Светлячки в костях

— Феликс, солнце, храни тебя Господь! — салютует Хёнджин сигаретой откопавшему его за школой Феликсу. — Зачем Господу меня хоронить? Его корейский уже значительно улучшился, но сбои в системе все еще случаются. — Хоронить — из зависти, — философски изрекает Хван, — а хранить, потому что сегодня ровно год, как мы с тобой познакомились. — Правда? — задумчиво морщит лоб. — А, ну да, я ж вроде не в начале года перевелся. Погоди! — внезапное понимание озаряет веснушчатое лицо, на губах медленно, но верно расползается широкая улыбка. — Это ты меня так поздравляешь, что ли? — Ну. Феликс запрокидывает голову и громко хохочет. Вспарывает своим низким гортанным смехом прокуренные легкие, запускает туда бабочек-пестроглазок. — Надо же, год прошел, — задумчиво поднимает он голову к небу, — столько всего поменялось. Раздается щелчок затвора камеры. — Хёнджин, — усталое. — Мне нужны рефы, — привычное. За год и правда многое успело произойти. Хёнджин устроился на подработку, потому что новое хобби оказалось дорогим удовольствием. Из-за этого он стал меньше видеться с Феликсом, зато теперь при каждом удобном и не очень случае фотографировал его. Светлячки в костях окрасились в серебристый пеплом от неудачных скетчей. — Как у тебя памяти в телефоне вообще хватает? — Я удалил свои селки. Как-то в феврале они, не сговариваясь, перекрасились в один и тот же день. Феликс вернулся в естественный черный цвет, потому что «ты же хороший ученик, Феликс Ли, ты должен соответственно выглядеть», а Хёнджин стал блондином, потому что хотел быть ближе к Феликсу. В итоге так и остались полюсами: у одного веснушки, у другого нож для заточки карандашей в кармане. — У тебя сегодня подработка? — Да. А ты на танцы? — Ага. И все же они продолжали каждый вечер бродить по городу, играть в футбол крышечками от бутылок и разыскивать тайные тропы бродячих котов. Слушать музыку в одних наушниках на двоих, разукрашивать стены заброшек граффити. Наполнять бессмысленность смыслом. Феликс улыбался, Хёнджин рисовал. Один танцевал, другой курил. В такие моменты их обоих обнимал за плечи Мефистофель, останавливающий прекрасное мгновенье.

***

В их карманах нашлись леденцы, складной ножик, шпаргалки, хвост дьявола и немного денег на кафе. Хватило только на два самых дешевых кофе и одно пирожное. — Хёнджин-а-а, — Феликс задумчиво перемешивает ложечкой три тонны сахара в черном дегте, — ты уже решил, куда будешь поступать? Удар под дых. Хёнджин откладывает в сторону незаконченный рисунок Феликса, склонившегося над маленькой чашкой, и принимается нервно крутить в руках карандаш. Ничего он не решил. Даже и не думал. Все его планы на жизнь сводились к одному — написать портрет Феликса. Хотелось просто быть рядом: рисовать его бесчисленное множество раз, слушать его смех, видеть его лицо. Смотреть, как он существует, существует, существует. Хёнджин поднимает глаза, и их взгляды приклеиваются друг к другу. — А ты? — спешит перевести тему. — Куда ты хочешь поступать? — Наверное, в Сонгюнгван, — Феликс делает глоток сахара с парой ложек кофе. — У них есть отделение танцев, так что… — парень пожимает плечами и неловко улыбается. Впервые его солнечность не греет, а душит страхом потери через просветы липкой паутины будущего. Хёнджину начинает казаться, что у него полые кости, что он пустая комната, сквозь которую дует холодный ветер. — Ликс, — шепчет он сквозь кошачью шерсть в горле, — я не знаю. Я же ничего не знаю и не умею! — Дай сюда! — Феликс быстрым движением хватает блокнот со своим незаконченным портретом и победоносно им взмахивает. — Ну! Ты умеешь рисовать! — Нет. — Да! — Пизда! — Ну слушай, да я же вот буквально сейчас это вижу своими глазами! — Пизду? Феликс коротко хохочет и снова становится серьезным: — Твой навык. — Его вообще надо сжечь. — Навык? — Скетч. — Хёнджин, — устало вздыхает Феликс, — я не понимаю, ты же классно рисуешь; мои портреты выглядят словно фотографии. — Классно, но не идеально, — сцепив зубы, отвечает Хёнджин. — Ты же в курсе, что идеала не существует, да? — Да. — Тогда в чем смысл? — Смысл? — Хёнджин откидывается на спинку стула и устало разминает шею. — Смысл — это твой голос, твоя правда, твой свет. Ты, Феликс. В перспективе, конечно, потому что сейчас у меня получаются просто мертвые картинки с твоим лицом. — Ты не прав, Джинни, — качает головой, — ты очень талантлив. — Сердце у тебя, Феликс, размером с Бетельгейзе, — наступает очередь Хёнджина несогласно сопеть. — Я прям вижу, как с тебя святость сыпется. — А у тебя мозг размером с муравья, — фыркает Феликс. — Я серьезно, Хёндж, не можешь решить, тогда иди по пути наименьшего сопротивления. Но главное иди, а не запирайся в раковине с моими портретами. — Хорошо, мамочка, — кисло отвечает Хёнджин. Если Феликса слепили, когда Господь вышел за контуры, то Хёнджин — всего лишь книга с неправильной историей. Страх уместил себя в полое пространство костей, словно Хёнджин тайфун, обтянутый кожей. Сама мысль о жизни без Феликса впивается раскаленными углями в босые ступни, сочиняет под кожей землетрясения и приливы. — В том же Сонгюнгване, — тем временем продолжает Феликс, — есть и художественное отделение. Можешь попробовать поступить туда или еще в какой ВУЗ. Дешевая кофейная тишина крупинками сыпется сверху, собирается в сугробики по углам и скользкие дорожки надежды по спинам. — Ты хочешь, чтобы мы учились в одном универе? — Хёнджин не совсем уверен в том, что его уши не забиты протухшей рыбой, и он расслышал то, что расслышал. — Конечно, — солнечно улыбается Феликс. Одно слово — как небесная музыка, одно слово — как поцелуй в темноте. Хёнджин разрушается и формируется снова. Выйдя из кафе, Хван первым делом сжигает незаконченный набросок. Сфера спокойствия существует. В ней он держит руку, которая приделана к его телу, в котором бьется его сердце. Рядом с ним отдыхают колибри и распускаются первоцветы. Они делают два пробных шага, прежде чем снова рвануть в подворотни и стать воображаемыми, врезаться в воздух и вечерний уклон неба. Они живут на грани самомнения и бездны. А впереди вся жизнь, чтобы овеществить свои мечты, разбиться и попытаться снова. Чтобы страстно кого-то возненавидеть, ведь страстно любить они уже умеют. Чтобы нарисовать из шрамов татуировки и превратиться в горящие деревья. Стать завтра лучшими людьми всего на пять минут. Они знают, что впереди их ждут великие свершения, ведь таким отчаянно-наивно всемогущим, каким ты бываешь в восемнадцать, ты не будешь уже больше никогда. И пускай синяки на разбитых коленках сложатся в Млечный Путь, пускай отражения разомкнутся, но тепло чужой руки поможет подняться. И ничего страшного, если будет больно, им ведь всего восемнадцать.