Светлячки в костях

Коридор школы искусств Сонгюнгвана лопается от творцов. Они святые, и они светятся. Хёнджин торопливо шагает сквозь лазуревые смешки, уворачивается от чужих лиан, норовящих сграбастать его в дружеские объятия, то и дело забывает о собственном теле, и ему приходится за ним возвращаться. Пойдя на поводу у желаний и планов Феликса, Хёнджин и не подозревал, что получит нечто большее, чем возможность учиться с ним в одном университете. Теперь он тоже стал светящимся морским коньком, что плавает в уютном аквариуме вместе с сородичами. Теперь его руки-лианы то и дело запутываются в чьих-то разноцветных лохмах или оседают на чужих плечах. Теперь светлячки в костях постоянно сочиняют оды. — Хван! У морских коньков нет глаз на затылке, поэтому от этой halichoeres chloropterus он увернуться не успевает. Она запрыгивает ему сзади на спину, оплетает морскими водорослями, смазано чмокает в щеку. В ее волосах лаймового цвета затерялись заколки с божьими коровками, а длинные рукава скрывают шрамы от доаквариумной жизни. Она обожает Босха, наклейки и группу SKÁLD. — Хёнджин, профессор Ким просил передать, что хочет отправить твои работы на конкурс! Того парня, что ты постоянно рисуешь! Хёнджин резко останавливается, переваривая услышанное: — Феликса?! Ни за что! Нет! Передай ему отведать члена, спасибо. И продолжает свой стремительный путь, потому что этот самый вечно-неидеально-нарисованный Феликс вообще-то его ждет. — Но почему? — она вприпрыжку движется рядом, ловко уворачиваясь от местных дружелюбных рыбок. — Это же парень из танцоров, да? Я видела его на концерте, сразу узнала. У твоих портретов просто фотографическое сходство! — Мертвое, — цедит Хёнджин, — мертвое это сходство, а не фотографическое. Лили, детка, ты опять путаешь слова. Парень чуть не врезается в какого-то очкарика, который выглядит слишком обычным для этого места. Потому что негласный закон аквариума, передаваемый из поколения в поколение, гласит: чем эксцентричнее выглядит студент, тем более он нормальный, а самые ублюдочные психи маскируются под обычных людей. Лили же притормаживает, серьезно задумываясь над сказанным, а когда до нее доходит, что это был просто стеб, парень уже далеко. — Эй, Хван! — кричит она на весь коридор. — Я не буду передавать ему отведать члена! Рыбки-студенты ржут как кони, и Хёнджин смеется вместе с ними. Становится волшебно и немного щекотно. Феликс стоит вместе с Минхо, который по мере приближения Хёнджина уходит, напоследок коротко поцеловав Феликса в губы. От этого вида по губам Хёнджина расползаются нагретые солнцем пауки. Хорошее настроение стремительно портится. Минхо хотелось распороть вдоль золотого сечения. Минхо хотелось переехать скейтом с шипами на колесиках. Хотелось утопить, сжечь, развеять над рекой Хан. С тех пор, как Феликс стал встречаться с Минхо, они с Хёнджином практически перестали исчезать в небе, вплетать людей в свои разнополярные волосы, гадать на найденных крышечках из-под пива. Они больше не переплетали пальцы и не валялись друг на друге на облупившихся скамейках. Они стали не, хотя оба усиленно делали вид, что все еще да. Феликс стоит напряженный, как стадо бродячих кошек перед задней дверью закусочной: в ожидании и неопределенности. Хёнджин чуть спотыкается, но все же обнимает бесцветное тело. Хочется спаяться, склеиться как раньше, но почему-то не получается. — Как дела? Как учеба? — бледно улыбается Феликс, отстраняясь на пару шагов. — Жив, учусь, — скороговоркой отвечает Хёнджин, тревожно всматриваясь в глаза напротив. Если раньше они были темной карамелью, то сейчас почему-то больше напоминают запеченные в углях яблоки. И руки с подаренным в первый день их знакомства колечком трясутся. — Хёнджин, я хотел поговорить. Прояснить кое-что, — ему так сложно говорить. — Джинни, я… Нам нужно прекратить наше общение. Хёнджин медленно моргает, стараясь превратить прозвучавшие слова в моль. — Чт.. ЧТО, БЛЯТЬ?! Это Минхо тебе сказал? — хрипло выдыхает он. — Не совсем, он скорее.. открыл мне глаза, что ли? — Феликс криво пожимает плечом. — И я с ним согласен, — он принимается нервно расхаживать взад-вперед, сбивчивая речь становится все быстрее. — Хёнджин, ты помешался, ты в курсе? Помешался на мне. Твой телефон забит моими фотографиями, ты рисуешь мои портреты каждую свободную секунду, не понятно чего желая достичь…. — Я ведь говорил… — перебивает парень. — Нет, — качает головой, не желая слушать одну и ту же пластинку, — твои картины уже идеальны, Хёнджин, понимаешь? Но тебе мало. Тебе этого мало, и меня это пугает. Кто знает, к чему это может привести. Нечто большое и яркое в один миг разбивается вдребезги. — Вот так просто? — после продолжительного молчания, слабо спрашивает Хёнджин. Его глаза умоляют: скажи, что это шутка, дурацкий розыгрыш, преждевременный прикол на первое апреля. — Ты так просто перечеркнешь годы нашей дружбы? — Да, — слово выходит потрескавшимся, словно его нелегко было достать. И уходит не оглядываясь, как человек, у которого не дрожит сердце, не сочатся слезы из глаз; который не чувствует себя, как в первый день вне Эдема. Обида рассыпается зелеными шариками орбиз, бабочки-пестроглазки вопят в предсмертной агонии. Хёнджину впервые в жизни хочется написать автопортрет: мальчик, который прячется в мальчике, который прячется в мальчике. Что-то разбилось, выпотрошилось и обросло нескладной плесенью. Песок наполняет легкие до краев. Как панцирь, в котором уже нет черепахи, он медленно переставляет ноги, увязая в преисполненной людьми пустыне. Бессолнечность лишает красок и звуков, смазывает и без того зыбкие очертания мира. И только яркое солнце насмешливо выжигает зрачки. Потому что солнцу похуй на твою бессолнечность. Он проходит через толпу красноглазых всклоченных людей, чьи цветные волосы прикрывают выгоревшие души. Идет вдоль сгорбившихся надписей на облупившихся усталых стенах, вдоль падающей мебели, залапанных стекол. — Хёнджин! — Лили хочет обнять, оплести, затянуть в своей кокон, но лианы падают сухими веточками шиповника при соприкосновении с невидимой преградой. — Так вот насчет конкурса… Он вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает, пока легкие не покрываются известью. Пока рой голосов не превращается в псалмы, пока окна не вспоминают, что когда-то они были песком. — Хёнджин, — растерянно приостанавливается Лили. — Пошла нахуй. Хёнджин нащупывает комнату для самостоятельных занятий. Когда он впервые здесь оказался, увидел реплики известных полотен на стенах, случившиеся, покинутые и забывшиеся работы студентов на мольбертах и партах. Он ходил тогда от картины к картине и просил каждую из них его съесть. И все они соглашались. А сейчас молчат. Хёнджин находит забытые кем-то тушь и кисти, садится и открывает альбом. Мальчик, который прячется в мальчике, который прячется в мальчике. Закрашивает черным целую страницу. Затем еще одну и еще. Движения резкие, острые, хирургические. Ухо опаляет зловонный запах чьей-то клыкастой пасти, смешиваясь с ароматом туши. Кислотная слюна вливается в вены, жжется больно, а Хёнджин, стиснув зубы, продолжает рисовать. На белоснежных листах не должно остаться ни одного проблеска света, иначе автопортрет выйдет неточным. Невыносимый черный жжет глазницы, течет прямо на бумагу. Пальцы расслаиваются, истлевают к концу альбома, безнадежно опадают лепестками ирисов. Хёнджину хватило нескольких часов и закончившегося альбома, чтобы безбожно впитаться в бессолнечность.

***

Бессмысленные пески его проглотили. Пережевали, переварили и выплюнули всего искореженного, потому что Хёнджин показался им невкусным. Слишком острым со своими шипами и перочинным ножиком для заточки карандашей; слишком протухшим с гнилыми бабочками-пестроглазками в желудке; слишком движущимся с зудящими светлячками в костях. Изжеванный Хёнджин продолжал рисовать. Остервенело, до потери рук и боли в холсте. Закидывался энергетиками и таблетками с кофеином, заедал дешевыми сигаретами, завязывал отросшие лохмы и снова брался за кисти. Будучи мастером в фотореализме, он начал пробовать и другие стили, пытаясь отыскать в своих картинах живого Феликса. Импрессионизм, постмодернизм, символизм — Феликс, Феликс, Феликс. Смотрел с сотен полотен, альбомов и салфеток на столиках кафе. Смеялся, плакал, танцевал. И не находился. Настоящий, живой, идеальный Феликс где-то за десятки километров выбросил Хёнджина на рельсы и оставил наедине с его безумием.