Мудрая Сова и Звёздный Путник

      Человек получает информацию об окружающем мире, основываясь на пяти чувствах. Пусть основной поток данных и идёт за счёт зрения, получить полное представление без остальных чувств невозможно, даже если они на первый взгляд кажутся не такими значительными. Вкус, прикосновение, запах и звук дополняют то, как мы видим что-либо и кого-либо — в том числе и любимого человека.       Каждый раз, когда Дилюк обнимает Итэра, от него пахнет по-разному. Возможно, всему виной то, что юноша много путешествует, и нередко можно уловить нотки ароматов, пришедшие вместе с Итэром из дальних земель. После Ли Юэ от него пахнет морской солью с примесью цветов и острого перца, характерного для местной кухни; после Инадзумы — вишней, сыростью, приближающейся и зловеще грохочущей грозой с пронзающими тёмные тучи молниями; после Сумеру — пряностями, песком и удушающими влажными тропиками. Это всё незнакомые запахи, о которых сам Итэр и рассказал, однако даже сквозь такую палитру ароматов пробивается один неизменный: робкий запах кострового дыма, травы и бесконечного ветра. Это сродни отражению самого Итэра — где бы он ни побывал, он навсегда останется Путешественником, желающим познать этот необъятный мир, — и Дилюк вдыхает глубоко, стараясь сохранить этот запах на самой подкорке, впитать в кровь, будто сохраняя частичку Итэра в себе, когда тот снова отправится в долгий путь.       Когда Дилюк слушает Итэра, ему чудится щебет птиц: голос Итэра пусть и не детский, но всё равно высокий, и когда Путешественник о чём-то увлечённо рассказывает, он начинает говорить быстро-быстро — настоящая птичья песня. Рагнвиндр может просто закрыть глаза и слушать эти звонкие переливы, и порою даже на словах сосредоточиться тяжело. Юноша на удивление эмоционален: нередко он тихо смеётся, восторженно охает от восхищения, удручённо вздыхает от неудач, будто флейта, играющая самые разные ноты и настроения. Порою, флейта поёт ниже обычного: свирепо и яростно во время битвы, смешиваясь с оркестром из воплей чудищ и звона клинков, или слегка хрипло, умоляюще, когда Путешественник стонет, прижимаясь ближе разгорячённым телом, сминая алые волосы в кулаке и царапая ногтями за блестящую от пота спину — мелодия, предназначенная только для Рагнвиндра.       Итэр словно день — яркий и живой, и каждое из пяти чувств Дилюка буквально кричит об этом.       Рагнвиндр же почти всегда имеет один и тот же аромат дорогого одеколона — показатель статуса, являющийся негласной необходимостью, и который Путешественник себе точно позволить не может, но даже этот цитрусово-перечный запах не может скрыть от обоняния Итэра блеклые нотки забродившего винограда и, ещё более слабые, гари. Нередко Дилюку приходится всю ночь сражаться с угрожающими городу созданиями, и пепел с пылью не только фантомами осели на ткань одежды, но и будто въелись в кожу, молчаливо напоминая о долге, наложенном на Рагнвиндра им самим. Итэр прячет лицо в лацканах пиджака возлюбленного. Ему чудится запах бушующего лесного пожара, но отчего-то от этого в груди разливается теплом странное спокойствие — каким бы неистовым ни было это пламя, Путешественник уверен, что ему оно вреда не причинит.       Дилюк — палитра самых разных звуков: в его движениях — отзвук взмаха клинка, треск пламени и скрип кожаных перчаток; в голосе — треск раскалённых докрасна углей, словно звенят тысячи стеклянных осколков; зарождающийся в горле хриплый рык и свист приближающейся равнинной бури. Рагнвиндр редко когда громко выражает как положительные, так и негативные эмоции, лишь в обычно спокойный голос вплетаются нотки довольства, либо Дилюк недовольно фыркает, не скрывая неприязни и выражая несогласие. Конечно, бывали исключения — стоило капитану кавалерии показаться на горизонте, как Рагнвиндр вспыхивал подобно спичке. Когда мужчина злился, Итэр слышал в его голосе звон стали, переходящий в шипение от тщетной попытки сдержать эмоции — срываться при Итэре Дилюк хотел меньше всего.       Дилюк подобен ночи — неизменчивой, укрывающей Мондштадт от опасности, скрывающей в темноте огненные всполохи и запах пепла.       И пока позволено небесами, день и ночь будут вместе.