холмы

В понедельник первым уроком у нас математика, на которую я успешно опаздываю. Опаздываю всего на десять минут, но Морозовская отчитывает так, что кажется, будто я нанес ей личную обиду. Хорошо знакомые с прошлого года слова сливаются в монотонное гудение, и вот я уже блуждаю взглядом по пейзажу в окне – листья на деревьях пока не все пожелтели, но уже опадают, медленно покрывая еще сухой асфальт. К ноябрю он уже не будет успевать высыхать, и листья собьются в медленно гниющую кашу. В ноябре будут каникулы. И день рождения. «Интересно, поздравит отец или нет?», - мелькает в голове рассеянно. Мне хочется прогнать эту мысль, но вместо этого вспоминается приснившийся ночью сон. В нем я с папой сижу за столом. Отец, заведенный, в хорошо знакомом мне состоянии, резко и отрывисто отчитывает, тычет пальцем в листок с заданием, с экономической задачей, кажется. Я не понимаю, что он говорит, не понимаю, что он хочет от меня, но чувствую, как с каждой секундой он раздражается все больше. Внутри сковывают знакомые ощущения собственной беспомощности, глупости, тупой заторможенности, и я сижу невидяще пялясь в стол, пока кто-то слева не окликает меня. Повернув голову в другую сторону от отца, вижу Коперника. Зачем-то тоже зову его по имени. Он начинает вдумчиво объяснять мне что-то, но его слов я тоже разобрать не могу. Он чертит графики ручкой на том же листке, погружается в процесс, уже не поднимая на меня взгляда. А я смотрю на его лицо с необъяснимой сосредоточенностью, все рассматриваю и рассматриваю, почти не замечая, как начинаю понимать отдельные слова, которые Коперник говорит. И когда эти слова едва начинают складываться в фразы и я начинаю успокаиваться, меня больно дергают за правое плечо (сразу узнаю отцовскую хватку), вынуждая отвернуться. И вот снова передо мной отец, еще злее чем был, еще агрессивнее. Он все еще говорит мне что-то, почти кричит, но тычет пальцем уже не в условие задачи, а куда-то мне за левое плечо… Наверное, этот сон нельзя назвать кошмаром, но определенно можно занести в категорию тех снов, после которых весь день ощущается неприятный осадок. Вот и сейчас меня не покидает напряжение и какая-то мерзкая тревога. Все это из-за отца, преимущественно, из-за старых эмоций, вновь пережитых. Присутствие во сне Коперника тоже слегка озадачивает, но я не пытаюсь вникнуть в причины его появления – мало ли какой бред может иногда выдавать мозг. - Островский! Не успел зайти в класс, уже заснул? – Выдергивает меня из мыслей Морозовская. С первых парт слышатся тихие смешки. – Я надеюсь, ты услышал, почему в одиннадцатом классе на математику опаздывать нельзя? - Услышал, - уверенно заявляю, прикидывая в уме, насколько велика вероятность, что математичка сейчас попросит повторить все ею сказанное. - Не буду отрывать время от урока и просить тебя повторять, садись. – Машет на меня рукой Морозовская и углубляется в объяснения, прерванные моим приходом. Я сажусь за парту к Кириллу, небрежно бросаю рядом c партой полупустой рюкзак. Достаю из него случайную тетрадку, откапываю в недрах и ручку. Кирилл бросает мне тихое «привет» и погружается в процесс обучения, наблюдая за телодвижениями математички у доски. У меня нет нужного настроя чтобы вникать в математику (как и всегда, в целом), поэтому я достаю под партой телефон и листаю мемы. Когда попадаются смешные, показываю их Кириллу, и ближе к концу урока друг окончательно забывает о Морозовской и ее предмете. - Саша, задержись на минуту! – Слышу металлический голос математички, когда уже выхожу из класса с Кириллом и Гришей. Устало закатываю глаза и торопливо шепчу лучшему другу: - Вот почему всегда я, а не ты? Угараем мы оба, - на что Кирилл невинно пожимает плечами. - Мы курить, приходи потом. Если будешь в состоянии… - Гриша загадочно улыбается и ретируется вместе с Кириллом, оставляя меня наедине с Морозовской. Разговор с ней меня не впечатляет. Я слышу все то же самое «почему не стараешься?» и «почему ничего не делаешь?». - Ты же можешь! – Смотрит на меня учительница поверх очков. Да и вы тоже можете, думаю я, можете ставить тройки с минусом хотя бы за старания. И вообще, в то что я «могу», верится с трудом – я снова вспоминаю отца, и как он часто указывал мне на обратное. Если всегда недостаточно, неидеально, зачем дальше продолжать прилагать усилия? Этого, разумеется, я Морозовской не говорю и ограничиваюсь дежурным: «Понял, буду стараться», на что математичка только устало вздыхает и отпускает меня восвояси. По пути в туалет, то есть в местную курилку, я представляю, как буду пересказывать душную лекцию друзьям. Кирилл наверное скажет что-то вроде: «Ага, блин, а что еще ей сделать? Без матов научиться разговаривать?», а Гриша, наверное, просто посмеется. Но когда я открываю дверь в туалет, ни того, ни другого там не нахожу. Зато сразу вижу Коперника – тот стоит у раковины и молча рассматривает свое отражение в мутном от высохших брызг зеркале. Я стопорюсь, не ожидая увидеть его здесь – первый урок у него вообще был далеко отсюда, - а он не сразу реагирует на меня и как-то заторможенно поворачивается в мою сторону. - О, привет. – Здоровается, и его взгляд несколько проясняется. За это время у меня в голове всплывает тот глупый сон и сообщение, отправленное вчера в баре, возле которого утром уже красовались две галочки. Прочитал, но не ответил. - Привет, - безэмоционально бросаю я. – Ты чего здесь? - Я ко второму пришел. - Видел мое сообщение? - Видел. Слушай… - Коперник потирает лицо – на секунду кажется, что устало, но как только он убирает руку, все встает на свои места – появляются дежурные косая ухмылка и приподнятые брови, еле уловимый прищур из-под ресниц. - Ты не злись, я ничего такого ему не сказал. Так, немного приукрасил. И теперь все в плюсе, и Меньшиков, и, что главное, ты. Классно же, нет? Теперь настает моя очередь ухмыляться. Слово «приукрасил» Коперник использует как эквивалент слову «напиздел». Это мы уже знаем, проходили. - Окей, ладно. Но зачем тебе вот это все надо? Меня устраивать? И вообще, что за мутки с английским? Я знаю, что ты лучше всех написал какую-то дохуя сложную работу. Зачем меня было просить помочь? - Ну, блин… Санек. – Коперник усмехается, как будто я сказал что-то смешное. – Может тебе трудно в это поверить, но я вообще человек не злой. И мне в радость было другу подсобить, так скажем. А с английским я сам разобрался, раз у тебя времени не нашлось. От «друга» меня внутренне передергивает, но сказать вслух я ничего не решаюсь. Отчасти потому, что чувствую себя немного виноватым, что просто забил на помощь с этим английским, которую сам же, по сути, и предложил. Тем не менее, объяснения Коперника не вызывают должного доверия. Вернее… Докопаться не до чего, но странное ощущение подвоха все равно не покидает. Я молчу. Коперник тоже молчит, смотрит на меня в упор. Моргает. Как будто считывает мое выражение лица и вдруг задумчиво спрашивает: - И чем я тебе так не нравлюсь? – Говорит так непривычно тихо и отстраненно, как будто и не у меня интересуется. И снова воцаряется молчание. Странно, что я никогда не замечал раньше, как тихо может быть в туалете на четвертом этаже. Вопрос Коперника ударяется об эту тишину, как резиновый мяч об стенку. Для меня всегда это было стабильностью – неприязнь к нему. Это было чем-то удобным и естественным, а Коперник даже если и все понимал, то, казалось, относился к этому несерьезно и поверхностно, и даже если бы хотел заполучить мое расположение, то старался бы только для собственного успокоения. И то ли дело в интонации, то ли в том, что, похоже, этим вопросом Коперник задается уже не первый раз, но я вдруг задумываюсь. Что, если у него на самом деле нет никаких коварных помыслов, что, если он не пытается мной манипулировать, а просто хочет… ну… дружить? Правда считает меня другом? Тогда все действительно становится просто, и получается, что Коперник неплохой человек по своей природе, и даже можно в голове звать его по имени, а не по фамилии. «Но ведь если ты будешь так думать, что-нибудь произойдет», - предостерегает меня нечто из глубины души. И что, если ему все-таки плевать? Что, если я буду думать, что я не просто один из миллиона его знакомых, хотя на самом деле таковым для него и являюсь? Как и тогда, когда мы только познакомились? Череду моих мучительных размышлений прерывает звук пришедшего уведомления, как у меня, так и у Коперника. Я выуживаю из кармана брюк телефон – на экране блокировки сообщение от Кирилла из общего чата: Кирилл: в раздевалке драка шестиклассников приходите Я поднимаю взгляд с экрана мобильника на Коперника. Тот тоже уже прочитал сообщение и с легкой ухмылкой говорит, значительно понижая уровень неловкости (как у него только получается?): - Пошли, че! Без лишних слов мы вдвоем выходим из туалета, спускаемся на первый этаж. И я даже не столько заинтригован дракой, сколько рад завершению разговора, понимая, что, возможно, впереди меня ждет большое переосмысление. Как просто одна фраза может спровоцировать появление стольких мыслей… Когда мы с Коперником заходим в раздевалку, перед нами разворачивается следующая картина: два мелких мальчика усердно толкаются и пыхтят посреди вешалок и скамеек, а за ними невольно наблюдают те немногие, кто засел в раздевалке после первого урока. Только двое из всего сборища по-настоящему увлечены происходящим – Кирилл с Гришей сидят на самой близкой к потасовке лавке и по очереди выкрикивают: - Разъебывай, Давид! Правой его, правой… Давай захват! - Что ты подсказываешь ему, так нечестно! – Толкает Гришу локтем Кирилл, не отрывая взгляда от так называемой драки. – Сеня, работай ногами! - Принимаю ставки, ребята, - мгновенно подстраивается под игру Коперник, за секунду очутившись между друзьями. - Ставлю одну пиццу из столовки на то, что Давид победит. Нет, две пиццы на то, что Сеня сам сольется. - Ставлю три пиццы на то, что Давид сам сольется и еще будет просить Сеню остановиться! - Ставлю четыре пиццы… В следующую минуту происходит несколько вещей. В раздевалке появляется Макс с озабоченным видом, готовый предотвращать возникший конфликт, а откуда-то сзади слышится грозное: - Разошлись оба! Это уборщица тетя Адиля выплывает из глубины помещения в своей синей униформе. - Бля, Адиля. Съебываем, - Выпаливает Гриша и тут же исчезает среди курток и пакетов из-под сменки, куда за ним следуем и мы. И только Макс в растерянности остается стоять на месте, рядом с запыхавшимися красными шестиклассниками. - Максим! – С укоризной (а также с бакинским акцентом) обращается к нашему неудачливому другу тетя Адиля. – Ну что ты стоишь тут и смотришь на безобразие? Ты должен быть пример для подражания! В столовке мы измываемся над Максом как только можем. Особенно Гриша – у него лучше всех получается изображать уборщицу: - Максим! Зачем ты основал в раздевалке бойцовский клуб! Ты должен был бороться с безобразием, а не примкнуть к нему! - Но тетя Адиля… Максим ничего такого не хотел! Это все проделки Тайлера… Тайлера Дердена… - Драматично шепчет Коперник. Вдруг его глаза округляются в ужасе, прежде чем он выдает очередной панч. - Но что, если Тайлер Дерден и Максим – это один человек?! Через какое-то время мне становится жалко Макса, уже не пытающегося прекратить веселье, и, видимо, не мне одному – Коперник решает немного сменить тему: - Слушайте, а тетя Адиля давно уже в этой школе работает? Просто у меня ощущение, что это она мне продавала сигареты, когда я в восьмом классе учился. - Да ты прям помнишь, как будто, кто тебе сигареты три года назад продавал… - Смеется Гриша, и вот уже Коперник с театральной выразительностью рассказывает про свою феноменальную память на лица.

***

- У тебя сегодня пробный день? – Спрашивает Коперник, доставая сигарету из пачки. Я наблюдаю за тем, как он вертит ее в руках, почему-то засовывает обратно и достает другую. Мы стоим у школьного забора чуть в стороне от Кирилла, Гриши и Макса, которые увлеченно о чем-то спорят. - Да, к четырем мне, - отвечаю я, проводя взглядом сигарету в чужих тонких пальцах, которая поднимается к лицу и ложится на нижнюю губу. - И мне к четырем, - слегка невнятно из-за сижки говорит Коперник, хлопая себя по карманам, видимо, в поисках зажигалки. – Бля, я просрал зажигалку. Кажется. Я достаю свою собственную. Коперник ожидаемо долго с ней возится, долго щелкает колесиком, спрашивает, зачем мне с собой сломанная жига. На что я отвечаю: - Она не до конца сломанная, и еще это подарок, между прочим. – Коперник важно кивает, мол, понимает. Наконец он затягивается, и когда выдыхает, интересуется: - Поедем вместе?

***

Жизнь – непредсказуемая штука. Еще несколько часов назад я был уверен, что буду жаловаться на Морозовскую Кириллу с Гришей, а в итоге уже минут семь распинаюсь перед Коперником в полупустом вагоне метро. - Но ты ведь правда можешь, - замечает он после моего рассказа, повторяя слова математички. – Я же видел. Просто ты не бросай на полпути, - пожимает плечами и многозначительно смотрит на меня. Я скептически хмыкаю в ответ. Легко сказать – не бросай на полпути. Его слова не вселяют в меня надежду, но удовлетворением отзываются внутри. И возможно поэтому всю дорогу до работы мы разговариваем. Просторная Тверская провожает нас торжественными сталинками, которые будто впитывают в себя яркий солнечный свет сегодняшнего дня, запасаясь перед темной зимой. Мне не нравится это сравнение, потому что думать о зиме не хочется – не хочется представлять, какой серостью наполнится город с ее приходом. - Я ненавижу зиму, - говорит Коперник, когда я озвучиваю свою последнюю мысль, и, кажется, это первое «ненавижу», которое я от него слышу. Становится интересно, что он еще ненавидит, но пока я думаю, нормально ли такой вопрос вообще прозвучит, мы заворачиваем в уже знакомый небольшой двор. - Ну че, перекур и ебашим? – Спрашивает Коперник, вздыхая как-то озабоченно. Я вспоминаю, что последний «перекур» у него был минут десять назад, когда мы вышли из метро. Нервничает он что ли? Связано это с какой-то мутью, которая у него периодически происходит? Ничего из этого я не спрашиваю – как будто бы слишком личное. Спроси меня Коперник о подобном, я бы не ответил. К тому же, думать о чужих проблемах не хочется абсолютно. Не хочется ничего выспрашивать - как и в тот вечер, когда я с Коперником ходил алкашку покупать. А еще я понимаю, что думать об этом всем дольше, чем я сейчас думаю, точно не надо. Как только мы спускаемся в подвал, я сразу узнаю Варю – она оборачивается на звук шагов с лестницы. - Варя, знакомься: это Санек, мой кореш. – Основательно хлопает меня по плечу Коперник. – Санек, это Варя, моя коллега. - Мы знакомы так-то, - улыбаюсь я Варе самой своей обворожительной улыбкой, разглядывая недолго ее лицо – подмечаю, что на щеках и на носу у нее бледные веснушки. Длинная челка, обрамляющая лицо, небрежно вьется. Это хорошо, думаю я. К вьющимся волосам у меня особенная слабость. Я прикидываю, как часто у меня и у Вари будут пересекаться смены. После небольшой заминки Коперник со словами: «ну раз знакомы, тогда пошли к другому коллеге», еще крепче вцепившись в мое плечо, волокет меня в ту маленькую комнату, где не так давно я проходил недособеседование. В прошлый мой визит никого кроме Вари в подвале (магазине) не наблюдалось, так что наличие еще одного «коллеги» меня удивляет. И когда из-за монитора компьютера на заваленном бумажками столе высовывается смутно знакомое мне лицо, я удивляюсь еще больше. - Егор, здорово, брат. – Коперник резво жмет Егору руку с преувеличенной серьезностью, опять начиная разыгрывать какую-то клоунаду. – Егор, знакомься: это Санек, мой кореш. Санек, знакомься – это Егор, тоже мой кореш, и мой коллега. Правда уже бывший. Теперь ты заместо Егора, Санек. Пока Коперник продолжает извергать из себя поток неконтролируемой болтовни, я пытаюсь вспомнить, где я этого Егора уже видел. Кажется, не так давно – кажется, что даже когда приезжал сюда к Меньшикову. Егор в то время сидел на скамейке во дворе и курил свой под. Егор мне тогда показался мутным типом, и после официального знакомства мнение о нем у меня не меняется. Он, судя по всему, меня не узнает, так что я притворяюсь, что тоже вижу его в первый раз и сдержанно жму смуглую руку. - Мне Меньшиков сказал все тебе объяснить, как че делать. – Начинает Егор, подзывая ближе к компу. - Вот смотри короче… И следующие десять минут я усиленно внимаю объяснениям, все четче осознавая, что на информатике надо было слушать, а не раскладывать пасьянс на школьном компьютере. Тем не менее, когда Егор заканчивает говорить, я уверенно выдаю: - Окей, все понял. Не зря ж я собеседование проходил. Коперник к этому моменту уже исчезает из каморки – слышно, как он разговаривает о чем-то с Варей, периодически посмеиваясь. Я в который раз удивляюсь, как ему не напряжно быть таким общительным и громким в любой компании, в которую он попадает, и почему когда эта самая любая компания исчезает, он перестает так себя вести. Варя с Егором уходят, и мы с Коперником остаемся одни. Я возвращаюсь в комнату с компом пытаться исполнять свои обязанности, пока не забыл, что там мне наговорили. Коперник шуршит картонными коробками где-то у ближнего к кассе стеллажа, так что я его не вижу, а только различаю, как он периодически тихо матерится. - Бля, Сань. – Слышу я через некоторое время из-за стеллажей. Дела с таблицами идут туго, поэтому я откликаюсь не сразу. Коперник не ждет пока я что-то отвечу и продолжает. - Сань, помоги по-братски вытащить коробки. Тяжело вздыхаю, но поднимаюсь с места. Старое черное кресло на колесиках жалобно скрипит пластиковыми креплениями, со стола падают какие-то документы, задетые рукой. Когда наклоняюсь, чтобы их поднять, вдруг замечаю еще пару листов с какими-то цифрами и таблицами, уже не пойми сколько валяющихся вот так на полу. Меня посещает смутная догадка, что такого в нормальных местах обычно не бывает. «Какая-то непонятная дыра в центре Москвы», - наконец нахожу верное описание заведению, куда устроился работать. Доверия оно вызывает не очень много, но с другой стороны Коперник-то тут работает. Видимо, уже давно. И Варя тут работает, а она кажется нормальной девчонкой. - Че у тебя там? – Спрашиваю Коперника, подходя ближе. Он, согнувшись, пытается одновременно отодвигать от стены стеллаж со всем его содержимым, и вытаскивать из-под него еще не сложенные картонные коробки. После очередного захода он с шумным выдохом выпрямляется, откидывает челку со лба – я, не успев отодвинуться, чувствую, как его волосы скользят по моей щеке. Вот же отрастил себе патлы, думаю с непонятно откуда взявшимся дискомфортом. И пахнут еще так… Явно не как шампунь из Магнита три в одном. - Давай я. – Говорю и отодвигаю подальше Коперника с его кудрями, дергая на себя сложенные в стопку слои картона, пока тот придерживает стеллаж. Работая вдвоем, вытащить необходимое получается с первого раза. Коперник снова выдыхает, отпуская стеллаж – теперь уже с облегчением. - От души, Сань. Вот что бы я без тебя… - Он не договаривает, потому что где-то совсем рядом начинает звонить телефон. Я быстро нахожу его глазами – он лежит на полу рядом с вытащенными коробками, Коперник быстро берет его в руки. - Да, Владимир Алексеич. На месте, да… - Мне слышно, как приглушенно из динамика телефона Меньшиков что-то объясняет Копернику. Последний сосредоточенно слушает и теребит в пальцах шнурок от толстовки. - К шести надо? Ну, я могу, в теории… Хорошо, понял. После того, как Коперник вешает трубку, я узнаю, что Меньшиков попросил нас об одолжении – забрать объемный заказ у курьера, застрявшего в пробке из-за перекрытой дороги, и привезти его сюда к шести вечера. - И как он себе представляет это? До шести полчаса осталось, - озвучиваю я свои сомнения, на что Коперник беспечно машет рукой: - Да щас че-нибудь придумаем.