Гаптофобия

Сергею было безмерно скучно. Рабочий день «Павлова» не предполагал длительных перерывов, а уж один дохуя старательный советский ученый и вовсе не имел привычки отвлекаться от своих ислледований до самого конца рабочего дня. Нечаев сидел на гостевом диване в его кабинете, рассматривая его слегка недовольно и даже обиженно. Он тут старается, кофе этому зануде таскает, а тому насрать! Захарову, читавшему монструозную папку с данными, было совершенно не до него. Папка была настолько тяжела и массивна, что ее пришлось водрузить на пюпитр, и мужчина то и дело приподнимался на мыски, подцепляя верхний край страницы, чтобы было лучше видно. Рабочий стол же был завален оборудованием. — Харитон? Ученый отвлекся от записей, усталым взглядом окидывая майора. Глаза были настолько тоскливыми и задавленными, что Нечаеву даже стало немного совестно. Но тот осторожно придвигает на стол новую кружку кофе и чужие карие глаза смягчаются. Мужчина благодарно кивает, отпивая из принесенной кружки желанный напиток. — Благодарю, Сережа, — он потер переносицу, а внутри Сергея растеклось душевное тепло. Но когда Нечаев попытался ласково коснуться чужой руки, то Харитон лишь слегка нахмурил брови и, вздрогнув, отдернул руку. И так каждый раз.

***

Они уже и сами не помнят когда последний раз нормально разговаривали на эту тему. Харитон и сам не совсем понимал, в какой момент у него начались явные признаки появления гаптофобии, но все стало очевидно после того, как ученый отшатнулся от объятий, заставляя Сережу недоуменно уставиться на его попытки словно убрать несуществующую пыль. — Это что сейчас, блять, было, Храз? Захаров и сам не знал ответа, все было слишком странным. Просто в тот момент, когда чужие руки коснулись его плеч, ему резко стало… жутко. Иррациональность подобных эмоций была как никогда явной и Харитон понимал, как сейчас обидел Сергея, но просто ничего не мог сделать. — Прости, Сереж, я… н-не могу. Не знаю что на меня нашло… Нечаев видел растерянность в карих глазах сквозь линзы прямоугольных очков и умом понимал, что его любимый заучка сделал это не специально. Но осадочек остался. Затем такое дерганное поведение лишь усилилось. Иррациональный дискомфорт начал сопровождать его при взаимодействии не только с Сергеем, но и с ассистентами при исследованиях. Лариса даже боязливо ойкнула, когда при их соприкосновении с руководителем тот дернулся как ошпаренный. И уж совсем это стало проблемой, когда при рукопожатии с Сеченовым Харитон едва не грохнулся в обморок. Прикосновения к голой коже вызывали именно не просто зуд или раздражение, но странную жгучую боль. С тех пор он не снимал перчаток. Хлопок телесно-бежевого окраса стал его персональным спутником. Необходимые как воздух… ненавистные. Сергея бесила сама мысль, что он больше не может чувствовать своего любимого. Держать за руку, зарываться носом в чужую шеи и обнимать, закрывая от всего мира. — Ты ходил сегодня к Екатерине, Сережа? Вопрос стал обязательным ритуалом за эти две недели. Как некое заклинание. Нечаев неопределенно пожал плечами: не понимал, какое дело Харитону до его напарницы. — Она на дежурстве. Перчатки скрипнули по поверхности стола. Харитон отложил папку с данными, переводя взгляд на экспериментальный полимер. Но голос оставался бесстрастным: — Вот как… — Храз, да какого черта?! С хера ли ты так плотно начал интересоваться моими напарниками? Шорох страниц и тихое бормотание над столом, Захаров вновь погрузился в собственные мысли, оставив Сергея в растерянности и раздражении. Каждый гребаный раз. Каждый гребаный день. Скрип перчаток стал ему ответом. Как броня, сквозь которую его рыцарь перестал слышать зов собственного сердца. Когда Сергей столкнулся у самого порога со Штоком, даже не сразу обратил внимание на чужое приподнятое настроение. Зато заметил её… Пару бежевых перчаток, что легко и ненавязчиво опустились на чужое плечо. Дверь закрылась перед самым носом.