холмы

- Саня. - Открывать глаза совсем не хочется. Хочется поспать еще немного, но кто-то начинает с усердием трясти меня за плечо. - Саня, блять, - тормошение плавно переходит в толкание, из-за чего голова начинает ныть знакомой болью... - Руки убери... свои, - выдыхаю единственное, на что оказывается способен неповоротливый язык. Чувствую себя просто ужасно, хочется спать и пить одновременно, но вместо того, чтобы дать мне воды или просто снова заснуть, меня продолжают тормошить. Волей неволей приходится разлепить глаза и посмотреть на своего мучителя. - О! Проснулся, - Кирилл убирает наконец свои руки и разгибается во весь рост. Чувствую, как он пялится на меня, лежащего на диване, сверху вниз. Нахожу в себе силы повернуться на спину и упереться ему взглядом в лицо. - Выглядишь хуево. - Ага, - только и выдаю я, будучи не способным на ответную колкость, и с головой скрываюсь под колючим пледом - пытаюсь хоть как-то спрятаться от проникающего в комнату ослепляющего солнечного света. Как же хочется спать... Но звуки сминаемого алюминия откуда-то слева, острым лезвием врезающиеся в голову, сводят вероятность снова провалиться в сон к нулю. Поверх этого издевательства до меня доносится: - Ты вставай там, мать приедет скоро. - Сегодня, что ли? - Чего ты там говоришь, я ничего не слышу. – Бросает мне через плечо Кирилл, продолжая оглушительно сминать пивные банки и литровые пластмассовые бутылки из-под колы. То, что они из-под колы, я отлично помню еще со вчера – сам из такой подливал себе в стакан вместе с коньяком, в начале попойки. Под конец уже хлестал алкоголь в чистом виде… - А знаете что, ребят?.. Резко дергаю головой, чтобы избавиться от неприятного флешбэка, и морщусь от предсказуемой боли. Твердо решаю, что воспоминания о вчерашнем дне отложу на далекое и неопределенное потом, и шарю под пледом в поиске телефона. Заодно возвращаюсь к начатому диалогу: - Говорю, сегодня, что ли, у тебя мать приезжает? - Ну да. – Кирилл бросает последние смятые банки в наполненный мусором пакет и с удивленным видом поворачивается ко мне лицом. – Я вчера раз тридцать об этом сказал, чтоб вы все свалили до утра. - А я че не ушел тогда? – Несостыковка получается. Почему я все еще здесь? Кирилл как-то колюче ухмыляется и не торопится с ответом, будто я сам должен догадаться. Но я пребываю в том состоянии, в котором не то чтобы дойти до какого-то умозаключения – вопрос сформулировать сложно. Тем не менее, слышу уже из коридора: - Да ты напился как в восьмом классе, блин. И отключился после одиннадцати. Я не стал будить, подумал, типа, ладно, лучший друг как-никак, бывает. – Через мгновение в дверном проеме снова показывается узкое Кириллово лицо, - нахуя, кстати? - Да просто. – Слегка прищурившись, Кирилл снова скрывается из поля зрения, а я думаю: «И правда, зачем?». Была же какая-то причина, были неприятные ощущения. - Вы, блять, не угадаете ни за что!.. - А сколько времени-то? – Ору я куда-то в темноту коридора, где раздаются шарканье и шорохи. Телефон оказывается похоронен в щели между двумя диванными подушками, откуда выковыривать его оказывается крайне проблематично. - Часа два дня где-то. – Доносится до меня в ответ. Сердце мгновенно ухает вниз – кажется, дома мне конец. Мало того, что не предупредил, что у Кирилла остался, так еще и перегаром наверняка несет. Лучше и быть не может. Тыкаю по темному экрану телефона в недобром предчувствии и понимаю, что мои опасения оправдались. На часах четырнадцать сорок шесть, в уведомлениях – пятнадцать пропущенных от мамы и примерно столько же сообщений от нее. От досады хочется завыть, ведь в скором времени меня ожидает очередная поучительная беседа, в ходе которой мои мозги будут жестоко изувечены. И не то чтобы я боюсь маминого гнева – я в любом случае продолжу делать то, что хочу, - меня просто достали постоянные выговоры, мешающие жить нормальной жизнью обычного семнадцатилетнего подростка. Который, кстати, через два месяца становится совершеннолетним. И уж тогда пусть попробует мать хоть что-нибудь сказать. Кирилл заставляет меня стечь с дивана и направиться в ванную. Оперевшись руками о холодную раковину, я уныло оцениваю свой внешний вид у зеркала – лицо опухло, под глазами отчетливее проступили синяки, и так заметные на бледной коже. И где же эта хваленая привилегия юности, когда можно бухать сколько хочешь и не переставать при этом хорошо выглядеть?.. Вдруг вспоминаю, как вчера в такой же позе стоял на том же месте и пялился на собственное отражение, прислушиваясь к звукам из гостиной. Там ребята играли в плойку, а точнее уже больше просто пили и смеялись, после такой-то радостной новости. - …Я перехожу в вашу школу короче! Просто замечательно. Теперь я буду видеть его каждый будний день, а, может быть, даже и на выходных. Вот как сейчас, например, – я просто хотел встретиться с друзьями, поиграть в фифу, без всяких левых людей, которые по какой-то причине теперь почти все время проводят в моей компании. Возможно, я должен был привыкнуть к нему за это лето, но – блять! – как же он раздражал все это время, нервировал, не давал нормально расслабиться… Пальцы сжимаются на потресканном ободке раковины так, что белеют костяшки. Знакомое состояние – злость волнами поднимается из груди, постепенно уступая место тупому раздражению. Я не смогу избегать его, если он почти все время проводит с моими друзьями, потому что я не намерен избегать своих друзей. Значит, придется мириться с этим, идти на компромисс! - Ну ты где там? – доносится из-за двери в ванную. Постепенно возвращающиеся воспоминания неприятным осадком остаются внутри. - Да щас! – кричу я Кириллу, а сам рывком включаю воду. Напор оказывается слишком сильным, и капли холодной воды колючими осколками брызгают на щеки. Только что пережитое раздражение снова дает о себе знать, и все как-то разом наваливается, усиливая головную боль… Мысли сменяются бешеным потоком, я не успеваю ухватиться ни за одну из них, но каждая с равной силой бьет по вискам. Я до сих пор пялюсь на свое отражение, но не сразу осознаю, как стекленеют глаза и щиплет веки. А когда понимаю, что со мной, то чуть ли не давлюсь лютой самоненавистью. И снова в голове: «Ты слабый». «Ты слабый мудак», точнее. Так он вроде говорил. И что из этого неправда? Все твердят: он плохой человек, он сделал много плохого… Но разве он был неправ? Как может такое быть, чтобы плохой человек говорил справедливо? В дверь барабанят, я аж подпрыгиваю от испуга. Внезапно понимаю, что сижу у раковины, прислонившись спиной к холодной стенке ванны, руки дрожат, ногти сжатых пальцев впиваются в кожу ладоней. Снова возвращается головная боль. - Ты живой там вообще? – Говорит Кирилл. Теперь он стоит прямо за дверью и явно ожидает, что я выйду. Больше не глядя в зеркало, я резко встаю и открываю дверь. Что ж, умыться не получилось. - Санек, ты что, сидел там просто? Выглядишь все так же, если что. – Кирилл глупо лыбится, и это совсем сейчас не в тему. Внезапно хочется грубо толкнуть его в грудь, чтобы он ударился о противоположную стену тесного коридора, но я подавляю в себе это желание и ограничиваюсь мрачным «отъебись».

***

Под нестройное пиликанье домофона мы выходим на улицу и солнце тут же ударяет в глаза, а порыв ветра путается и в без того взлохмаченных волосах. Он шуршит мусором в пакетах, выуживает оттуда смятую пластмассовую бутылку и кидает мне под ноги. Уже хочу ее пнуть, как Кирилл проворно подбирает ее, а я невольно закатываю глаза. Какой же он правильный. Не мусорит, не пьет, убирается постоянно, следит за мной, как за ребенком малым - вон даже запомнил во сколько я вчера отрубился. Это просто нереально бесит, если быть честным. Еще бесит то, что до осени остается еще целый день, а холодно уже сейчас. Бесит, что потоки чересчур освежающего воздуха пробираются под толстовку и пускают дрожь по всему телу. Бесит, что до помойки еще идти и идти, а потом еще до остановки, а потом еще ждать, когда придет автобус, а потом еще толкаться в нем и предвкушать веселый разговор с мамой. Впрочем, особых проблем возникнуть не должно - с мамой никогда не возникало, после развода. Теперь, когда плохой коп исчез, хороший коп внезапно появился в моей с братом жизни. Только такая перемена отчего-то не радует, а наоборот, возрождает в воспоминаниях те времена, когда она была гораздо нужнее. - Ты как сам? – Осторожно интересуется Кирилл. Видимо понимает, что я не в лучшем расположении духа. - Сойдет. - Мать ругаться будет? – Я усмехаюсь. Не совсем «ругаться» он имел в виду. Все-то ему страшно, что она что-нибудь сделает, словно она - это бледный призрак папы. Просто дипломатичность - еще одна интересная особенность Кирилла. - Да не будет мне ничего, я уже сколько раз говорил. Мы молча доходим до мусорных контейнеров, доверху наполненных пакетами, поочереди кидаем туда свои. - Ну что, до завтра, получается, - ухмыляется Кирилл. - Получается, до завтра, – говорю я, затем мы какое-то время просто стоим, а потом я прибавляю: - Ну это… Спасибо, - за что, правда, не совсем понимаю. Похлопываю Кирилла по плечу, и начинаю брести к остановке. В автобусе, по сравнению с ветром на улице, тепло и комфортно. Ну, насколько только могут быть комфортны постоянная тряска и недовольные бабки по всему салону. Последние то и дело подозрительно зыркают на меня, развалившегося где-то посередине двух сидений и морщащегося от тошноты на каждом повороте. Мутит меня конкретно, и, как назло, окна в автобусе такие пыльные, что отвлечься на мелькающий пейзаж не получается. Поэтому я закрываю глаза. - Охуеть, Ваня, блин, сколько ты молчал?! - восклицает Кирилл, в очередной раз забывая о матче на экране телека. Он оборачивается через плечо и устремляет все свое внимание туда, где сидит Коперник. – Когда ты поступил-то? Меня окончательно заебывает тот факт, что друг постоянно отвлекается от игры, и я с тяжелым вздохом откладываю джойстик. Вперемешку с еще не угаснувшим мрачным раздражением я понимаю, что надежду на то, что мы проведем вечер в старых традициях, нужно было откинуть еще тогда, в ванной. Почему они все до сих пор обсуждают этот бред про переход Коперника в нашу школу? Как будто других тем для разговоров нет. Какая-то детская обида на друзей вдруг поднимается из глубины души, и секунду спустя я уже борюсь с желанием высказать все, что накипело, вслух. Чтобы предотвратить подобный исход событий, я уже собираюсь встать, как Гриша внезапно подает голос: - Давайте отметим, что ли? Пиво уже закончилось. Кирюх, у тебя остался коньяк с прошлого раза? Боковым зрением замечаю, как Кирилл нервно ерзает и вздыхает. Конечно, любой бы напрягся постепенно уничтожать дорогущий родительский коньяк, ожидая неизбежного разоблачения. - Ну, теоретически он есть, но с практической точки зрения лучше его не брать. Сходи в магазин лучше. - Мне лень… О! Спустя секунду в меня прилетает подушка, как раз примерно с того места, где сидит Гриша. И я уже догадываюсь, что он скажет. - Санек, иди ты, ты мне желание должен за проеб в фифе. Я тяжело вздыхаю, поднимаюсь с ковра и уже собираюсь идти надевать кроссовки (традиции фифы у Кирилла непререкаемы), как в голову приходит мысль: - А куда я пойду-то? Алкашка та закрыта, а мне больше нигде не продадут. – На пару секунд воцаряется спасительное молчание, но в следующее мгновение я слышу: - А я с тобой схожу, у меня паспорт с собой. – А я и забыл, что ему уже восемнадцать. Коперник смотрит на меня и подмигивает. Я резко отвожу взгляд, и это меня бесит. Точнее, бесит меня то, что он какого-то хуя мне подмигивает. Понятно, что шутит, но для меня такое всегда перебор. Я, конечно, не верю, что гейские шуточки смогут сделать из меня гея, но с этим клоуном все возможно. Я стою в тесной прихожей и жду пока он наконец зашнурует свои кроссовки, чтобы тоже начать обуваться. Он все никак не заканчивает. - Ну ты скоро там? – Угрюмо спрашиваю, и представляю, что мне его терпеть еще всю дорогу до магазина и обратно. - Я типа как Дэниел Редклифф. - Чего? – Я честно не удивлюсь если он еще и ебнутый на всю голову. Возможно, я всегда это знал. - Ну, у меня тоже диспраксия. Я поэтому плохо завязываю шнурки. А по-моему ты просто долбоеб, устало думаю я и включаю свет в прихожей. - Ну что, прошла дисраксия твоя? – Похоже, что да, потому что Коперник наконец разгибается. И меня в очередной раз колит неприятным осознанием того, что он выше ростом. - Диспраксия. Не прошла, но ты хотя бы попытался. – Лучезарно мне улыбается, как будто я ему жизнь спас. И как у него только лицо не болит так постоянно лыбиться? Это типа называется обаяние? На улице уже темно. Я иду чуть позади Коперника и наблюдаю, как желтый фонарный свет отражается от не менее желтой макушки, мелькающей впереди меня. Вернее, не от совсем-совсем желтой, тут какой-то более холодный оттенок, но не прям холодный. Что-то типа пшеницы под солнцем. Я чувствую, что мысленно завернул куда-то явно не туда, и перемещаю свой взгляд себе под ноги. Под ногами не сразу различаю мелом нарисованное пшеничное поле и снова резко утыкаюсь глазами в спину перед собой. «Это все он, это все он…» - подсказывает мне подсознание. Я не сомневаюсь, что «это все он», поэтому нагоняю своего спутника с твердым намерением ему насолить. - В школу, значит, нашу перевелся? - Да… Что-то ты не очень рад, я смотрю, - криво ухмыляется Коперник, как он это умеет, и скашивает на меня взгляд. Ну какой же проницательный, думаю, а сам говорю: - Да нет, это прикольно конечно, ну, то, что ты с нами теперь учиться будешь…. Просто знаешь, у нас в школе, как бы это сказать… жестко. - В смысле «жестко»? - Ну, например, у нас учителя почти все ебанутые. Во-первых, за форму пиздят, домашку всегда проверяют и еще задают такую, что нигде списать нельзя. Оценки это вообще – если ты нормальный, выше четверки не получишь априори. Ни по какому предмету. А, еще если спалят, что ты куришь, - сразу отчисление. – Выжидательно смотрю на Коперника взглядом «Еще не поздно передумать». Он, похоже, и правда призадумался. Конечно, я не надеюсь, что после моих запугиваний он откажется от своей идеи и побежит к директору забирать документы, но парочку дней беспокойных мыслей я, хочу думать, ему обеспечил. И даже почти не соврал – все, кроме курения - чистая правда. - Да похуй, - легко и беззаботно выдает Коперник, - у меня в школе одноклассника чуть до смерти не забили. За то, что он по приколу сказал одному парню, что он ему нравится. Вот это реально жестко. Да, такой мини-истории я, конечно, не ожидал. Не нахожу, что ответить на это, и просто хмыкаю. На этом разговор заканчивается. В "Красном и белом" мы стоим и молча смотрим на стенд с коньяком. Я думаю, насколько стремно будет предложить взять самый дешевый, а он, наверное, просто выбирает. - Ну что? – Решаю в этот раз переложить инициативу выбора на Коперника и вопросительно на него смотрю. - Да я не знаю, давай этот, что ли, - кивает он в сторону самого дешевого варианта. А я чуть ли не впервые за все время знакомства остаюсь удовлетворен его словами. Обворожительно улыбнувшись тучной мрачной тетке на кассе, Коперник магическим образом завязывает с ней такую увлекательную беседу, что паспорт она у него так и не спрашивает. Мало того, когда я уже хватаю оплаченный товар, тетка с игривой улыбкой говорит: - Хорошего вечера, молодые люди, - и красноречиво смотрит на бутылку дешманского коньяка. Я не удерживаюсь и прыскаю со смеха прямо при ней, а Коперник все продолжает любезничать с продавщицей до самого выхода. -… До свидания! – кричит через плечо в закрывающуюся дверь и параллельно отвинчивает крышку. - Что это было вообще? – Мне все еще смешно и я улыбаюсь. Коперник возится где-то за спиной. - Ты видел, как она посмотрела? Ответа я не слышу, а когда поворачиваюсь, то вижу, как Коперник запрокидывает голову и делает два больших глотка из бутылки. Его кадык движется вверх-вниз. Вверх-вниз. Отворачиваюсь. Снова. Сколько раз я уже отворачивался от него за сегодня? Мозг мгновенно проводит подсчеты, и полученная цифра мне не нравится. А почему не нравится? Это уже другой вопрос. Вообще, думаю я, «не нравится» и «Коперник» за эти три месяца стали практически синонимами, так что проблемы, по идее, никакой нет. По идее. - Жаль мы только одну бутылку купили. – Вытирая рот тыльной стороной ладони, произносит Коперник. - Что, так вкусно, что ли? – Издеваюсь я, но получаю вполне серьезный ответ: - Отец сегодня дома. Надо набухаться. Я впадаю в легкий ступор. Такое всегда бывает, когда не знаешь, что ответить на какую-нибудь хуйню вроде той, что сказал Коперник. Ни тени улыбки в голосе, ни намека на шутку. Только какая-то… обреченность? Он вообще никогда толком не затрагивал личные темы в кругу меня и моих друзей, редко о себе что-то рассказывал. И сейчас слышать подобное оказывается странно. Но я не хочу ничего уточнять. Потому что потом, возможно, придется слушать про какой-то семейный мрак, а мне и своего до некоторого времени было достаточно. - Можем… пойти еще купить одну, - невпопад говорю я, но на это Коперник только колюче ухмыляется и смотрит куда-то себе под ноги. Я лишь равнодушно пожимаю плечами: - Как хочешь. Потом мы говорим ни о чем. О прошедшем лете, о новостях. Я чувствую, что уже не так раздражен и напряжен, и поход за коньяком с Коперником перестает казаться таким уж наказанием. Но, тем не менее, осознание того, что нужный подъезд уже совсем рядом, приносит облегчение. - Расскажи что-нибудь про школу, – просит Коперник. - Что, например? - Ну, я не знаю. Я вот в физмат поступил, - ухмыляется, наблюдая за тем, как я охуеваю, а я охуеваю, потому что уверен, что поступить в физмат в нашу школу, переводясь из другой, просто невозможно. Если, конечно, то предыдущее учебное заведение – не какая-нибудь гимназия при Бауманке. - Тебе пизда в физмате. – Говорю я, - У тебя классной будет Морозовская, а она сумасшедшая. Она просто лютая. Она меня ненавидит, кстати. - Ну и что в ней такого? – Спрашивает развеселившийся Коперник. Как будто фразы про отца и вовсе не было. - Она просто… Да бля, она хочет, чтобы я сдал профильную математику на восемьдесят баллов! Она так меня доебывала в десятом классе, это просто жесть. Не представляю, что будет в этом. – Я начинаю распаляться, углубляясь в излюбленную тему, жестикулирую. – Точнее, знаю, блять, что будет. Она в конце мая сказала – да, я до сих пор помню! – сказала, что в начале сентября даст целый вариант писать, без подготовки, и посмотрит, кто на каком уровне нахуй! На оценку, конечно. И еще на меня смотрела, когда это говорила. – Я заканчиваю свою тираду и вижу, что Коперник смеется, прикрыв глаза. – Чего ты смеешься? Тебе пиздец там, Вань. – Называть его по имени кажется странным. Нехорошее чувство ворочается в груди. Я пытаюсь его подавить, основательно глотнув из отобранной у Коперника бутылки. - Окей, ладно, - говорит, когда заканчивает смеяться, - расскажи что-нибудь хорошее тогда. Про одноклассников моих будущих, например. - Про одноклассников… Ботанов всяких странных куча, есть пара нормальных, конечно… А еще есть Маша, единственная девочка в классе, - где-то в глубине души я понимаю, что вот на этом стоит закончить, но все равно продолжаю, - она ничего такая, внешне и в целом. Она моя бывшая. Мне уже посрать на нее, так что можешь попро… - Но что там Коперник может попробовать я не договариваю, потому что мой телефон начинает оглушительно трезвонить. Тут же я понимаю, что сказал лишнего, одновременно выуживая телефон из кармана. - Але, вы где? Чего в телеге никто не отвечает? – Раздается из динамика Гришин голос. Я с удивлением отмечаю, что звучит он не особенно трезво. - В лифте, - говорю. Смотрю на Коперника через зеркало. Он опирается на стенку и пялится куда-то в противоположный угол. То ли это из-за тусклого унылого освещения, то ли мне просто кажется, но Коперник выглядит так, как будто мыслями он сейчас далеко за пределами тесного лифта, и мысли эти не очень радостные. А буквально минуту назад он смеялся. Это даже немного жутко. - … Мы, короче, нашли колу и допили коньяк. Мамки Кирилла который, - тем временем вещает в трубку Гриша, а где-то рядом Кирилл говорит свое привычное «про мать было лишнее». – А то пока вас дождешься… Через две минуты мы уже в квартире. Я быстро стаскиваю кроссовки, в то время как Коперник опять возится со своими шнурками. Мне больше не хочется с ним разговаривать, и я направляюсь прямиком в комнату, откуда уже доносится музыка. Бахаю коньяк на журнальный столик около дивана под одобрительные возгласы. Всем вокруг весело, но мне - не очень. Такое ощущение, что настроение теперь даже хуже, чем было до всей этой темы с коньяком, только теперь нет раздражения – просто усталость. Все-таки общаться с Коперником эмоционально выматывает, понимаю я. Выматывает и тревожит. Чем больше прямого взаимодействия, тем больше проблем. Прямо сейчас хочется просто взять и забыть, что он существует, отвязаться от него, но я знаю, что у меня ничего не получится. Еще бы, как можно забыть о человеке, который скоро будет маячить перед глазами каждый будний день. - Ну и бурду вы купили, пацаны, - кривится Макс и сует мне в руки злосчастную бутылку, которую я только что, казалось, ставил на столик. И как только стекло касается моих пальцев, во мне просыпается страшное желание напиться. Что я, собственно, и делаю, пока не наступает полный блэкаут.