешественник не мог убежать далеко. Пришлось некоторое время пробираться сквозь лес, вслушиваясь и вглядываясь в темноту и обходя хиличурлов — несмотря на заранее призванное оружие, тратить на них время желания не было. Вскоре он обнаружил Итэра, обессилено валявшегося на земле. Он был ранен и так измотан, что даже не позаботился о травмах и не стёр пот и кровь с лица, но, услышав шорох листвы, выдавшей Дилюка, распахнул глаза. У Рагнвиндра от сердца отлегло — они были привычного золотого цвета. Путешественник тут же на удивление резво вскочил, глядя на мужчину словно испуганный зверёк.       "Идём со мной".       Дилюк пытался придать голосу хотя бы немного нежности, но тщетно: он был на взводе. Мужчина знал, что это лишь усугубит положение, но глядя на то, до чего всё дошло, ему хотелось кричать — на Итэра, на себя, на всех, кто мог услышать, пока голос не сорвётся. Потому что знал, что опоздал.       "Не могу".       Итэр мягко, но отчаянно рассмеялся.       "Я обречён, Дилюк".       Рагнвиндр попытался его переубедить, что они обязательно что-нибудь придумают. Но оба знали, что это не так. Для него всё было кончено. Итэр зажмурился от нестерпимой боли, и, вцепившись в волосы, замотал головой в припадке. А потом внезапно, словно по щелчку пальцев, успокоился и поднял глаза на Рагнвиндра. Золото сменилось кроваво-красным.       Помоги мне, взмолил Итэр.       Что же, для этого Дилюк его и искал.       "Не говори о Наблюдателях".       Итэр что-то хрипло прошептал сам себе, еле размыкая губы, и медленно, рваным шагом подошёл к Дилюку, протягивая покрытые ссадинами руки. Мужчина еле сдержался, чтобы не попятиться, но, похоже, его что-то выдало — юноша недовольно нахмурился.       Дилюк заверил, что всё в порядке. Ложь мерзким послевкусием осела на языке.       На лице Путешественника, болезненно бледном и измождённом, расцвела улыбка, не достигающая холодных алых глаз. Он опустил руки, словно марионетка с перерезанными нитями, и отрешённо уставился куда-то сквозь Рагнвиндра. Дилюк окликнул его. Но тот его не услышал.       Рагнвиндр крепче сжал рукоять меча.       "Не рисуй Наблюдателей".       Итэр материализовал оружие, направив его на Дилюка, и из его горла вырвался нечеловеческий, безумный вопль. Юноша сделал резкий выпад — мужчина еле успел выставить меч, чтобы блокировать атаку. Столкновение двух клинков вызвало отвратительный металлический скрежет, и а следующий миг оба синхронно отскочили назад, готовясь к контратаке.       Две пары красных глаз угольками тлели в лесной темноте.       "Не пиши о Наблюдателях".       Рагнвиндр знал, что разобраться нужно было быстро, действовать — решительно. Он почти убедил себя, что его руки не дрожат. Итэр не атаковал, выжидая — Дилюк помнил его сдержанный стиль сражения, во многом отличающийся от его, и то, что даже став берсерком, Путешественник не изменял этой привычке, заставило сердце мужчины болезненно заныть.       Он всё сделает быстро, только мечом, и не призовёт пламя, которое может обжечь. То единственное что сейчас Дилюк мог пообещать.       "Не ваяй Наблюдателей".       Не раздумывая, мужчина бросился в атаку. Итэр не успел среагировать на безрассудный выпад, и Рагнвиндр ощутил отдачу от меча, вонзившегося в плоть — клинок пробил грудную клетку насквозь. Словно не понимая, что только что произошло, Путешественник перевёл взгляд с лезвия, торчащего из его груди, на руки Дилюка, и закашлялся: кровь из пробитых лёгких усеяла алыми брызгами чёрное пальто и мертвенно-бледное лицо Рагнвиндра. Хрипя в агонии, Итэр обхватил меч, тщетно пытаясь его вытащить, но спустя несколько секунд повис на мече, всхлипывая и тяжело дыша. Рефлекторно, он схватил Дилюка за плечи, чтобы не упасть — ноги не слушались из-за пробитого широким лезвием позвоночника. Юноша поднял заплаканное лицо и неверяще посмотрел на возлюбленного широко распахнутыми, так и не ставшими золотыми глазами.       "Ты… действительно убил меня?"       Дилюк пытался убедить меня, что другого выбора не было. Спустя несколько секунд, Итэр рвано выдохнул и затих.       "Не пой о Наблюдателях".       Осторожно, Рагнвиндр вытащил клинок и подхватил падающее без опоры тело. По груди сразу же распространилось тепло — хлынувшая из раны чужая кровь пропитала рубашку даже сквозь плотную ткань пальто. Мужчина опустился на колени, не в силах стоять на дрожащих ногах. Сквозь полуопущенные веки Итэра мутнела красная радужка.       Даже смерть не смогла освободить его от проклятия.       Дилюк смял в кулаке чужую белую накидку и практически до скрипа стиснул зубы, чувствуя, как в груди всё сжалось от бессильной злости.       Сияние его красных глаз — такое же проклятие, погубившее Итэра, или причиной были его собственные слёзы?       Не выпуская из объятий ещё тёплое тело, мужчина понял одну важную вещь: тем, кто был проклят ещё тем далёким днём, лишившим его отца и брата, был он сам.       "Не называй имя Наблюдателей".       Дилюк начал замерзать — чужая остывшая кровь неприятно холодила кожу, но всё, что он мог, это биться в ознобе, прижимая к себе труп, и проклинать всех известных и неизвестных богов, которым угодно бессердечно забирать у него самое дорогое. Рагнвиндр по-звериному оскалился и, запрокинув голову взглянул на равнодушное звёздное небо сквозь чёрные, будто смоль, кроны деревьев. Тишина леса поглотила его надсадный, хриплый смех. В конце концов, разве не Дилюк сейчас был единственным убийцей?       Ему казалось, что некогда золотые мёртвые глаза любимого смотрели обвиняюще, и он, словно обезумевший, целовал бледное лицо и срывающимся шёпотом просил прощения.       Но ни боги, ни Итэр Дилюка больше не слышали.