Светлячки в костях

— Хёнджин! — приветливый голос знакомо будоражит светлячков. — Пойдем сегодня после уроков? Рюкзак падает на парту рядом, после приземляется их улыбающийся обладатель. — Куда? Глупый вопрос вылетает изо рта раньше, чем мозг успевает сообразить: они вот уже месяц каждый день после уроков ходят гулять по новым местам. Предполагается, что Хёнджин показывает город Феликсу, но на самом деле это Феликс показывает город Хёнджину. С ним знакомые с детства места совсем другие: настоящие, запутанные, смутные, захватывающие. Подлинные. Юные, живые, неловкие. Никаких готовых сценариев. Такие прогулки бывают только раз в жизни; такие прогулки разбивают сердце и выворачивают наизнанку душу. — Гулять. Очевидно. — Ага. К Феликсу подваливает ватага девчонок, воняющих лаком для волос и чрезмерной самоуверенностью. Сиськи вперед, юбки укорочены до грани приличия, неврастенические тики, оскалы. И шизофреническое хихиканье, куда же без него. — Ёнбок, — они постоянно зовут его Ёнбоком, словно имя Феликс для их куцых мозгов слишком сложное, — поможешь нам с домашкой по английскому? — Sure, — с готовностью оборачивается в их сторону Ликс. И все. Тишина. Непроницаемая и монолитная. Опускается на Хёнджина, обхватывает его голову мутным одеялом. Заглушая звуки, усыпляя кости, лишая красок тени. Глядя на змеиное гнездо, опоясывающее солнце, хочется ворваться, как супергерой, спасающий заложников, кулаком в морды — и наблюдать, как они разрываются на куски. Сила этой мысли — гудящей в голове, жаждущей возможности вырваться на свободу — вызывает дрожь в пальцах, привычно списывающих домашку. Вопль звонка, оповещающего об окончании уроков, звучит лучшей в мире музыкой. Рука Феликса, опустившаяся на плечо, прожигает до самой печени, воскрешает бабочек-пестроглазок в кислоте желудка, наполняет мир запахом яблок и карамели. Закидывают рюкзаки на плечи, выходят в коридор, преследуемые шорохами, преследуя шепотки. ..«говорит, что он кореец, а сам даже не знает корейского».. ..«понтуется тем, что он из Австралии».. ..«а волосы? видела его волосы?».. ..«наверное, у него богатенькие родители».. ..«пф, я старше, а он обратился ко мне неформально!».. Не уверенный, насколько Феликс их понимает, Хёнджин отшвыривает плечом мир на положенное ему место и кладет руку другу на плечо. Отойдя от школы на приличное расстояние, Ли не выдерживает: — Вот почему все так?! Я уже так долго учу корейский, но он все еще плохо мне дается! Значит, понял. — Ликс, они долбоебы. Это слово он уже выучил. — Да, я знаю, что я медленно учусь, — Феликс рассеянно крутит на пальце подарок Хёнджина; паузы между словами размером с междумирье, хотя акцент слышен уже не так сильно, — но это же не означает, что… — и смотрит растерянно, не в силах подобрать слов. — Означает, — Хёнджин уверенно берет его за руку, переплетая мысли. — Означает, потому что они хотят тебя сломать. Хотят сделать тебя жертвой, потому что боятся быть жертвами сами. Хотят продемонстрировать миру свою силу и власть. Хотят, чтобы ты дико, до судорог боялся, что ты одна сплошная ошибка. Но ты не сломаешься. Потому что ты сильный. И потому что я не позволю им собрать свою жатву. Феликс долго молчит, сосредоточенно глядя под ноги. — What is «жатва»? Хван смотрит в аквамариновое небо, переводит взгляд на поврежденные белые пряди и в конце концов пожимает плечами, не в силах объяснить. Рука в руке — заруливают в подворотню. Хёнджин достает сигарету, стащенную у отца. — Но девочки вроде хотят со мной дружить, — осторожно замечает Феликс. — Девчонки, — Хван презрительно выпускает струю дыма в поднебесье, — для них ты просто красивый иностранец с богатыми родителями. Шанс на дорогие подарки, удачное замужество и лучшую жизнь за границей. Ли прикладывает два пальца к шее, нащупывая пульс. — Для одних я жертва, для других — шанс. А ты? Кто я для тебя? — Феликс. Для меня ты просто Феликс. Они затерялись где-то между ноябрем и уличными котами. Они бегут, не касаясь кроссовками разбитого асфальта. Один из последних солнечных дней разрезает форменные пиджаки, рубашки и кости. Выжигает на юных телах орнаменты и пару новых веснушек. Соскабливает мысли в бестелесную ладонь, комкает их, как глину, и выбрасывает за пределы галактики. Остановились на секунду в каком-то парке, попросили женщину их сфоткать. Эта фотография позже поселится у Хёнджина на ободранной стене, прилепленная жвачкой и скотчем со звездочками. А сейчас они сумбурно благодарят и бегут дальше вспугивать поднебесье. Смеются сразу на двух языках. Набивают ветром щеки и рюкзаки. Обливаются лаймовой газировкой, трогают кирпичные стены и кусают осень за фениксовый хвост. Их окутывает что-то большое, что-то незрячее и незримое. Шепчет: они — навсегда. Навсегда недолговечны и навсегда бессмертны. Оно пронизывает насквозь, разрывает сосуды и выплетает из них новые парные татуировки. Останавливаются между банками из-под пива и детской площадкой. Бросают тела на облупившуюся скамейку. Хёнджин смотрит на Феликса и чувствует, как квазар несется к нему все ближе и ближе. Нужно всего лишь оказаться в нужном месте и протянуть руку. «Хочу его нарисовать», — пронзает внезапная мысль, и светлячки в костях, наконец, перестают зудеть. Становится благостно и блаженно. Квазар — безвинный и настоящий — падает ему прямо в ладонь и прожигает насквозь вожделенным очищающим огнем.