Мертвая убийца

«Один в поле не воин» – так гласила знаменитая пословица. И, несмотря на мой манифест «справлюсь сама», сейчас этой тупой мудрости приходилось подчиняться, мчась бок о бок с раненым Хайтани. Естественно, без праздничных сюрпризов не обошлось. Мигалки заливали заснеженную трассу сине-красным глянцем, превращая ночь на Бродвее в дискотеку без приглашения. Полицейские сигналили, говорили в громкоговоритель прижаться к обочине, что Ран старательно игнорировал, посылая копов на хер сквозь зубы и закладывая такие виражи, что у меня внутренности менялись местами. Пальцы вцепились в куртку и покалывали от боли, адреналин выбрасывался в кровь настолько, что разбиться казалось не таким уж плохим исходом событий. Куда хуже было попасть в тюряжку за соучастие, вандализм, порчу имущества, угон и хрен знает что ещё, получив путёвку на нары прямо под запоздалый бой курантов. — Была когда-нибудь в каталажке? — хорошая шутка, главное – вовремя и слишком уж жизненно. ​— Вообще-то была, и не раз. Ты меня недооцениваешь, придурок! — ору ему в затылок, пытаясь перекричать вой сирены. ​Ран хмыкает, явно удовлетворённый ответом. Напряжение? Нет, не слышали. — Крепче держись. Сейчас покажу, как надо удирать от этих придурков, — пальцы сцепляются в замок на торсе Рана, который развивает на байке высокую скорость, скрываясь лазейками за высотками в неизвестном районе. Поворачиваю голову, высматривая вдалеке огни полицейской машины, но даже на горизонте их не наблюдаю. Мы оставили их где-то расхлёбывать сугробы. ​— Они потерялись. Сбавь обороты. Стрелка перевалила за сто десять в час по обледенелой, блять, дороге. Вроде и не триста, но улететь в столб на такой скорости – это гарантированные закрытые гробы. — Эй, блонда, оглох?! Тормози, у тебя кровь хлещет, мы сейчас выпилимся! — Не такая уж ты независимая, — с насмешкой говорит он и сбавляет газ на ноль, останавливаясь возле круглосуточного магазина, — Пойдёшь со мной или останешься? — Что мы здесь забыли? — вокруг ни души. Ещё бы, начало четвёртого на часах. Только деревья изредка покачивают ветками, разбавляя ночную тишину. Ран наигранно вздыхает, как актёр в очень страшном кино. Настоящий антураж для криминальной хроники. — Я же обещал, что всё расскажу, — уже с раздражением говорит он, — Но сейчас нужно выпить, чтобы развязать язык. Желательно что-то, от чего лишают прав на пару лет. — Ты за рулём, какой, на хрен, алкоголь? У тебя и так полтора литра крови в сугробе осталось! — Одно другому не мешает. Дырку в боку надо продезинфицировать изнутри. Ничего не отвечаю, ведь доказать что-то этому самоуверенному куску пафоса нет никакого резона. — Так будут пожелания, или я пошёл? — У меня денег нет, — хлопаю по карманам в надежде «разбогатеть» на пару центов, но характерного звона мелочи не слышно. Только старые чеки и обёртки от жвачек. — А я у тебя их и не прошу, — это что, намёк, что он платит? — Только не надо взгляда голодной сиротки. Спрашиваю последний раз: чё ты будешь? — Какие мы гордые, — отвожу взгляд в сторону, но краем глаза подглядываю, что Ран развернулся к магазину, ничего не сказав, — Стой! Я курить хочу до смерти. Он останавливается и поворачивается ко мне так резко, что косы хлестнули его по лицу. Недовольный ждёт, пока я надумаю. — Возьми что-то пожевать, — бросаю вдогонку, оставаясь наблюдать за прилегающей к дороге территорией. Мысли ломаются в догадках. Хайтани заметно потеплел, ледники растаяли, но манера поведения покоя мне не даёт. Его относительно хорошее настроение сменяется на агрессию за какое-то мгновение. — Барышня, какую отраву ты куришь? Зайди сама выбери, — выводит меня из раздумий вышедший из магазина Ран. Приходится поднять свои булки с нагретого байка. Я затаскиваю его обратно в маркет, чисто чтобы посмотреть, как он будет изображать приличного гражданина. ​— Доброй ночи, мисс, — Ран включает режим джентльмена, опираясь локтем о прилавок, — Несмотря на позднее время, выглядите великолепно. Продавщица, которая до этого клевала носом, встрепенулась. Осознав, что перед ней не грабители, а просто помятая парочка, она расплывается в улыбке и приветливо кивает: — Доброй, молодые люди. Я слушаю. Глаза бегло проходятся по ценам на табачку, а палец указывает на знакомое название. — Будьте добры, две пачки «Лаки Страйк», — он снимает с плеча полупустой рюкзак и прищуривается, смотря на самую дальнюю из витрин. Пока женщина шуршит у стеллажа с табаком, Ран сгребает чипсы и шоколадки к кассе. И когда та поворачивается к нам, этот ублюдок с самым невозмутимым видом придвигается ближе и выдаёт: ​— И... вон те, в золотистой упаковке. Три пачки, — он указывает пальцем на витрину, поворачивает голову в мою сторону и так двусмысленно подмигивает, что у меня в голове разом закорачивает все провода. ​Кассирша понимающе расплывается в улыбке, и тянется за презервативами. Глаза округляются до размеров этой самой кассы, а челюсть со стуком падает на пол. ​Я уже набираю в лёгкие воздуха, чтобы выдать всё, что думаю об этом «сервисе», но лицемерный Хайтани реагирует быстрее. Пододвигает коробку контрацептивов себе и тянет с чарующей улыбкой: ​— Вы очень предусмотрительны. А то моя снегурочка сегодня уж больно горячая. Боюсь, не удержимся. ​— Ран, закрой пасть! — шиплю я, вспыхивая от смеси стыда и желания придушить его прямо здесь. Он помогает донести закуски к кассе, расплачивается, даже желает продавщице хорошей смены, чем удивляет. — Ты что, умеешь разговаривать с людьми? — я не смогла промолчать, язык зачесался съязвить. — Стебёшься? Ну-ну, давай. Никогда не поймёшь, шутит он или говорит на полном серьёзе. Рука тянется перехватить увесистый пакет с чипсами и с размаху зарядить Хайтани по его башке. Но этот джентльмен с большой дороги лишь беззвучно ржёт, чем окончательно вгоняет меня в ступор. — Охренеть, это моё любимое. Откуда? — всучивает мне холодную банку пива. Интерес-то гложет. Простое совпадение, интуиция или что-то другое? — Взял первое попавшееся, — врёт и не краснеет. Думает, я не видела через стекло, как он три минуты перерывал весь холодильник, выискивая конкретную марку, — Падай, отвезу тебя в крутое место. Байк за секунды срывается с тормозов и уносится на всех порах по дороге. И он отвозит. Куда-то за город, где цивилизацией не пахнет, где не слышно шума мегаполиса, а вокруг только природа, шум трескающегося льда и переливающийся снег вперемешку с водной гладью озера. — Догадываешься, почему мы здесь? — Разучился общаться с людьми без дубинки в кармане? — Нет. — Позер в свиданиях? — С чего вдруг такие выводы? — Девчонки от тебя, небось, крестились и в окно выпрыгивали, когда ты их вместо кафе на заправки возил. — А ты, значит, из окон не прыгаешь? — скрывать улыбку становится труднее, — Колись, понравилось же? — Я этого не говорила, — задаю вслух вопросы, которые сами рвались наружу, — Вот сколько дур до меня повелось на твои тухлые подкаты? — Если скажу, что больше, чем ты думаешь, закопаешь подальше или прямо здесь? — Чего? — я остановилась, уставившись на его невозмутимую физиономию. Убеждая себя в том, что это интерес к ценностям и принципам, уточняю: — Насколько там всё запущенно? ​— Да расслабься, шучу я, — Ран делает шаг ближе, обдавая меня теплом, — Я скромный парень. По пальцам пересчитать могу. ​— У тебя пятьсот пальцев? — толкаю его кулаком, — Или на ногах тоже загибаешь, чтоб цифра солиднее казалась? — Пальцев у меня ровно десять, — Ран ловит мой кулак, сжимая пальцы в своей ладони, — А вот полос от твоих когтей на спине штук пятьдесят, не меньше. До сих пор лопатки горят так, будто меня стая кошек драла. — Первая была акушерка, которая тебя принимала? ​— Твои «автографы» на мне ещё недели две заживать будут. Ты вне конкуренции, — его голос падает до обжигающего шёпота у моих губ. Он отвернулся с улыбкой и зашагал дальше по снегу, который хрустел и принимал отпечаток подошвы. — Я, кстати, никого сюда не привозил... Он выглядит невозмутимым: руки в карманах, взгляд направлен вдаль водной глади, на которой раскинулось отражение луны. — Польщена твоим доверием, но принимаю участие в психологическом анализе только после третьей бутылки. Получается немного ядовито, всё так же играю в недотрогу, иначе не выходит. Тишину нарушает всплеск волн у подножия и... урчание в моём желудке. Здравствуй, неловкость. — Голодная? — Ран, на удивление, не смеётся. — Последний раз ела сухомятку вроде чипсов. С того момента прошло... — закатываю рукав и смотрю на циферблат часов, — Около трёх часов. Или веков, судя по ощущениям. — Почему не ешь тогда? — он поворачивается в мою сторону, чуть наклоняя голову набок. — Можно подумать, мне разрешали? — выпячиваю глаза в удивлении, и становлюсь чем-то похожей на кота из Шрека. Вопрос риторический, ведь и так ясно, для кого всё это покупалось. — Я не для себя купил, так что жуй, — вздыхает и смеётся. Он достаёт сигарету и подкуривает кончик. Густой дым рассеивается по воздуху вместе с паром от мороза. — Дай мне, — протягиваю ладонь, а Ран качает головой в неодобрительном знаке, чем вызывает недоумение, — Ну не жадничай! Я отдам деньги, дай жигу. — На голодный желудок не дам. — Какой ты вредный, — хмурюсь, надувая губы. — Сначала поешь, потом будешь шмалить, — он отворачивается в сторону, выпуская дым. — Сам не ел, а за меня печёшься. Достаю снеки, закидывая в рот сразу несколько штук. — Это лучшее, что придумало человечество, — на языке ощущается солоноватый привкус, — Готова есть их вечно. Хочешь? Набив щёки как хомяк, я протянула ему пачку. — Не говори с набитым ртом, подавишься, — безэмоционально говорит он, — И крошки стряхни, чучело. Хладнокровие так и прёт. — Прекрати ворчать. Лучше зацени. Настойчивости мне не занимать. Падаю на снежную траву, пальцами цепляя из пачки пару снеков, подношу к его рту, и он едва не откусывает мне пальцы. — Под пиво пойдёт. — А это ты верно подметил, — достаю из пакета две жестяные банки, с пшиком открывая. Ран берёт из рук банку, делая глоток, и уже активнее пробует на вкус содержимое пачки. — Лучше, чем я думал, — он с хрустом дожевал закуски и облизнул губы. — С голодухи я была готова съесть кучу снега, — смеюсь и слизываю пивную пенку с жестяного ободка, — Дай покурить. Ран поджимает губы, с недовольством достаёт из кармана ещё запечатанную пачку с зажигалкой и отдаёт в руки. — В чём дело? — нутром ощущаю злость и скоростную смену настроения. — Мой отец курил. Сжимаю губами сладкий фильтр сигареты, но не поджигаю. Что-то останавливает. Спросить, почему он упомянул об этом в прошедшем времени, кажется долгом, но он меня опередил. — Он умер, — делает глоток пива и кривится от болезненных воспоминаний. Он напряжён, это видно по вздымающемуся кадыку, бегающему взгляду, тремору рук. — Расскажешь? — не могу не спросить, так как всегда было интересно, кем являются родители двух влиятельных братьев. С губ Рана срывается нервная и ядовитая ухмылка. — Долгая история... — он забирает банку из рук и кладёт мою голову себе на колени, чтобы я внимательно слушала.

Шесть лет назад

Токио, Япония

Каждая произнесённая буква из уст родителей ударяет в сердце, словно пуля сорок пятого калибра, нанося точное попадание. Но вместо крови сочились струйки воспоминаний, замёрзших в глубине забытого детства. Воспоминания, когда бывшая миссис Хайтани, красивая женщина с необычайной харизмой, решила похоронить прошлое и вышла замуж за перспективного убийцу по имени Инагава Хаттори. И уже через год стёрла из сердца своих сыновей. Шестнадцатилетний Ран стоит за стеклянной стеной, спрятавшись позади дерева сакуры, прижимаясь к столбу так тесно, насколько это возможно. Он скрывает своё присутствие, ведь матери не должно быть известно, что отец выпроводил его в спальню. Но он прислушивается, запоминает каждое слово, произнесённое в доме семьи Хайтани. ​— Рэйден, так будет лучше! — в её сиреневых глазах от ярости сверкали молнии, — Ты не потянешь их двоих. Я забираю Риндо. Инагава-кай обеспечит ему будущее, о котором ты, со своей бумажной работой в «Мори Тауэр», даже мечтать не смеешь. — Ты бросила их ради лучшей жизни? — отец повышает тон, еле контролируя властный голос, в котором слышен трепет, — Мальчиков я тебе не отдам. Не смей трогать моих сыновей. ​— Или что? — её улыбка бьёт под дых, — Против якудза ты ничтожество. Подай я знак – и от твоей репутации останутся только угли. Суд признает тебя банкротом, а детей отдадут мне. Выбирай сам. ​— Я не буду решать за него, — перебивает отец, — Если Риндо захочет уйти к убийцам – я не стану возражать. Но учти: Ран тебе этого никогда не простит. «Риндо» – отколачивается в груди. Тогда Ран думал только о том, как не потерять брата. И он смог защитить его от кошмаров садистки, от её гнева, который уже почти разрушил стену, за которой он прятался. — А как же... Ран? Как же наша орхидея? Только он собирался вернуться в спальню, как завис на ступеньке лестницы. Цокот каблуков прекратился – значит, она остановилась и даст ответ. — Из него даже наёмника не выйдет. Такой же слабак, как и его папаша. Она делает разворот, но притормаживает, оборачиваясь к отцу, и улыбается, смахивая косу с плеча. — Отныне меня зовут Хотэро. Той второсортной Рицуко больше нет. Её шпильки простукивают плитку, отдаваясь эхом, затем теряются за входной дверью так же, как теряется образ матери в глазах её детей... Год назад на могилу любящей матери и "верной" супруги упал первый камень. Через год рухнул ещё один, и Ран забыл для себя слово "мать". Через четыре года доказал, что стоит выше, и перешагнул через свой первый труп, доказав, что Хайтани невозможно сломать. А потом сделал татуировку, чтобы никогда не забывать, чья кровь течёт в жилах братьев-садистов. Отец ведь тоже мёртв. Его хладнокровно пустили в расход якудза из Инагава-кай. Иронично, что приказ на ликвидацию подписывала женщина, которая когда-то дала им жизнь, а потом лично уничтожила семью.

***

В воздухе повисает молчание, которое приходится нарушить именно мне. Ран мнётся, отпивает из банки и прокашливается. Смотрит поникшим взглядом на водную гладь, которой конца-края нет, и ненавязчиво перебирает пальцами мои волосы, рассыпавшиеся на его коленях. — Почему Риндо не с ней? Разве она его не забрала? — самой становится не по себе от последней фразы. ​— Да потому что мелкий уёбок сбежал на третьи сутки. Мы тогда устроили такую кровавую баню, что в итоге перегнули палку. Нас упаковали в малолетку на пару лет. Курорт, блядь, строгого режима. Ран выдыхает морозный воздух и сильнее притискивает меня к своему боку. Его пальцы, обтянутые кожаной перчаткой, впиваются в моё плечо, словно он пытается удержать в руках обоих. ​— А пока мы срок мотали, до зоны она доехала, но прожила недолго. Расправились с ней с особой жестокостью. — Твоих рук дело? — уточняю я, ловя его потемневший взгляд. ​— Скажем так, вернул должок за отца. Мои глаза наполняются мокрой завесой, и внутри всё покрывается инеем. ​— Чё ты расклеилась? Туда ей и дорога, — он бережно проводит пальцем по моей щеке, и мне кажется, разговор свернул не туда, — А что с твоими предками? — То же самое, — на губах горьковатый привкус застыл то ли от пива, то ли от столь больного вопроса. — Расскажешь? — повторяет мой вопрос. Выговориться кажется лучшим вариантом, чем просто промолчать. Как странно делиться чем-то больным и дорогим с человеком, с которым не самые лучшие отношения. Раньше я бы не стала этого делать. Выбила бы окна, выкинула бы из них мебель, подожгла остатки и смотрела на пламя. Такое же, которое полыхает сейчас внутри меня. — Отец – военный пилот. По ошибке сел в неисправный «Боинг» и разбился, когда США вступили в гражданскую войну с Сирией. А мама... — смолкаю на секунду, собираясь с мыслями, — Покончила с собой. Чертовски жаль, что мы не взяли на заправке коньяк вместо пива. В темноте под светом полной луны даже можно пустить слезу, что Ран и не замечает. Или не хочет замечать. — Мне было четырнадцать, — «незаметно» смахиваю слезу, — После похорон у мамы кукуха слетела. И однажды, вернувшись со школы, я увидела её, висящей на старом кабеле, — кусаю губы, пытаясь остановить поток слёз, — Мне нашли фостерную семью. Они дали мне крышу над головой, любовь, но я не могла отплатить тем же, — Ран внимательно слушает, устремив взгляд на меня на своих ногах, — Когда стукнуло восемнадцать, то сбежала. — Зачем? — Хотела мстить. Припёрлась в министерство обороны. Грозилась зарезать их полковника, ствол в хари им тыкала... Видел бы ты их рожи, ублюдков тыловых. Бьюсь об заклад, они обосрались тогда знатно. И от этого совсем не стыдно. Напротив, гордость берёт своё. — Несколько месяцев прожила в клоповнике с ножом под подушкой, — царапаю костяшки на руках, замечая внимательный взгляд сбоку, — Полгода меня пытались ликвидировать. Выписали пособие до двадцати трёх лет за молчание. Денег было столько, что можно было никогда не работать. Но я умудрилась влезть в такие долги, что теперь скрываюсь здесь, — ветер пролезает под одежду и вызывает дрожь, — Гореть мне в аду, короче. Закончить рассказ получается на невесёлой ноте. Приходится поддаться собственной жалости: слёзы градом посыпались из глаз, впитываемые рукавом. — А ты у нас, оказывается, террористка местного масштаба, — он вздыхает, откидывая назад косы, старается говорить чётко, чтобы больше не расстраивать меня. — Совёнок, не надо жалости, — заявляю я, складывая руки на груди, а в испуганных до этого момента глазах зарождается буря. ​— Да кто тебя жалеет, дурная? — снова звучит тот самый наглый тон, который так меня бесит и одновременно спасает, — Так что не реви. А насчёт ада не переживай... Мы туда вместе пойдём. Умолкаю на пару секунд, пока Ран улыбается и кладёт голову на моё плечо, смотря на небо, усыпанное тысячами звёзд. ​— И что за «совёнок»? Откуда он вообще взялся? — ворчит он мне в шею, — Уважение где? Я не выдержала и расхохоталась так, что где-то громко каркнула ворона, взмывая в небо. — Ты себя в зеркало видел? — отсмеявшись, поднимаю на него глаза, — Риндо сдал, что ты дрыхнешь до трёх дня и оживаешь только к ночи. Да и залипаешь иногда. Ну вылитый филин. — И всё? — теперь пришла его очередь вскидывать брови. ​— Скажи спасибо, что не общипанный глухарь, — я толкнула его в бок, — Могу переименовать в северного оленя, если рогатая фауна тебе ближе. — Ожидал какой-нибудь порции насмешки или колкости. — Это разве не смешно? — На уровне детского сада просто обхохочешься, — он всё равно улыбнулся, а это значит, моя взяла. Мама дорогая. Да этот парень только что поймал бэд-трип без всяких колёс. — Посмотри, — он поднимает руку, и я смотрю наверх, погружаясь в небо, на котором сверкали звёзды, — Красиво выглядит, да? Никогда не знаешь, какую опасность несут эти светящиеся точки. — Астрологом стать решил? — перевожу взгляд на него. Его неземные глаза, словно сама галактика, бегают от одной звезды к другой. ​— Да не, — Ран цинично ухмыляется, — Просто угараю с того, как стадо от нас тащится. Лохи готовы на коленях ползать, девки штабелями укладываются… Думают, у братьев Хайтани бешеная харизма, считают нас грёбаными богами. Напридумывают себе идеалов, а нам с мелким всегда было тупо насрать на них. Мне ведь тоже плевать на весь мир. Насмерть замёрзшая родственная душа. Мой взгляд трезвеет, а губы сами собой растягиваются в опасной усмешке. ​— Красивый фасад для абсолютной пустоты, — мы ловим одну частоту, — Знакомое чувство. — Знаешь, Хосслер... — Ран утыкается подбородком в моё плечо, тихо посмеиваясь в висок, — Ты мне до безумия одну женщину напомнила. ​— Да неужели? — выгибаю бровь, — Одну из тех пятисот, что ты на пальцах пересчитать можешь? — Если бы, — он переводит взгляд на мои губы, — Короче, вылитая моя матушка в лучшие годы. Такая же ненормальная. ​— Ты сейчас сравнил меня со своей покойной матерью-якудза? — я в полнейшем ахуе пытаюсь отстраниться, но его тяжёлая рука на моей талии держит намертво, — Мне радоваться или идти за святой водой? ​— Это комплимент и разгадка, почему ты мне так нравишься. У меня генетическая предрасположенность к безбашенным девицам с паршивым характером. — Ну ты и ублюдок. Сердце после его «нравишься» решает устроить в груди персональный салют, но я упрямо давлю эту глупую радость. И, несмотря на весь его цинизм, мне впервые за вечер хочется спрятать свои колючки. — Не могу перестать чувствовать себя виноватой перед тобой, — люди правы: Ран привлекает своей холодностью, — Прости за мой острый язык, совёнок. — Завязывай. Я ведь тоже не святой ни хрена. Так что прощай меня сразу авансом за прошлое, и за то, что я сделаю в будущем. В голову бьёт смесь алкоголя и никотина, глаза опускаются на его губы, а затем опять встречаются с гипнотизирующими глазами. Ран поддаётся вперёд первым, цепляясь за мои губы, и сливается в жарком поцелуе в холодном лесу. Мы так и продолжаем сидеть под звёздным небом на рыхлом снегу и целоваться до пожара в лёгких.