Гаптофобия

«Апатия — состояние психики, характеризующееся безразличием к происходящим вокруг событиям, равнодушием, безучастностью, эмоциональной холодностью. Это не отдельное заболевание, а симптомокомплекс, сопровождающий течение целого ряда соматических болезней и психических расстройств…» Нечаев сейчас вспомнил отчего-то именно эти строчки из длиннющей и заунывной лекции Харитона. Тогда он говорил о самом Сергее и лишь сейчас майор был готов согласится с этим диагнозом, безразлично смотря в окно собственной квартиры, выкуривая пятую сигарету. В голове роилось множество мыслей, но все сводились к одному: в какой момент все пошло не так? Почему его сокровище окончательно замкнулось в себе? Что это за херь с касаниями и почему, в конце-то, сука, концов, он исчез, так никого и не предупредив?! Навязчивые мысли привели его в воспоминания полугодичной давности, когда их отношения только отметили юбилей.

***

Нечаев узнал, как не странно, быстрее, чем он, Сеченов успел разболтать, да и рассылки на почту приходят исправно. А Харитону сообщил кто-то из лаборантов. Сережа услышал обрывки разговора. — Да не может быть… Светлая память Ивану Алексеевичу… Столько лет… Нет, я не смогу, Оксаночка. Лерочка? Прости, милая. Нет, я сейчас не в Вавилове. И не буду. Но я передаю вам самые теплые слова поддержки… Сергей входит в комнату, которая служит Захарову и гостиной, и библиотекой, и чем угодно. Мрачный донельзя Харитон сидит у окна и что-то выстукивает пальцами о подоконник. — Павлов умер. Мне только что позвонили. Столько сделавший для… — Я знаю. Легендарный учёный царской России и позже СССР. И о чем сейчас думает его сокровище, Сергей тоже знает. Поэтому садится в кресло напротив, оставив идею сбегать в столовую за кофе. Успеется, сейчас есть задача поважнее. — От воспаления легких, Сереж. Вот ты мне скажи, как можно в двадцатом веке от воспаления легких умереть? В Москве! Не последнему в стране человеку! Сергей не знает, что сказать. Объяснять, что чудесному Ивану Алексеевичу было за сотню лет, а в этом возрасте смертельно опасным может оказаться даже насморк, он совсем не хочет. Зачем Харитону такие сведения? Он ведь на себя все примерит. Уже примеряет. И почему у него в глазах звериная тоска, тоже понятно. Павлова жаль, но дело не в жалости. Страшно осознавать, что его поколение начало уходить. И Сергею тоже страшно. — Не всегда болезнь можно задавить антибиотиками, — начинает Харитон пространно. — Не каждый организм к ним восприимчив. Антибиотики стали считать панацеей, население думает, что надо всобачить дозу посильнее и дело в шляпе. Еще и самолечением занимаются, сами себе назначают препараты. Потом бросают, у организма вырабатывается иммунитет. В следующий раз требуется большая доза, чтобы подействовало. Мы имеем все шансы через несколько лет получить поколение, которое вообще никакие антибиотики брать не будут. Словно старается увести разговор подальше от умершего, рассказать о медицине будущего, но… — Сережа… Воспаление легких — это же не причина смерти? Это диагноз. А причина должна быть более конкретной. Он задохнулся, да? Сереже хочется взвыть. Главный страх Захарова. Проблема, решения которой у Нечаева нет. Объяснять бесполезно. А еще Сережа думает, как меняется с возрастом характер. Как судорожно цепляются за жизнь старики, в молодости рисковавшие ею легко и охотно. Цепляются, когда в их распоряжении лишь истаскавшаяся оболочка, доставляющая массу проблем. И не ценят здоровое сильное тело и саму возможность жить, когда впереди столько интересного. Иногда Сергею кажется, что рядом с Харитоном он сам стареет в разы быстрее. Сначала взрослел, глядя на него, раньше сверстников. Теперь стареет. Всё закономерно. — Я не знаю, что с ним произошло, Храз. Подробностей не сообщают. Да и зачем? Пусть люди запомнят его достижения и открытия, а не последний диагноз. Вы ведь много вместе сделали? — Немало. Сереж, не помнишь, говорил ли я тебе что делают, если астматический статус не получается снять? Опять двадцать пять. Он пытается с ним о науке его любимой, а он о болячках. Еще и дождь как назло, сейчас вытащить бы его на улицу, отвлечь. Какой он все-таки феноменальный эгоист. Ведь не об ушедшем товарище он сейчас думает. На себя все перевел и сидит, гоняет в голове старых добрых тараканов. — Добавляют гормоны. Иногда адреналин вводят. А если и они не помогают, то делают дренаж. Прорезают в горле дырку и вставляют трубку. О, господи! Иногда Сергею хочется отобрать у него ебучие справочники, или хотя бы отключить временно заставить забыть о собственных знаниях. — А если мне такую придется ставить, то как? У меня же не заживет из-за сахара… Так, всё. Финиш. Сергей больше не может видеть этот расфокусированный, будто внутрь себя смотрящий взгляд. И то, как он перебирает пальцами по подоконнику. С ним уже несколько раз случалось подобное. Однажды после разговора с Сеченовым по телефону. Черт его знает, что он ему сказал, Нечаев принципиально вышел в каридор, чтобы даже случайно не подслушать. Но потом он дня два вот так внутрь себя смотрел, на вопросы отвечал невпопад, медитировал на окошко и молчал. Закончилось плохо — жестокими приступами и скачками сахара. И сегодня Сергей не хочет повторения этого сценария. — Ну-ка вставай! — Он решительно подходит к нему и вопреки собственным принципам берет за плечи, понуждая подняться. — Вставай, вставай. Иди переодевайся, куртку потеплее надень. — Зачем еще? — возмущается он. — Куда ты собрался? Дождь на улице. — Ничего страшного, сам утверждал, что не сахарный. Пройдемся до почты, мне извещение пришло, надо посылку получить. — А я тебе зачем? Не хочу я никуда идти в такую погоду. Сергей идет за ним по пятам. Пока он роется в шкафу, сообщает нейтральным тоном: — У меня к тебе огромная просьба. Не смотреть и не читать никаких околомедицинских ужасов хотя бы пару дней, блять! Помнишь, что такое синдром третьекурсника? Мотает головой. — Это когда на третьем курсе у студентов меда начинаются профильные предметы и они разом обнаруживают у себя признаки всех болезней, которые изучают. К пятому курсу все проходит. Когда ты смотришь или читаешь всякую ересь, ты оказываешься на месте третьекурсника. Зачем оно тебе надо? Харитон хмурит брови и неохотно соглашается. — Злишься? — Да твою мать, я не на тебя злюсь! А что ты ту синюю кофту отложил? Надень ее, она чистая. И теплая. С белой курткой будет идеально. Так вот, я не на тебя злюсь. А на тех, кто поселил в твоей заумной башке столько тараканов. Ну какие еще трубки? С чего вдруг? И обувь непромокаемую. Вон те ботинки у тебя самые крепкие, мне кажется. Всё, жених. Я пойду тоже переоденусь. — И трахеостомия не имеет никакого отношения к астме. — Че? — Проще говоря, если спазм в бронхах, нет никакого толка делать дырки в трахее… Это просто мысли вслух, не обращай внимание, Сереж. Вроде бы пришел в себя, стал реагировать на раздражители. Сергея все еще потряхивает. Ну в конце концов, он не на психотерапевта учился! Вояка до мозга костей, куда ему тут разбираться с чужими тонкими материями? На улицу Харитон идет без особого энтузиазма, сырость ему не нравится. Но больше не ворчит. Галантно открывает над ними зонтик, один на двоих. Он, хоть и не намного, но выше, поэтому зонт сподручнее держать ему. Свой зонт Сережа найти не смог. — А что за посылка? К чему такая срочность? — Сладости твои пришли. Помнишь, я говорил про шикарные леденцы без сахара? — Что ж ты сразу не сказал?! Вот, тут же появилось настроение на почту топать. И даже шаг прибавился. Сережа едва за ним поспевает. Хорошо хоть настоял на ботинках, лужи обходить ниже его королевского достоинства. Сережа эти леденцы тоже ест, за компанию. Дрянь редкостная. Но Харитону нравится. И посылка пришла как нельзя кстати — и из лаборатории его вытащил, и чай со сладостями ему не помешает для поднятия жизненного тонуса. Чтобы оставаться под защитой зонта, Сереже приходится идти вплотную к Захарову. Он слышит его дыхание, машинально отмечая, что все нормально, в пределах его нормы. Без свистов и сипов. То есть причина всех мрачных мыслей исключительно в Павлове. Может быть, оберегать его от печальных новостей? Ну да, и вообще от жизни оберегать. Отобрать телефон, отключить спецсвязь, разогнать лаборантов, пусть сидит в гетто собственных мыслей. Быстрее с ума сойдет. Молодец, Сереженька. Гений психотерапии. Доктор Фрейд рыдает от зависти вместе с доктором Менгеле.

***

Сергею отчего-то казалось, что разгадка близко. Что же успело произойти за полгода, что обрекло его заучку на такое состояние? И причем тут Штокхаузен?