Задержанные мгновения

– Если так подумать, прощение в принципе несвойственно таким, как я, – Мефистофель широко улыбнулся, – прощение подразумевает нанесенную ранее обиду. А меня обидеть невозможно! Право, не думаю, что найдется хоть что-то, что сможет пошатнуть мое душевное равновесие. Он засмеялся, и смех этот был похож на дребезжание битого стекла. Он продолжал смеяться, и казалось, что его лицо треснет, как хрупкое фарфоровое блюдце. Он смахнул рукавом так и не вытекшие слезы, и было трудно понять, что послужило им причиной – чрезмерное веселье или тщательно скрываемая злость. – Да, равновесие, как и постоянство, очень важные и достойные черты любого характера. Жалко только, что ценят их не все. Раз за разом от него пытаются убежать, изыскивая все новые лазейки и хитрости. Словно и не пытается он исполнить даже самые абсурдные желания – с точностью до мелочи, разумеется. Раз за разом то зовут в исступлении, то открещиваются с ужасом. Особенно поражала способность некоторых людей совмещать все ранее перечисленное в одном моменте. Было ли ему обидно? Сложно сказать. Обиду Мефистофель считал чем-то мелочным, человечным и совершенно недостойным его. Поэтому, как минимум, стоило найти другое слово для описания бушевавших в нем чувств. – Я предпочитаю называть это досадой. Только подумайте: стараешься изо всех сил, воплощаешь почти невоплотимое, можно сказать, превращаешь жизнь в сон, а сон в сказку! И что в ответ?! “Не хочу задерживаться здесь даже на секунду”, “мне пора проснуться”, “тебе нужно открыть глаза”, – демон, вроде бы, не менял интонаций. Но было весьма очевидно, что он кого-то преувеличенно передразнивает. Прямо над головой послышался частый-частый топот. Хлопнула дверь, и даже через этаж было слышно, как кто-то неистово по ней стучит. Мефистофель задрал голову и внимательно посмотрел на потолок. Как будто бы он мог через него увидеть, что там, наверху, происходит. – Если так подумать, то непростительная обида – довольно тяжелый груз. Доводилось мне знать очень обиженных на жизнь созданий. Ох, они с юных лет словно сами запирали себя в клетку своих страхов и своей злобы. Не могли и думать ни о чем другом, кроме мести и расплаты за совершенное когда-то. Такое печальное зрелище. Я, конечно, ценю бури эмоций… но не тогда же, когда они из раза в раз повторяются! Это ведь может и наскучить. С балюстрады, ограждающей галерею, свесилась ярко-красная веревка. Немного покачавшись в воздухе, она сорвалась и шлепнулась прямо демону под ноги. На веревке все еще блестели какие-то капли. И, кажется, не было ни малейшего желания узнать, что именно это было. Мефистофель только раздраженно вздохнул, буравя взглядом несчастную веревку. – Это, я считаю, совершенно невежливо. Мы поддерживаем разговор о высоких материях, о чувствах, в конце концов! Но нет, надо же некоторым неуемных и абсолютно невоспитанным бесятам испортить мгновение. Хотите знать, что я не могу простить? Это когда меня разными нелепыми способами прерывают! – последняя фраза была адресована куда-то в потолок, и оттого могли возникнуть вполне ожидаемые сомнения. Например, услышит ли эти обвинения их адресат. – Но, в любом случае, даже на такое вопиющее поведение сложно обижаться целую вечность. Зачастую те, кто о вечности рассуждают, понятия не имеют, что это такое на самом деле, – демон выглядел отрешенным. Казалось, что разумом он находится совершенно в другом месте, – потому я не советую разбрасываться такими словами, как “всегда” или “никогда”. Так сложно предсказать, чем обернется такое обращение к вечности. Особенно тогда, когда в ней предстоит существовать.