Закрой глаза и смотри

Команда галдела наперебой, напоминая стаю сизоперых галок, доедала остатки провианта в лодке – все, что Стид мог им отдать. Еще у него была подзорная труба, которой он водил по горизонту, и компас – последний был не физическим. Его просто тянуло куда-то – и он упрямо направлял туда мыс отяжелевшей лодки, тащившейся по волнам как старая кляча по весенней распутице. Стид не особо прислушивался к разговору команды, но улавливал отрывки, по которым в его голове все яснее рисовалась картина произошедшего на «Мести», а в сердце разрастались равновелико обида и вина. Сердце хотело презреть материальность и перенестись туда, где его биение имело смысл. Может, оно и переместилось уже, и сейчас Стид греб не по стрелке, указующий путь, но по собственным сосудам, выложившимся в единую, бесконечно длинную линию, и только потому и не погибал, что сердце все еще было связано с ним. Океан был солон, и путь был тонок, и вел на «Месть». В этих водах, кажется, все дороги вели на нее, какой бы дрянной ни была душа, какой бы утлой ни была шлюпка. Стид мог бы не рисковать своим сердцем – и все равно бы оказался там в условленный час, около шести утра, когда ночь вот-вот должна была смениться слепящим яростным днем. Выловив почти потонувшего, мокрого насквозь и без ботинка Люциуса, Стид тоже был яростен – и, возможно, слепящ, потому что первый помощник Иззи Хэндс, дробным стаккато появившийся на палубе из-за поднятого шума, сощурился, прикрыл лицо рукой, а потом и вовсе уполз обратно, сгорбившись и обессилев враз. Сердце Стида было так близко и билось так быстро, что почти оглушало его звоном в ушах. Он пошел – почти побежал – к нему, желая затолкать его обратно в себя и больше никогда не вскрывать грудную клетку так бесполезно. Команда двинулась за ним, будто они были змеями, а он – их заклинателем. В прошлой жизни он был бы горд этим, и душа его пела бы от значительности и полноты. Сейчас же он обернулся и сказал: – Дорогие, полагаю, у всех нас есть, чем заняться. Найдите Джим, утолите жажду и голод и приведите здесь все в порядок. – И тон его был столь спокоен, что никто и не подумал ослушаться, даже если приказ был расплывчат. Стид вошел в капитанскую каюту один. Комната была темной – здесь не наступило еще утро, здесь вступила в права отчаянная ночь и не собиралась сдаваться без боя. Сердце варилось в перегаре и безнадежности. Стид попытался подобрать его, спрятать и обложить ватой, но оно дернулось и закатилось куда-то под осиротевший без книг шкаф, исчезая в пыли. По полу покатилась пустая бутылка, звеня и подскакивая. – Иззи, разберись сам, – невнятно раздалось с подоконника из-за драной шторы. – Иззи разберется, – спокойно ответил Стид, будто у него не прерывалось дыхание и глаза не были полны слез. – Но здесь нам надо самим. Штора не отвечала и прекратила всякое шевеление, только по подоконнику отбивал рваный ритм не то палец, не то щупальце. Стид неслышно подошел ближе, тронул изысканную ласковую ткань. С другой стороны к нему прижалась голодная ладонь. Стид выдохнул как можно тише: ему казалось, что любой звук может разрушить магию ненадежного соединения теплых рук. Ладонь сжалась вокруг его указательного пальца, обмотала складками шелка. – Я выкинул твои книги, – сказал Эд обвиняюще. – Я знаю, – отозвался Стид, – потом мы поговорим об этом. – И весь твой гарнитур. – Изысканное слово прозвучало истерзано, как птица, ободравшая перья о жесткие прутья клетки. – И гардероб. – Я знаю. Мы поговорим и об этом. – И Люциуса. – Голос за шторой задергался фальцетом. – Я знаю. Он жив, хотя, вероятно, простыл. И это обсудим. – И всю команду. – Я нашел их на острове. – Я отрезал Иззи палец! – Только один? Штора, наконец, дернулась, растворилась в шорохе ткани. Эд смотрел на него огромными, совершенно больными глазами. По черной саже светло блестели прожженные слезами канавки. Стид медленно протянул руку и растер канавку большим пальцем, превращая в озеро. Эд прижался к его ладони. – Ты серьезно про один?! – спросил он почти истерически. – Нет. Я просто хотел тебя увидеть. – Во мне живет монстр. – Эд сполз с подоконника, вцепился в плечи Стида, чуть не разрывая просоленный лен рубахи. – Я серьезно. Стид прижался лбом к его лбу, пытался взглядом успокоить чужое сердце, раз уж его отказывалось повиноваться ему. – Я люблю тебя. Со всеми твоими монстрами, – просто ответил Стид. – Некоторых монстров недостаточно полюбить, чтобы они исчезли, – надломленно прошептал Эд, чуть не разваливаясь на части. – Мы победим их. Как рыцари побеждали драконов. Согласен? Эд покачнулся, упав ему на руки; в нем враз кончились все силы, тело заорало от боли в желудке, колене, пояснице, голове, сердце. Стид удержал его, нашел, наконец, взглядом койку, сменившую его кровать, затащил туда Эда. Тот цеплялся скрюченными пальцами, не мог разжать их; казалось, разожмешь – все исчезнет, пропадет как дым, растворится, как ночная песня русалки поутру. – Не уходи больше. Стид покачал головой, накрыв сведенные ладони Эда своими: – Никогда. – Нет. Поклянись, пообещай. – Я не уйду, Эд. Обещаю. Клянусь. Как хочешь. Эд вдруг закашлялся надрывно, оттолкнул Стида, враз разжав руки, нашарил под кроватью таз и склонился над ним. Его тошнило долго; ему казалось, что он выпускает из себя спрута, отчаянно сопротивляющегося и цепляющегося за его внутренности. Стид держал его сальные волосы и гладил по спине. – Когда ты ел? И спал? – спросил Стид, когда Эд упал обратно на койку, весь дрожа. – Не помню, – смог произнести Эд сквозь стучащие зубы и свернулся клубком. – Может, еще в академии. Стид попытался встать, но Эд снова вцепился ему в рубаху. – Эд. Я просто принесу тебе поесть. И какое-то покрывало. Я вернусь через пять минут. – Стид говорил медленно и короткими предложениями, гладил Эда по волосам, по рукам и ногам. Будто ребенка успокаивал. Эд упрямо помотал головой. – Тогда пойдем вместе, да? Я жутко голоден – отдал весь провиант, который захватил с собой, команде. – Я тебя люблю, – только сейчас вспомнив, что не ответил, всхлипнул Эд. – О, Эд… – О, Эд! – закричал Стид, и Эдвард вынырнул из забытья, и перья разлетелись из головы ошеломительно мягким снегом. – Эд, я не могу найти вечность! Эд схватился за волосы, отплевываясь от мягкого пуха, залепившего рот – здесь не было пуха, откуда он только взялся, не могла же Оливия высидеть птенцов, не мог же Эд сожрать их в своем забытьи? Может, просто во рту пересохло. – Ты обещал, что никогда больше не бросишь меня! – закричал он в ответ, и несуществующие перья зарябили в воздухе. – Ты обещал! Ты бросил меня в своем безумии, Стид! Стид улыбнулся пугающе мягко и безмятежно, словно не он сейчас кричал, словно не он не мог собрать вечность, словно не он воздевал руки и не он смотрел пугающе призрачным взглядом. – Я здесь, прямо у порога, – сказал Стид будто почти осознанно. Эд метнулся обратно к кровати, два шага преодолев за один звериный прыжок, схватил его за руку. – Где ты? Стид, как мне найти тебя? – Найди мое сердце, оно укатилось под шкаф. Эд завыл. Он больше не мог выносить этого; вины вперемешку с отчаянием – и три щепотки соли, пожалуйста, настоять, но не взбалтывать – он не мог пить этот коктейль ни минутой дольше. Он боялся вскакивать на ноги, поэтому просто пополз, пятясь, задом к двери, не отрывая взгляда от Стида. Все еще надо было сменить курс, посмотреть, не окочурился ли засосанный Сприггс. Дверь распахнулась сама, стукнув углом ему по бедру, и он повалился на бок, заскулив. Удар не был таким уж сильным – но ему показалось, что штормовая волна смела его в открытый океан, или пушечное ядро попало в ногу. В рассудке что-то было не в порядке, очевидно, что-то повредилось – и он не мог исправить это. Тем не менее дверь значила: кто-то вошел. Дверь значила: он не один. Эд поднял голову и наткнулся на протянутую руку, затянутую в траур. – Из! – Эд зацепился за крепкую хватку, за своего верного пса. Ждал второй руки – она была занята тростью. Он ждал напрасно. Черт, это же тоже он, это же он натворил, Господи. – Босс, – сказал Иззи. Эда скрючило от слова, он уткнул голову в колени, как и не поднявшись, вцепился в ладонь до боли в пальцах. Иззи стоял, не шелохнувшись, замерев в команде «смирно». – Здесь нет босса. И Бороды нет. Я ее сбрил. – Эдвард, – будто встряхнувшись, совсем другим тоном сказал Иззи. Тем тоном, что приберегал не для босса. Тем, когда переставал быть псом о трех головах и семи ногах. Опустился рядом; трость стукнулась по полу в ритме тамтама. – Не время сходить с ума. – Иззи подумал, что ему стоило бы повторить это себе – и, может, выбить на коже чернилами так, чтобы он мог это видеть каждый ебаный день. – Ты не можешь себе это позволить. – А кто может? Иззи зажмурился; внутри что-то безудержно щелкало, переключаясь, он не мог выбрать между словами; хотелось пролаять и провыть, и он не знал, как облечь это в правильную, осмысленную речь. Если бы в этом веке было электричество, он бы сказал, что у него постоянно вылетали пробки, но он упрямо щелкал рубильником. Но пробки были только от бутылок рома, и вылетали они постоянно, но навсегда. – Кто может – что? – наконец каркнул он, и по комнате закружились вспугнутые перья вперемешку с клоками шерсти. – Позволить мне сойти с ума, – на грани слышимости отозвался Эд. Иззи вдруг вскинул голову, озаренный внезапно пришедшим воспоминанием. У него был период жизни, который он предпочел бы забыть, но даже не мог вспомнить, и моменты оттуда приходили рваными обугленными обрывками. Обрывки эти не хотели складываться в единую книгу, даже если бы он старался сложить их. – Позволь мне уйти, – шептала надрывно Элизабет и смотрела в потолок. – Нет, нет, ты не можешь оставить меня так, – шептал Иззи, и сердце его, еще не покрытое корой шрамов, заходилось в рваном крещендо. Он готов был сам спуститься в ад, сам пройти все круги, которые только существовали, все лабиринты, которые только мог породить этот мир – лишь бы она осталась здесь. Он не знал, как. Он не умел ходить в ад, и никто не давал ему в руки клубок – но сейчас ему на руку опустилось простое кольцо с зеленым камнем. – Нет, Лиз, нет! – Он сжал кольцо в кулаке, и поднялся к ее лицу, по которому мертвыми пятнами ползла бледность. – Я не оставляю тебя, дорогой, – трясущимися губами сказала она, – половина моей души в этом кольце. Она… будет беречь тебя. – Мне нужна целая, во плоти. – Он гладил ее холодную щеку и пытался удержать ее взглядом. Она уходила от него все дальше. – Вторая… отправится… за нашей дочерью… –прошелестела она, и по комнате закружился хоровод падающих листьев. – Она не пройдет… по стране сказок сама… – Нет, нет! – Иззи со внезапной злостью вцепился ей в волосы, в ее чудесные, волнистые, такие золотые волосы, заставил ее прийти в себя – хотя бы на еще один миг. – Что мне сделать, чтобы пойти за тобой?! Она улыбнулась прощально, угасая. – Тебе не время… Он сжал в ладони кольцо. Понял, что плачет, лишь когда рубашка Лиз намокла размазанными пятнами. По каюте на мягких лапах прошелся запах опадающих листьев. Иззи сжимал в ладони кольцо и, конечно, не плакал. Это Эдвард сидел, обессиленный, почти обезумевший, рядом, комкал его ладонь в перчатке и покрывал ее следами поцелуев и каплями слез. Иззи попробовал забрать руку, но Эдвард не отпускал. Сбоку раздавались ломкие отзвуки безумия Боннета. Иззи знал, что делать. Всегда знал. Когда он выбрал Эдварда, то сказал себе, что будет защищать его до последнего вздоха. Своего или Эдварда – но приложит все силы, чтобы сам он испустил дух раньше. Он знал, что можно угрожать, и злить, и орать до хрипоты, если только это столкнет Эдварда с порога, выпнет его обратно в жизнь. Ему было все равно на синяки и царапины – сердце так давно покрылось корой, что он не ощущал толком боли. Что-то треснуло в прошлый раз, разошлось по шву – и вместо Эдварда он получил вспученную голову Кракена. И Иззи теперь рвало – не то пальцем, не то на две половины. Деревянное сердце пыталось что-то сказать ему, но Иззи забыл его язык. – Убей меня, Из, пожалуйста, – хрипло прошептал Эдвард. – Ты сошел с ума. – Нет. Да. Не знаю. Это я сделал – наверное. Я не помню, Иззи, я не помню, как я сделал это. – Эдвард поднял голову, и его обнаженный взгляд был что самый меткий топор. – Что еще я не помню? Чего еще я не вспомню? Как перерезал весь корабль? Как… Господи. Иззи открыл рот и не знал, что ответить. Несуществующие часы били по голове, напоминая забытые слова. – Ты правда, – Иззи запнулся, сглотнул тяжело, отвернулся, не в силах смотреть на поверженного бога и видеть на его месте человека, – любишь его? – Я готов спуститься за ним в ад. Готов в рай. Он сказал, что его сердце закатилось под шкаф – я полз его искать. Это любовь? – хрустко прошептал Эдвард. Иззи зажмурился, прижав ладонь к ледяной груди, скомкал рубашку в кулаке. – Так поищи. – Это безумие, да? Я так схожу с ума? – Безумие – вон. – Иззи слепо мотнул головой в сторону израненной вечности. – Это любовь. Кто знает, что под шкафом? Поищи. Поищи, и мы что-нибудь придумаем. Он медленно вытащил руку из пальцев Эдварда, оставив у него пустую перчатку, как змея оставляет кожу. Эдвард смотрел на нее, как на что-то бесконечно важное, и деревянное сердце сухо треснуло напополам, прорастая новым зеленым побегом. Иззи согнулся, задышав хрипло, потом встал. Слишком много боли за последние дни: ноги дрожали и осыпались каменными осколками прямо на мертвую листву. – Куда ты? – Эдвард запрокинул голову, глядя сверху вниз, будто возносил молитву. Иззи по-песьи мотнул головой. – Кораблем надо править. – Там еще Сприггс… Ты не видел? – Эдвард ожесточенно потер виски; взгляд его немного прояснился, стал острее и ярче. – И нам, вероятно, стоит найти какую-то бухту и бросить там якорь. – Сприггса видел, обнимался с бутылкой. Видимо, новой – предыдущая отдала ему все, что могла. – Это тоже моя вина, – снова сбившись в неопрятную кучу, прошептал Эдвард. – Эдвард, блядь, – прорычал Иззи. – Когда ты стал богом? И это вопрос вопросов. Иззи помнил, когда Эдвард стал богом для него – единственным, кто отвечал на его молитвы, единственным, кто был способен на чудо. В ту ночь был шторм, второй или третий в череде бесконечностей, который он переживал в море, и он был таким сильным, что у Иззи мутилось в желудке и голове, и веревки рвались из пальцев, жаля, как рой раскаленных пчел. Экипаж казался кукольным, волны были кукольными – Иззи сходил с ума от страха смерти, он мыслил себя в кукольном театре бродячих артистов, мыслил себя марионеткой, привязанной за ниточки, лишь бы руки его продолжали шевелиться, лишь бы желудок не выпрыгнул наружу. Последний фонарь захлебнулся светом и потух; палубу под ногами можно было угадать только по ее треску. Иззи не видел больше ничего – даже веревки в руке казались смутно смазанными тенями. Он не умел молиться – ни богу, ни черту, ни русалкам (им, может, и мог бы – по крайней мере, они жили в воде). И все же он прошептал что-то вроде «Господи, помоги», когда одеревенелые пальцы разжались, не в силах сдержать жало веревки, и сам он полетел куда-то: то ли вниз, то ли вправо. Господи не ответил, зато ответил Эдвард, крепко ухватив его за руку; прокричал сквозь шквал: – Еще пять минут, и это закончится, держись! – Конечно, он не знал, кому кричал, не мог видеть – и все же как-то увидел руку. Как-то узнал, что кого-то нужно спасти. Он не мог знать, когда закончится шторм – но через пять минут все стихло, и кто-то нашел фонарь, и Иззи сидел у перил и только и мог, что смотреть на вьющиеся волосы Эдварда – бога, притворившегося человеком. Может, он тогда думал что-то другое, может, вообще не думал – Иззи не помнил, момент навсегда исказился под тяжестью жизни, заставляющей верить хоть во что-то кроме себя. Теперь Иззи тоже смотрел на волосы Эдварда – спутанные, грязные, но все еще непокорно-волнистые, как кусочек настоящего моря. Эдвард молчал и смотрел куда-то в пол. Когда-то – до того, как Эдвард стал Черной Бородой, до того, как стал богом, – они были, наверное, друзьями. Сейчас они барахтались, перепутанные сетью; той, в которой застревали русалки и корабли. Иззи хотел одновременно крыть матом, просить прощения, обнимать, чуть ли не укачивая, и обсыпать ударами. Вместо этого всего он развернулся, клацнув тростью, и дохромал до двери, около нее бросив: – Я все улажу. Хлопнул дверью, отсекая от себя дряблую муть пространства. Коридор встретил его вытянутой ногой Люциуса, об которую он запнулся и чуть было не полетел кубарем. – Да блядь! Сприггс пошевелился, открывая глаза. В свете неверного фонаря Иззи показалось, что они птичьи. – Что ты лаешь? – пробормотал Люциус, крепче прижимая к груди бутылку. – Ты не говоришь по-птичьи? – Твою ж мать. Иззи потянул его вверх за плечо, и он поднялся, шатаясь. Держался за стену, пока Иззи волочил его в сторону камбуза – единственного места, которое пришло ему в голову. Сприггс шел как кукла, едва переставляя деревянные ходули. Ноги подводили его, запинаясь друг об друга, его водило от одной стены к другой – он бормотал что-то о том, что не может стать деревом. Эдвард был, очевидно, прав: невозможно было плыть дальше сейчас. До вечера надо было пристать к какому-то берегу и молиться, чтобы на этом берегу была вода и еда. – Ты же был птицей, почему ты стал псом? – спросил Люциус внятно, вдруг останавливаясь, потянул Иззи на себя. В нем, даже пьяном, было слишком много шальной силы, и Иззи не мог сопротивляться ей – когда нога его не работала. – Я не знаю, о чем ты, – попытался Иззи почти спокойно. – А если я стану псом, наш кракен найдет трубку? Иззи стукнулся лбом о стену. Он гнал от себя ужас, который сковал бы его по рукам и ногам, гнал поганой метлой мысли – совсем ебнутые, переплетенные лианами и индейской вышивкой, которую он никогда не видел в глаза. Ужас кусал его за пятки, а мысли возвращались, напитавшись еще большей силой, и он не знал, сколько еще выстоит – колоссом на глиняных ногах – и не превратится, на самом деле, в пса с обрубленным хвостом. – Твой хвост в порядке, это ног у тебя стало семь, – сказал Люциус. Иззи отшатнулся, коротко вскрикнув; мир попытался расплыться и тут же собрался заново, четкий до рези. Он все же спихнул Сприггса на руки Роучу, сумев каким-то чудом дотащить его до камбуза, и как можно скорее доковылял до палубы, взобрался на мостик. Воздух ударил его в легкие, тяжелый и насквозь мокрый – может, у них не было вечера. Наверное, пара часов. – Мы идем в русалочью бухту. Баттонс наклонил голову, и глаза его сделались огромными и испуганными. – Она же русалочья, – возразил он с дрожью. – Я знаю, – огрызнулся Иззи. Он не верил в русалок – или думал, что не верил, но суеверный ужас, свойственный всем морякам, дышал в затылок, заставлял дыбиться волоски. – И мы все равно идем туда? – У нас нет выбора, – прорычал Иззи. Баттонс разразился чередой каких-то потусторонних звуков, и Иззи снова почувствовал мягкий выдох ужаса за спиной. Он не собирался оборачиваться – даже если это можно было принять за трусость. Баттонсу на голову села чайка, посмотрела за спину Иззи и кивнула приветственно. – Что же, может, наш кракен найдет свою ожившую трубку, – почти пропел Баттонс. – Что ты несешь? – против воли спросил Иззи, хотя никогда еще не пытался уточнять его бред. Баттонс оскалился: – Уж ты-то лучше всех знаешь нашего кракена, верный страж. У Иззи в висках отозвался бубен, и он пошатнулся. – Просто скорректируй курс, блядь, – сцедил он и заковылял прочь с мостика, распинывая закопошившиеся под ногами мысли. Баттонс сошел с ума слишком давно, почему Иззи решил начать его слушать? Он не мог позволить себе роскоши безумия. Никогда не мог позволить себе даже горького кумара рома и сладкого – опиума. Его рассудок цеплялся за мир так, будто бы сам был его родителем и ребенком, рождал и рождался одномоментно, был фундаментом и самой высокой башней. «Месть» натянула паруса на ветер, сменила курс так гладко, будто всегда шла туда – будто сама рождалась когда-то русалкой и теперь вспоминала свою прошлую жизнь, стремясь к истоку и исходу. Ни один корабль, зашедший в русалочью бухту, не мог найти выхода обратно. Но один капитан уже вышел, второй стоял одной ногой на пороге, и – Иззи знал это так же точно, как то, что солнце встает на востоке – собирался шагнуть дальше, если не сейчас, так в ночи. И экипаж не оставит их, последует за своими капитанами, не то верный слову, не то очарованный дымчатой страной грез. Иззи убеждал себя, что решил обхитрить всех и побегать с безумием наперегонки. Иззи убеждал себя, что контролируемое сумасшествие существует и он справится, если только нанесет удар раньше кракена. Откуда он знал кракена лучше всех? Откуда взялось у него семь ног – и куда делась восьмая? Джим могли бы – остановить. Но они, высвобожденные из плена собственного дома, взяли Олуванде за руку и на следующие же сутки после возвращения Боннета сошли в Нассау, где «Месть» пришвартовалась, чтобы пополнить запасы воды и солонины – единственного, на что доставало денег. Джим сказали, что вернутся, быть может, но прямо сейчас хотят покоя. Олуванде кивал и улыбался, не отрывая сияющих глаз от изможденного лица. Иззи смотрел тогда на их прощание и думал о неизбежности – что-то смутное, то, что обычно не думал. Тогда еще казалось, будто «Месть» покачает на волнах легкой дрожью, и все успокоится, и Эдвард перестанет быть кракеном, слишком увлеченный золотом волос и заново родившимся Боннетом, которого Иззи почти был готов принять. Иззи гнал от себя поганой метлой клюющую мысль, что кракен, однажды пробудившись, будет требовать жертвы. Он не знал кракена, он не ловил его в сети и не сражался с ним.