Гаптофобия

Прислушиваться к своему собственному дыханию и слышать лишь свист — жутко. А еще более жутко становится от простого осознания — это не закончится. В конце-концов, тело не вечно. Рано или поздно он будет столь же обижен жизнью, как некогда живой и энергичный Павлов, умерший от самой обычной простуды. Штокхаузен неуверенно надел пресловутые бежевые перчатки и обеспокоенно покосился на собственного пациента. Захарову нужен был кто-нибудь со стороны: не болтливый и знающий толк в своем деле. Филатова не подходила как минимум по одному из пунктов. — Вытяните руки вперед, товарищ Захаров. Харитон подчинился и плотно стиснул зубы, когда руки в теплом полимере осторожно коснулись его запястий. Жжение, дискомфорт, страх. Он не хотел никого стеснять собственной ситуацией, взяв отпуск за свой счет и увязавшись всед за Михаэлем в ГДР в его командировку. Особенно нежелательно было, чтобы об этом узнал Сергей. Еще напридумает себе всякого. Странное беспокойство усилилось, стоило вспомнить такую родную теплую улыбку. Его светлый лучик, единственный, кто скрашивал его неординарную, продуктивную, но такую серую жизнь. Ох, Сережа точно зол на него за этот побег. Интересно, как он там? — Можете опустить, — проговорил Шток и Харитон незамелительно отдернул руки, спрятав их в карманы брюк. — Ну? — Ничего нового вы от меня не услышите, товарищ Захаров. Физически вы абсолютно здоровы. — Он спокойно снял мешающую ткань и записал что-то в блокнот, — Ваше состояние, в первую очередь, следствие… — «Психических проблем», помню я, помню! И напомню тебе, Шток, что это все чушь собачья! Я не псих, чтобы от любой мелочи шарахаться, как от чумы. Тут должно быть что-то еще! Может патоген какой или инфекция? Михаэль печально вздохнул. — Поверьте, Харитон Радионович, мне нет никакого резона с вами спорить и что-то вам доказывать. Вы сами попросили моего содействия в этом вопросе, причем в ущерб моим прямым обязанностям. Я согласился только из-за вашей давней дружбы с профессором Сеченовым и доверительных отношений с Филатовой. Харитон презрительно скривился и надел уже свои перчатки, неосознанно поглаживая бархатную поверхность. Она до ужаса напоминала ему касания к чужой коже. К его ладони. В голове роились мысли, словно пчелы. Мысли о Сергее. Он уже давно знал ответ на свой вопрос, просто признать все происходящее проблемой — выше его сил.

***

Харитон просыпается второй раз за полчаса, о чем красноречиво свидетельствуют часы будильника на тумбочке. Приподнимается на локте. Ну что он там опять возится? У него чуткий слух, еще и натасканный на одного конкретного товарища. И если товарищу не спится, то и ученому можно попрощаться с крепким сном. — Сергей? — шепотом на случай, если он все-таки спит. — Я за него, — мрачно отзывается сокровище. И по тону ясно, что вообще не засыпал. — Что там у тебя? Плохо себя чувствуешь? Молчание. — Сереж? — Жрать хочется. Захаров аж садится. Тянется к выключателю, одного ночника тут явно маловато. Включив свет обнаруживает, что Сергей лежит в карикатурной позе: на спине, руки на груди сложил, глаза в потолок устремлены, и лицо печальное-печальное. МХАТ отдыхает. Вот зачем он его после операции забрал? Нечаев спокойно еще мог недельки две полежать под крылом у Сеченова, пока новый протез приживается. — Так, а в чем дело? Ты забыл, где холодильник? Там запеканка оставалась творожная. Ну и мяско есть, холодное, можно бутерброд сделать. Утром ему наверняка будет совестно, что он так с ним разговаривал. Но, во-первых, Дима абсолютно прав, надо хоть иногда заставлять его что-то делать самостоятельно. Если будет по первому требованию носить тапочки в зубах, когда он более-менее здоров, на пользу это никому не пойдет. Во-вторых, Харитон крайне плохо переносит ночные подъемы. Ладно еще по делу. Но дойти до холодильника он вполне в состоянии! — А что, можно? — вдруг удивляется он. — Ночью? В половине первого? Мне можно? — Господи, ну почему нельзя-то! Ты серьезно? Мы из-за этого не спим?! — У меня же… Как его? Режим питания и все такое. Вот где взять столько терпения? И любви к окружающим, в том числе к тем идиотам, которые подселили к нему в голову очередных тараканов? Харитон уже замучился их обнаруживать и классифицировать. И сколько раз, интересно, он засыпал голодным, просто не говоря? — Сережа, организм прямо сейчас приживает в тебе инородное тело. Регенерация требует дополнительных энергетических вливаний и ему все равно когда и во сколько. Он уже встает, нашаривает тапки, накидывает халат. — Да понял я, понял, что ты сразу кричишь? — Кто кричит? Я вообще шепотом разговариваю! — Шепотом кричишь! Всё, пошел за мясом. — Слава богу… Свет выключишь сам. Харитон возвращается под одеяло. Ну правда же, они не договаривались, что ученый будет милым двадцать четыре на семь. Ночью без серьезного повода его лучше не поднимать. Он, разумеется, слышит, как Нечаев возвращается с бутербродами. И как закусывает, сидя на диване, тоже слышит. Потом, порядочный, снова идет на кухню, посуду в раковину ставить. На этом моменте Харитон начинает дремать, как вдруг раздается его встревоженный голос: — Храз! А как скорую вызвать? — Справочник и телефон на левой тумбе. Что?! — Он мигом просыпается. — Кому ты собрался скорую вызывать?! — Да не себе, успокойся. Он топчется возле его кровати, щурится в на циферблат, пытаясь разобрать цифры. — Соседу нашему нехорошо. Возле калитки стоит, за забор держится. Я его из окна кухни увидел, спросил, что случилось. Говорит, переработал. Но что-то мне кажется, там дело серьезнее. Их ближайший сосед, дядя Коля, крепкий мужик лет пятидесяти, кабели тянет. В жару, дождь, снег: трудоголик не меньше Захарова. Видимо, доигрался. Дни стоят очень жаркие, да и ночью духота не особо спадает. Харитону приходится включать сплит-систему, выгоняя майора то в одну комнату, то в другую. — Погоди ты со скорой, я гляну, что там с ним. Ученый проворно выбирается из постели и, по дороге подхватывая свой халат, увы, домашний, а не белый, спешит на улицу. Сергей топает за ним. Анамнез он правильно собрал. Сосед дядя Коля стоит у заборчика. Бледнее, чем должен быть, даже с учетом светодиодного фонаря, тот самый забор освещающего. Это их с Нечаевым забор, между прочим. До дома Николая еще метров сто пешком. Он совсем в лес забрался, туда даже машина не проезжает, приходится «москвич» возле их дома бросать. — Что случилось? На что жалуемся? Ну-ка пошли в дом. В наш дом, куда вы собрались? — Да в ушах шумит, мил человек, темнеет все, слабость. Переутомился. Посплю, само пройдет. — Пройдет оно, конечно. «Сутки» опять? — ворчит Харитон. — Все деньги хотите заработать? Давно началось? Совместными усилиями доводят соседа до стула, усаживают. Харитон быстро забегает в дом за тонометром и фонендоскопом, на всякий случай. — Днем плохо себя почувствовал, голова что-то закружилась, ну прыснул нитроспрей, — неохотно отвечает дядя Коля. — Дальше, — требует Захаров, застегивая на его руке манжетку. — Сколько раз прыскали? — Ну два. Или три. Черт его знает. — Крепкий вы человек, Николай. С таким давлением уже можно отъехать в места последней регистрации граждан. Сергей, покараульте его, пожалуйста, я кофе сварю. Нитроспрей, чтобы вы понимали, применяется в одном-единственном случае: при болях в сердце!!! Он не помогает от недомогания, от усталости, от теплового удара и всего, что еще может с вами приключиться. И он понижает давление!!! Которое вы не мерили, естественно. — А мне кофе? — доносится вслед самый любимый баритон. Глубокая ночь, между прочим! Он ему нужен, тот кофе? Нет, конечно. Ему внимание нужно. И если Харитон хоть что-нибудь понимает, Нечаев ревнует! С ума сойти можно… Но приносит мужчина две чашки, ставит перед обоими. Пока дядя Коля реанимируется кофеином, берет фонендоскоп. В своем диагнозе он уверен, но мало ли, что у него там еще, до кучи? Мотор послушать никогда не лишнее. Не особо церемонясь, Харитон расстегивает на Николае рубашку, слушает сердце. Его еще терзают сомнения, правильно ли он поступил? Ну прочитает он ему нотацию, что надо отдыхать, отправит в поликлинику на всякий случай. Но он же не пойдет ни в какую поликлинику. А завтра с утра опять в свою камеру или на вышку, кабеля тянуть. Семья большая, всех кормить надо. А скорая ему хотя бы пару поддерживающих укольчиков вкатила бы. С другой стороны, ну ясно же все, как божий день. Чего лишний раз бригаду гонять? Да и качество местного скоропомощного обслуживания Харитона не впечатляло. Пару раз сталкивался по работе, после чего твердо решил, что таких спецов подпустит, только если другого выбора не останется. К счастью, пока справлялся сам. — Да нормально уже все, мил человек. — Николай пришел в себя и теперь немного стесняется. — Пойду я. Хороший вы доктор, Захарыч. И сынок у вас чуткий. Поднимается, протягивает руку. Тот сдержанно кивает лишь затем с сомнением качает головой. «Не надо никому причинять добро насильно», — вспоминаются слова его первого наставника, сказанные еще в военном госпитале в Москве. Полегчало Николаю? Ну и пусть идет себе. Дальше жена позаботится. По-хорошему надо было его на полчасика хотя бы уложить куда-нибудь. Но Николай вряд ли согласится, а его солнечный мальчик только еще больше разнервничается. Сергей закрывает калитку и молча идет домой. Харитон за ним, прихватывая по дороге чашки из-под кофе. Его чашка, кстати, полная. Захаров так и думал, ему не пить, ему внимание нужно! Сна теперь у Харитона ни в одном глазу, но маяться до утра, а потом весь день ходить сомнамбулой тоже не хочется. Так что идет за ним в спальню, на свою постель. Сережа тоже ложится, но на спину. В этой позе он никогда не спит, исключительно телевизор смотрит, читает или разговаривает. Однако пульт он не берет, свет не включает. Харитон ждет. Он хорошо его изучил. Сейчас задушевные разговоры начнутся. — Знаешь, что примечательно, «папаня»? Тон невозмутимый, но в последнем слове ученый прекрасно слышит иронию. Он никогда так к нему не обращается. И слава богу. Еще не хватало. — Вот есть наш сосед. С которым ты общаешься раз в неделю, и всего общения — поздороваться, когда он мимо нашего забора проезжает. Можно сказать, ты и не знаешь его толком. Он делает паузу, но Харитон молчит. Ждет продолжения, затаив дыхание. Потому что уже понял, куда он придет, к каким выводам. — Но ты бросаешься к нему, как к родному, помощь оказывать. И тебя не смущает, что он целый день катался по жаре в машине без кондиционера. И пахнет от него, мягко говоря, не французским одеколоном. И раздевал ты его без капли смущения. Захаров тяжело вздыхает. — Сергей, не смотря на должность на Предприятии, регалии и ученую степень, я доктор. Я Гиппократу давал… — Че?! — Прости, шутка у нас такая была в меде. Клятву я ему давал. И по законам нашей страны врач не может не оказать помощь. Даже если он не на работе. За это уголовная ответственность предусмотрена, между прочим. — Да ты кому зубы заговариваешь, блять, Храз?! Действительно, кому… — Ты от меня шарахаешься, как от чумного. Меня давно это удивляло, как-то не сочетается с твоей профессией. Ну мало ли, думаю. Но что я сегодня вижу? То есть грязный, потный, вонючий дядька, которого ты едва знаешь, у тебя никакого смущения не вызывает. А приближаясь ко мне, ты краснеешь, бледнеешь и держишь дистанцию, будто я бомж из подворотни, которого сейчас вырвет на твой халат вчерашним самогоном. Поэтичное сравнение. Но, кроме шуток, Харитон слышит в его тоне самую настоящую обиду. И ревность. Доигрались. Никогда еще Штирлиц не был так близко к провалу. И придется ведь объясняться. Никуда не денешься. Захаров встает. Снова накидывает халат. Подходит к его дивану и садится на край. У него горит ночник, да и луна в окно заглядывает. И ученый видит, что он не шутит и не играет. Он на полном серьезе расстроен. И обижен. И это единственная причина, по которой Харитон скажет то, что собирается. — Сережа… — Ну я всё еще, хуле. Храз берет его за руку, скорбно лежащую поверх тонкого одеяла. Без всякого повода берет, без медицинских целей и ста предупреждений, как обычно. — Сережа, что ты себе придумал? Какой бомж с перегаром? Тебе не приходило в голову, что все с точностью до наоборот. Снова вздыхает. Черт, патетическая риторика — это сильная сторона именно Нечаева, а не его. — То есть я должен не мыться неделю и перестать с тобой разговаривать?! — Ну хотя бы перестать ерничать! Сережа, просто есть ты и есть все остальные люди на этом свете. Мужчины, женщины, взрослые, молодые, старые. Все остальные — просто пациенты. А ты… не просто… — Поэтому ты меня боишься?!

***

— Да не тебя я боюсь! Я себя боюсь!!! Потому что нельзя… Шток непонимающе дергается от неожиданности, а Храз готов прямо сейчас оттяпать себе язык. И не только потому что сболтнул лишнего. — Вы боитесь кому-то навредить? — осторожно подмечает немец, загоняя ученого в тупик. Не отвертишься. — Уже навредил. — И как же? — Влюбил в ничтожно слабую человеческую оболочку.