Светлячки в костях

Дома Хёнджин первым делом берет в руки карандаш. Овал, круг, круг, угол, скобочка. Этот лист он сжигает в грязной тарелке из-под салата. Держит до конца, пока пламя не начинает вылизывать пальцы. Вздыхает. Никто и не обещал, что будет просто. Овал, эллипс с закрашенным кружочком внутри, эллипс с закрашенным кружочком внутри, угол, невнятный многоугольник. Огонь сжевывает второй лист. Хёнджин заполняет комнату сигаретным дымом и бездумно смотрит в потолок. Случайно вдыхает носом частичку пепла, обжигается. Морщится и чихает. Тушит окурок среди умерщвленных останков бумаги и кинзы. Мерное гудение компьютера, приятный стук клавиатуры — «рисование для чайников», «с чего начать рисовать», «как выучить английский научиться рисовать за 1 день». Книги, блоги, ютуб. Карандаш, точилка, грязный ластик. Пепел растет — и взрослеет — на грязной тарелке из-под салата. Часы съедают минуты, минуты пожинают секунды, секунды превращаются в сверхновые и оставляют грифельные пятна на ребре ладони. Приходит в себя он только спустя какое-то количество часов, когда поворот ключа в замочной скважине заглушает играющих во всю громкость Imagine Dragons. Даже если бы Хёнджину вставили в уши петарды и подожгли, даже если бы ему вырезали кортиев орган, даже если бы он родился без слухового анализатора, он бы все равно слышал этот ключ из любого уголка вселенной. Потому что знает, что будет дальше. Отец-мудак с матами вползает в квартиру, что-то роняет. Хёнджин вздыхает и откатывается на стуле со сломанным колесиком на середину комнаты. Подальше от компьютера. Чтобы его не задело. Потому что знает, что будет дальше. Отец-мудак, воняя перегаром, вваливается в комнату и требует дневник. Швыряет его Хёнджину в лицо, увидев неизменные тройки. Уголок дневника больно царапает скулу в паре сантиметров от глаза. Еще бы чуть-чуть, и можно было бы смело идти покупать попугая и учить его говорить «пошел нахуй». Отец-мудак постоянно швырял в сына чем попало: дневником, бутылкой, пультом от телевизора. Однажды швырнул табуреткой, что оставила на спине огромный синяк, а в школе потом рассказывал увлекательную историю, как неуклюжий ребенок навернулся с качелей. Учителя тогда его жалели, пацаны завидовали. А папа дома придушивал проводом от удлинителя для профилактики молчания. Отец-мудак хватает Хёнджина за грудки и рычит прямо в лицо: — Ублюдок, вздумал меня позорить своими тройками! — и отшвыривает. Хёнджин, падая, ударяется затылком сначала о край стула, который спешит ретироваться подальше на своем сломанном колесике, а после — о пол. Смотрит задумчиво в потолок, слушая «Beliver». Отец-мудак наступает Хёнджину на живот, с ненавистью вглядываясь в лицо: — У тебя глаза твоей шлюшьей матери. Шлюшьей мать стала после того, как умерла от рака, когда Хёнджину было десять. С кем она отцу изменяла на небесах, тот объяснять не захотел. Впрочем, изредка, когда был в благодушном настроении, он с ним даже играл. Например, в «самолетик»: подбрасывал Хёнджина и не ловил. Или в «огонечек»: брал Хёнджиновы ладошки и прикладывал их к раскаленному утюгу. Счастье, что хорошее настроение у него бывало редко. И настоящее блаженство, что чаще всего он напивался до потери пульса раньше, чем успевал найти Хёнджина. Стоит ему убрать ногу в тяжелом армейском ботинке, как Хёнджин привычно сворачивается клубочком и ждет. Потому что знает, что будет дальше. Потому что дальше — беспорядочные удары ногами, маты и крики. Дальше — прокушенная губа, чтобы не заорать от боли, ненавистные капельки слез в уголках глаз. Ожидание — безысходное, безнадежное. Пустоцветное. И «Radioactive» на всю громкость. В отстраненных размышлениях о том, когда же его ненависть переоделась в усталое безразличие, он даже не сразу заметил, что побои прекратились. Очнулся лишь, когда услышал грохот в соседней комнате. Отец-мудак возжелал отойти ко сну. Тело — оголенный нерв. Пульсирует и мерцает. Должно бы разлагаться, но почему-то собирается в комок, по пути прихватывая зубастых крыс из различных щелей. Кровь, смешанная со слюной, стекает по подбородку, вживляется в грязный архаичный ковер. Хёнджин отдирается от пола, роняет себя на дезертира без колесика и достает телефон. На фото — длинный угловатый подросток, еще не разобравшийся, что делать с собственными конечностями, и веснушчатое солнце, пахнущее Австралией и яблоками в карамели. На фото — черно-белая усталость и искрящаяся существенность. Непохожесть. Антитеза. Полюса. Электрон и протон в человечьей шкуре. Хёнджин морщится от боли в ноющих ребрах и берет в руки карандаш.