Закрой глаза и смотри

От имени солнца и дня, от имени звезд и луны, от самого себя я говорю тебе: Я стану в твоей судьбе, словно камень, большим, словно вода, святым, словно осень, родным. Возненавидишь меня, но камень не кинешь в меня. Будешь видеть меня во сне, везде, где вода, в волне. Как об осеннем дне будешь грустить обо мне, как о поре, когда летит за звездой звезда, и под ночной звездопад, как под искрящий град, подставит земля ладонь, стараясь поймать огонь, который в земной горсти будет гореть и расти. А ты не поймешь, почему не сбросит в ночную тьму земля этот звездный град, если ладони горят. Витаутас Каралюс “Заклинание”

Темнота неуютна. Не та, что наполнена тихим дыханием и переплетениями рук, ног, тел. Не та, в которой хочется утонуть. Эту хочется вытошнить, выбросить в море, скомкав в тугой комок, и надеяться, что ее проглотит русалка. Эта встает поперек горла, ненужная, склизкая. Темнота сладостно гнилостная на языке, почти трупная. Она заполняет изнутри. Стид просыпается в темноте, сипя. На языке – гнилостный шершавый вкус. Он пытается выплюнуть его, но комок встает посреди рта. Темнота наполнена тихим резким дыханием. Живот обжигает болью, но ведь Стид не принцесса, Стида не отдавали в невесты дракону – это тоже просто кошмар. По боли льется теплое и густое – он не может потрогать, потому что руки его связаны над головой. Живот снова обжигает, резко, яростно, но Стид не может проснуться, кошмар не отпускает его, слишком фантасмагоричный для реальности. Он закрывает глаза и пытается раствориться в этой боли, думая лишь о том, что обязательно наступит утро, и он откроет глаза, и обнимет сонного Эда, и будет целовать его, вновь обретенного, долго и трепетно. Кошмару не нравится, кошмар беснуется, хлещет по щеке болью наотмашь, рычит в ухо: – Открой глаза и смотри. – У кошмара голос Эдварда. Стид открывает глаза, но все равно ничего не видит, кроме беспорядочного мельтешения красных кругов. Боль взрывается на его ребрах. Он кричит, но гнилостный шершавый комок превращает крик в мычание, тихое и беспомощное. Стиду никогда еще не снились такие кошмары. Стиду не снились драконы. Стид проснулся от того, что у него вдруг не стало рук. Дернулся и застонал тут же, поднял голову. Свет был неуютен. Он был беспощаден и голоден: алкал деталей, выделял каждый запекшийся бордовый волосок на груди, фантасмагорию крови на животе. Руки его были связаны за головой и ощущались кукольными, совсем не его. Стид повернул голову. Разметавшись, рядом спал Эд. Ему, видимо, снился сон – глазные яблоки быстро двигались под опущенными веками. Он что-то пробормотал, и взгляд Стида опустился к его губам. Они были перемазаны бордово-красным будто старой, заскорузлой помадой. Руки его крепко обнимали – не Стида, кинжал. Стид тихо, с присвистом, выдохнул, зажмурившись. Свет был беспощаднее темноты: он делал вещи слишком реальными. Веревка не была затянута туго; поддалась, когда Стид смог повести руками, дернуть неловко кисти. Запястья украшали лохматые браслеты. «Все еще сон, Господи, какой длинный, неправильный сон», – подумал Стид отстраненно, трогая колючими пальцами отметины. Он встал, сцепив зубы, потому что так было нужно, обвел взглядом осиротевшую в хмарьном утре каюту. Не мог найти даже тряпки. Кое-как натянул штаны, скомкал рубаху и тихо вышел. Мир плыл и качался, расплываясь по краям, словно Стид смотрел на него сквозь водяную линзу. Он потрогал пальцем лицо и понял, что плачет. Странно: он же не хотел плакать. В коридоре обнаружился почему-то Люциус, сосущий пустую бутылку рома. Он посмотрел на Стида мутным, пьяным взглядом и сказал невнятно: – Капитан, вы как роза. – Хихикнул и добавил: – Такой же красный. Бод… Бордовый, вот, – заржал и повалился на бок, всхлипнув. «Это все сон», – зачем-то напомнил себе Стид и пошел на камбуз. Живот тянуло и дергало, кожа стала тонкой корой дерева. Может, Стид и сам был деревом – стоял себе и покачивался на ветру, и ему только казалось, что он куда-то идет. Может, ему отломали ветку, и он решил, что он человек и у него есть ноги. На камбузе стояло лето. Дышалось сипло и тяжело, воздух был мокрым и острым. В бочке плескалась мутная вода. Стид подошел и опустил в нее руки, перекинув рубашку через плечо: от браслетов на запястьях по мути потянулись красные нити. – Капитан! – Окликнул его кто-то. Голоса искажались и дробились на куски. Стид все равно поднял голову и растянул деревянные губы в улыбке. Он был деревянным мальчиком, выструганным из дерева по какой-то ошибке, он не хотел быть мальчиком. Роуч смотрел на него и молчал. – Доброе утро, Роуч. Чудесная погода, да? – Стид будто со стороны наблюдал, как его тело произносит слова. Рот распахивался как-то бестолково, и Стид не слышал сам себя. – Что с вами? – А что со мной? – Стид удивился. С ним все было в порядке, это мир сошел с ума и опутывал липкой паутиной. – Вы в крови… Стид посмотрел на свой живот. – Нет, что ты, это просто кора. – Капитан, может, вам лучше лечь? – Что здесь, блядь, происходит?! Смех заклокотал в горле Стида. Конечно, кошмар был бы неполным без первого помощника Иззи Хэндса. А разве они не ссадили его еще в прошлой жизни? Стид согнулся пополам в припадке смеха, стукнул кулаком по воде, и мутные капли осели на его лице засохшей спермой. Плеча коснулось что-то холодное, как щупальце, как лезвие топора, склизкое, как ночная темнота, и Стид упал на пол, уходя от топора, свернулся калачиком. Глаза мочили брюки слезами. Он не плакал и не смеялся, это тело зачем-то притворялось. – Черт, держи его! – Он вырывается! – Бля, ты идиот?! За ноги хватай, и на стол его… Руки и ноги ему обвили щупальца, подняли его над бездной морской. Может, это были веревки дровосека, что тащили бревно, чтобы потом настругать из него полчище деревянных солдат. Стид закрыл глаза, сложил руки на груди в молитвенном жесте. Его положили на верстак и начали жгуче сдирать только отросшую кору. Стид заорал, но не слышал собственного крика. Вокруг головы кружились ласточки и вороны, и это, конечно, было галлюцинацией. Ласточки не ели воронов. Принцессы не побеждали пленивших драконов, Стид не был принцессой, и принца у него… не было? – У меня же был принц! – закричал он, и крик расслоился на тысячу отдельных кусков сырого теста, заткнув глотки ласточкам и воронам. – Его звали Эдвард, он спас меня! Надо только подождать… – Что он несет? – Не знаю, может позвать?.. – Бля, ты вообще понимаешь, откуда он вышел, или мозгов нет совсем?! – Черт… Ну и пиздец ты заварил, Иззи. Я бы спросил, где были твои мозги, только и так понятно, что их нет. – … Держи его, это надо зашивать. – Где он?! Где, мать вашу, Стид?! – Черт! (на два голоса) – Вот нахуя ты его помянул? – Знаешь, что, Хэндс… – Что вы с ним сделали, ушлепки?! – Босс… – Мудак, хоть рот утри! Что ты с ним сделал, мразина?! – Я спал! – Это самое нелепое из всего, что я только, черт подери, слышал! А я нахрен с Баттонсом на одном корабле! Это ты, бля, во сне измазался по локти? Это ты, бля, во сне, во сне, я тебя спрашиваю?! – Какого хера ты орешь на своего капитана, собака?! – Он мне, сука, не капитан! Мой капитан вон, лежит! Что-то ты, блядь, быстро переобулся! А если я ему скажу, что… – Не сметь! Эд грубо оттолкнул их, продолжавших препираться уже друг с другом, и рванулся к иссиня-бледному Стиду, лежавшему на столе. На скуле его наливался синяк, живот и грудь были исполосованы резкими глубокими зигзагами – Эд пошатнулся, вспомнив клинок, выпавший у него из рук, когда он вставал с койки, – но на губах играла какая-то странная улыбка. Глаза у него были открыты, смотрели куда-то в потолок. – Стид. – Эд положил ладонь ему на голову невесомо, погладил по волосам. – Стид, ты здесь? Стид медленно перевел на него взгляд. – Эд… Я подождал, и ты пришел… Теперь ты должен поцеловать меня, чтобы я проснулся… – Что?.. – Это же сказка, сон… Поцелуй меня. – Стид, но… Стид поднял руку рваным движением, притянул Эда за шею к себе и нежно коснулся его перепачканного рта своим. – Ведь не было ничего, кроме старой бабки и ее трубки. Бабка заталкивала в трубку табак, раскуривала его, и он вился щупальцами. У бабки живот был весь исполосован родами, и была она и не бабкой вовсе, а матерью, одной рукой карающей, другой – жизнь дающей. Щупальца табака вились, стелились по пустоте, ткали миры такие, что дунь – разойдется ткань, задрожит и исчезнет. Кто дунул на него? Кто посмел, дорогая? – Я ничего не понял, мне, наверное, нужна вторая бутыл-ик-ка. – А я и не тебе говорил, а Оливии. – А Оливия что, поняла? – поинтересовался Люциус, перегнулся через борт и закашлялся рвотно. Оливия курлыкнула, отчетливо кивнув. Оливия была чайкой, а не голубем, она не умела курлыкать, и у Люциуса, видимо, начались галлюцинации. – Черт, мне надо опохмелиться… Где у нас ром, Баттонс? Баттонс посмотрел на него и ничего не ответил. – А может, никто не дул? Может, это все потому, что у нашего кракена потонула трубка? – спросил Люциус, усмехнувшись. Ему было мерзотно-весело и уже почти не пьяно, и последнее можно было исправить либо алкоголем (но за ним еще спускаться в трюм, а по пути можно было снова встретить розу сорта «Боннет», или цепного пса, или двуликую принцессу в кашемировом халате), либо разговором с Баттонсом. Оливия что-то зачирикала, и Баттонс склонил голову, по-птичьи переложив клюв, кивал что-то задумчиво. – О, у этой трубки интересная жизнь… – загадочно произнес Баттонс. – Трубка живет? – Живет все, чему ты позволяешь жить. Потонув, трубка обрела это позволение. – Потонув… – Люциус помотал головой, пытаясь вытолкнуть из ушей забившуюся пеплом воду. – Знаешь… – Что? – даже как-то заинтересованно уточнил Баттонс. Люциус икнул и сплюнул за борт, прямо на сизую, расхлябанную воду. – Впрочем, нет, все в порядке, да, все это бред. Мне нужна еще одна бутылка. Он, чуть качаясь, ушел с мостика. Может быть, ему хотелось, чтобы Баттонс окликнул его. Может быть, ему хотелось, чтобы кому-то здесь было не все равно. Но Баттонс уже курлыкал с Оливией, солнце не стыдилось светить ярко, лютня Френчи звенела громоподобно и долбила звуками внутрь черепа. Люциус свернул на лестницу, и тут его почти снес с ног цепной пес. Люциус схватился псу за ошейник, и тот залаял громко и пронзительно – может быть, Люциус разучился понимать человеческую речь и разговаривал с Баттонсом по-птичьи. Может быть, Иззи разучился говорить по-птичьи. Люциусу было слишком лень разбираться с этим, он отпустил пса и пошел вниз по лестнице. В голове циклилось и дробилось, перемежаясь птичьим клекотом. Не было ничего, кроме старой бабки и ее трубки. Да и не бабка это была, а может и не дедка, а может и не не была, а не существовала. А может существовало дерево, и дерево это было той бабкой, которая не бабка, а мать, одной рукой карающая, другой жизнь дающая. А может и не карало никого дерево, ведь у него нет рук, а может оно стояло себе, и люди ломали ему ветки, пока оно не вспомнило, что оно матерь и не отрастило себе руки. А может и не руки, а щупальца, что у нашего кракена, и трубку она курила такую же, как у нашего кракена, и кольца дыма она выпускала круглые-круглые, похожие на часы, и крутила их вокруг себя по спирали. А может и не крутила. Мимо прошаркала двуликая принцесса, несущая в руках розу; кашемировый халат мазнул по Люциусу, и он вжался в стену, пустив по ней корни, но не успел слиться. Двуликая что-то сказала, но Люциус точно разучился понимать по-человечьи, ему нужен был еще ром, чтобы выдержать скрежещущий взгляд, поэтому он просто улыбнулся и сполз на пол: если бы он был мобильным телефоном, то механическая женщина сказала бы «абонент находится вне зоны действия сети», но мобильных телефонов не было, а сети были только рыболовными, и в них запутывались корабли, кракены и русалки так, что и не различить было, где чья душа. – Черт возьми, только этого не хватало, – как-то почти жалобно произнес Эд. Стид оттягивал руки и глупо хихикал, говоря, что он не принцесса, потому что его волосы недостаточно длинны. Эд чувствовал, как жжет глаза, как жжет мышцы, ускорял шаг. Осиротевшая каюта встретила его радушно колыханием драных штор. Сам он уже не был осиротевшим, и диссонанс зазвенел порванной струной лютни. Каюте надо было дать насытиться вещами, себе – любовью. Любовь воздела к нему руки, когда он положил ее на жесткую, сиротскую без покрывал и подушек койку. Эду надо было уйти срочно – поменять курс, раздать указания, не обращая внимания на злобные взгляды, убедиться, что со Сприггсом все в порядке и он не умер от того, что бутылка рома поцеловала его взасос. Но любовь воздела к нему руки, и он сел на краешек кровати, обтер вновь начавшую сочиться кровь дрожащими руками. – Стид, – всхлипнул он, смотря в слишком яркие глаза. – Стид, пожалуйста. Неспособный равновелико смотреть в будущее и сознавать прошлое, Эд заплакал. Слезы его – маленькие ловушки настоящего – упали на щеку Стида, и тот растер их пальцем и слизал. – Стид… Лицо Стида перекосилось, и он вдруг заревел. Эд наклонился к нему, гладил по волосам, по здоровой, даже розовой щеке, целовал руки. – Что? Что случилось? – Я съел льдинку снежной королевы, и теперь мое сердце заледенеет. Мне нужно начинать складывать вечность, – сказал Стид совершенно разбито. – Господи, Стид… Господи, – сорванно прошептал Эд. Он сполз на колени, уткнулся лбом в ладонь Стида, мягкую, но такую холодную, покрытую липким потом. Эд не умел молиться, не умел преклоняться и соблюдать ритуалы. Он сам был своим богом, но сейчас – господи – именно он был причиной происходящего, даже если не помнил этого. Это он вверг Стида в страну сказок, это он не знал, как вытащить его обратно. Это он не знал, откуда на его губах появилась кровь Стида. – Господи, – прошептал он, – помоги, Господи. Пожалуйста. Стид схватил его за прядь волос, протянул ее между пальцев. – Ты моя Герда, ты должна спасти меня, я не соберу вечность, – взмолился Стид. Эд не мог сдержать громкого рыдания. Господь хранил молчание, и Эд проглотил ярость, ядовито подкатившую к горлу. Он хотел раскрушить что-то, но в каюте больше нечего было громить. – Герда, я не могу собрать! – закричал Стид, пытаясь подняться с койки. Эд удержал его за плечи, укладывая обратно. – Тебе не нужно ничего собирать, Стид, пожалуйста, – он задохнулся, – нет никакой вечности, Стид, просто вернись ко мне. – Мне нужно собрать вечность, я помню, Ваше высочество. – Боже, я не знаю, как тебе помочь. Он утер слезы, поднявшись. Внутри его рвало на две недостаточные половины с дьявольским хрустом. Он поцеловал безвольную ладонь Стида и отступил на шаг назад, и еще на шаг, не отрывая взгляда от все еще бредящего наяву. Эду нужно было заняться кораблем, пока он не потонул. Голова была будто набита пухом, в ней не было простора для мыслей.