Ты любил Шекспира, а я любил тебя

Из глаз, не знавших слез, я слезы лью

О тех, кого во тьме таит могила,

Ищу любовь погибшую мою

И все, что в жизни мне казалось мило.

***

      Уильяму Голду было восемь, когда он впервые познакомился с творчеством Уильяма Шекспира. Он счёл забавным факт такого же имени, что и у писателя, так что стал любить его ещё больше.       Это было время слёз, бессонных ночей за книжками в руках, как спасение от реальности и уход в выдуманные миры Шекспира. И, к огромному сожалению, это продолжалось несколько лет.       Вскоре Уильяму было уже четырнадцать. Подросток учился играть на гитаре, начал любить музыку, но литературу полюбил ещё больше: он читал так много, что мог даже похвастаться огромным количеством и объемом прочитанных произведений. Не стоит говорить, что Шекспира герой читал залпом: ну очень автор ему в душу запал.       Дома стало спокойнее. Но если Уил уже чувствовал себя самостоятельным и независимым, то настигли новые проблемы: развитие себя, или точнее, отсутствие важных аспектов для этого. Одиночество ощущалось с каждым днём всё сильнее, из-за чего хотелось скрыться где-нибудь. Убежать настолько далеко, чтобы никто никогда не больше нашёл.       Больно осознавать, что ты один. И за что сражаешься, если даже не нашел себя? Тебе всего 14, Уил, а ты уже стоишь против мира один на один.       Но кто победит?..       Боль и отчаяние сменялись гневом и постепенно смирением своего положения: тот самый «изгой», которого предпочитали игнорировать окружающие.       И стоит ли что-то говорить о друзьях?

***

      Теперь Уильяму шестнадцать. Прекрасный возраст формирования личности: появляется широкий кругозор и способность смотреть на мир, вещи иначе. Правда… Всё осталось таким же блёклым с тех самых восьми, но он уже начал понимать себя и осознавать, что он за человек. Это не помешало понять юноше, что ему мало симпатизирует женский пол, например. Однако… Может, сказывалось всё тоже одиночество, и Уил только надумал себе чего лишнего? Он действительно сомневался во многих своих рассуждениях, но просто доверчиво плыл по какому-то течению.       Позже Уильям привык называть себя иначе — Уилбур, потому что думал, что не достоин носить имя человека, совершившего большой вклад в общество. Да, его подражателем стал именно первый прочитанный писатель. А что же сделал Уилбур?       Именно этот вопрос начал мучить его с семнадцати. Парень много метался, не зная, с чем связать жизнь, в которой литература была бы превыше всего и, пожалуй, всех.       Так Уил принял решение стать учителем, чтобы не было стыдно за столь популярное имя, которым его наградили давно ненавистные и умершие родители.

***

      Спешка. Быстрые шаги хрустом отдавали по давно выпавшему снегу. Редкие машины проезжали по заснеженным дорогам, и витрины магазинов горели яркими, новогодними огнями. Дух рождества теплился в каждом, и, казалось, его можно было почувствовать даже в воздухе. Уил не был фанатом этого праздника, но от зимы не отказывался. Наоборот — по духу это было его время года.       Несколько минут. Какие-то несколько минут, которые приблизят на шаг ближе к неминуемой погибели.       И время шло. Голд всё ждал, когда придет уведомление или хотя бы что-то от Томаса. Ох, как он надеялся на то, что с этим несносным парнем всё в порядке.       Будет обидно потерять ниточку, ведущую в пугающую, но манящую неизвестность.       Учитель нашёл нужный квартал и теперь искал дом подростка. Мысли гложили его — он всё равно думал о самом ужасном, ведь знал, какого Томасу сейчас.       Уильям понял, что увидел себя в нём, когда самому было так же шестнадцать.       Мужчина всмотрелся в адрес последнего дома и застыл — он не мог пересилить себя. Дрожащая рука тянулась к дурацкому звонку, но он звонить не хочет. Он просто не хотел разочароваться, если ему никто не откроет, но злосчастный звонок в дом всё же раздался.       Прошло не так много времени, как ожидалось, и Уил услышал щелчок двери.       — «Слава богу, что живой…» — Голд выдохнул и прикрыл глаза от усталости, немного проморгавшись. Он поправил очки, спадающие на переносице, и уже рассматривал ученика напротив взглядом полного страха и нежности. Уилбур впервые был рад кого-то видеть.       Перед ним стоял бледный, заплаканный ребенок, без единых эмоций на лице. Это был всё тот же Томми, но другой.       Он был без маски. Он был собой в эти роковые минуты.       — Зачем Вы сюда пришли? — первым осмелился спросить подросток. — Разве мы не закончили наше занятие? — его голос становился всё ниже и тише. В нём слышались нотки агрессии и усталости.       — Вот именно, что не закончили, — осмелился вставить свои пять копеек Голд. — Между прочим, ты забыл своё домашнее задание, — мужчина копошился в кармане пальто и протянул листок ученику. — Вот, это нужно сдать завтра, — Уил ждал, пока юноша заберёт задание, но тот явно не торопился этого делать.       Томас заметил в руках учителя свою синюю куртку, мысленно огревая себя по голове за то, что являлся стихийным и непредсказуемым. Если честно, он даже сам не понял, как оставил злосчастную куртку в школе, ибо было совсем не до неё, но теперь уже во всю сверлил тяжелым взглядом то Уила, то куртку, которую тот, вскоре, протянул юноше.       — Ах да, — как бы напоминания больше самому себе, мужчина отдал предмет одежды. — Пожалуйста, больше не оставляй вещи где попало, — и у Томми начали сдавать нервы.       Разве это нормально вот так прийти к собственному ученику, у которого несколько часов назад случилась самая настоящая истерика, принеся при этом какой-то тупой листок с домашней работой и ладно-спасибо-что-не-оставили-меня-раздетым куртку?       — Вы серьезно сейчас? — они продолжили так стоять несколько секунд, смотря друг на друга не понимающе. Учитель выгнул бровь, всё ещё ожидая, когда парень возьмёт работу. — О боже, Вы правда ничего не поняли? — И Уил совсем не понимал, что сейчас происходило.       Нет, он понимал, но не хотел верить.       Саймонс уже в открытую смеялся над ним, однако это нельзя было назвать смехом.       Это была очередная истерика.       — Почему Вы продолжаете делать вид, что всё в порядке? — кажется, что ветер только усиливался с криками подростка, но тот отчаянно пытался перекричать ветер, себя, только бы мужчина напротив услышал, постарался понять, что с ним происходило всё это время. Томас не стесняется выйти за порог дома, подходя почти вплотную к учителю, при этом находясь в одном лонгсливе и шортах. — Знаете, как тяжело мне даётся просто встать с кровати каждое дурацкое утро? Как ненавистны дни, протекающие либо со скоростью света, либо тянущееся настолько нудно, что лучше было бы повеситься, только не осознавать долговечность времени? Как я ненавижу всех, кто не понимает, что таким, как я, слишком тяжело находится в обществе, потому что иначе не могу. Я сломанный, травмированный ребенок, который ещё и умудрился влюбиться в человека старше меня на несколько лет, потому что глаза, — Саймонс резко поднимает взгляд светло-голубых глаз в глаза-кофе напротив. — Эти глаза каждый божий день убивают меня, прожигают дыру в груди, в сердце, и хочется, чтобы каждый день они смотрели так же удушающе, ибо ради этого хочется жить, понимаете?       И Голд понял. Наверное, поэтому он резко поддался вперёд, прерывая душераздирающий монолог мальчишки первым поцелуем.       Буря стихла. Сейчас тихо шёл снег, тая на теплых локонах обоих. Уил придерживал парня за талию, только бы найти опору в ком-то за столько лет. Руки Томаса положены на щёки мужчины, чтобы из-за разницы в росте было удобно держаться в ответ.       Невероятная идиллия с пожаром в сердцах, согревающий в холодное Рождество слишком сильно.       Им пришлось отстраниться. Нехотя, не имея желания, потому что хотелось растворяться в друг друге немного подольше, но Уильям не выдержал первым.       Им так же пришлось смотреть друг на друга, не понимая, что ощущает каждый после этого поцелуя.       Если для Томми это был знак надежды, то для Уила — безнадёжность положения, в которое он сам себя загнал.       Он просто молча обнял мальчишку, пытаясь успокоиться.

Веду я счет потерянному мной

И ужасаюсь вновь потере каждой,

И вновь плачу я дорогой ценой

За то, за что платил уже однажды!

Но прошлое я нахожу в тебе

И все готов простить своей судьбе.