Creation Echo

Spectral: Chartreuse       Мина давно взяла за правило начинать свой день, с оживления в памяти всей цепочки событий последнего времени, начиная с пробуждения в Нихиле. Так они обозначили всё «наводье», на котором она обнаружила себя после коллапса альтности Распыления, или плазменно-воздушной фракции фибрия (того нестабильного элемента в основании изумрудных корней, сменившего свои агрегатные состояния и, тем самым, породившего альтернативные реальности). Само по себе, это откровение не умалило чудовищных эпизодов из Распыления, и она не упускала случая напомнить себе о них. О всём том, что натворила Айя.. или Занши? Сейчас это не играло особой роли, ведь ей не доставало: ни действенного способа отличить одну от другой, ни самой возможности физически проконтактировать с дочерью. Так что недоверие к Айе - хоть и резало по живому, как факт - поселилось где-то на изнанке сознания, не находя отражения в их коммуникациях.       Сама Мина могла отталкиваться, но не перемещаться (как следует) по границе Нихила. С точкой отсчёта в виде Фурио, было проще, но это только пока тот не пропал без вести. Впрочем, то приключилось много позже. На первых порах, он был связующим звеном между ними, ведь ровно как Мина не могла преодолеть границу Нихила, так и Айя не могла «вынырнуть» к ней из Сомна - мира подводья.       Как объяснил матери Фурио: она эффективно могла передавать лишь аудиальную информацию, ведь дочь не видела, но слышала происходящее в Нихиле; в то время как сама Айя, могла лишь транслировать визуальную информацию на границу Сомна. Обмен ими позволял двоице общаться в отсутствие самого Фурио, который без проблем путешествовал между разнородными слоями, и даже выработал план, согласно которому они и готовились действовать в дальнейшем.       План заключался в воздействии на приматов в альтности Локализации (так они называли исходную реальность, из которой произошёл переход в суперпозицию), через потребляемый ими фибрий. Вот только загвоздка была в том, что их тела в реальности поддерживали альтность, но не наблюдали её, в результате чего время там шло значительно быстрее, относительно их «Кармана». А запустилось оно лишь после коллапса Распыления. И вот, чтобы компенсировать разницу в ходе времени, им приходилось погружаться в сон, где у их мозга выходило обрабатывать и, в целом, воспринимать лишний аудиовизиуальный поток. Таким образом, они вмешивались в развитие приматов, направляя отдельных представителей своим влиянием, и пропуская затяжные и несущественные этапы их развития. Полным же ходом, процесс пошёл лишь после освоения примитивами фракции фибрия, от этой альтности - арксида. Его составляли твёрдый элемент - арк, и жидкий компонент - сид. В природе они существовали в арксидных залежах. Арк отвечал за приём и излучение энергии жёлтого Светила, а сид - за её накопление и отдачу. Их цвета придавали им разительное сходство с лепестками и плодоножкой цветка. Арк принимал оттенки жёлтого, будучи прозрачным кристаллом, и обретал золотые, непрозрачные тона - в заряженном виде. Он формировал ребристые ямы, выпрямлявшиеся до котлованов, по мере зарядки. Будучи преисполненным энергией Светила, арк начинал издавать монотонный гул, который и привлёк к нему внимание приматов, воспринимавших его как пение. Впрочем, поначалу многие из них гибли, валясь парализованными в наэлектризованный котлован, и сгорая в нём заживо. Но умудрённые их опытом сородичи, научились добывать огонь, воспламеняя с помощью разрядов куски дерева. А на основании последующих экспериментов, троица выяснила и куда более опасные свойства арка. При разлучении с сидом, тот начинал выделять полученную энергию вовне, путём излучения частиц собственного вещества, что, со временем, придавало ланшафту вокруг золотистый отблеск. Чем сильнее становился заряд, тем активнее происходил распад арка на пыль, проникавшую всюду. Но картина не была бы полна, без характеристик его ближнего - сида. Тот встречался в двух состояниях: жидкости и кристалла. Будучи жидким, он становился всё менее подвластен гравитации, устремляясь к арку, где заряжался и кристаллизовался (вплоть до адамантовой твёрдости), издавая при этом яркое свечение. В виде слабо заряженной, гелеобразной жидкости (предшествовавшей кристаллизации) он становился довольно огнеопасен. Но наиболее разрушительные его особенности проявлялись при разлучении с арком. Заряженный сид обретал нестабильность, спровоцировав которую, можно было вызвать разрушение кристалла с выделением заложенного объёма энергии, распределявшегося по ближайшим (в том числе и преисполненным) фибиревым комбинациям. Это могло вызвать цепной распад с высвобождением огромного количества энергии, а по-простому - взрывом.       Поэтому троица из Кармана, учила приматов обрабатывать оба материала: затеняя, измельчая и просеивая, для разрушения кристаллической решётки и замедления распространения заряда. По первости, это помогало в разведении костров и прочей термической обработке, однако на смену им пришли инструменты и батареи, работавшие непосредственно на скопленной электроэнергии, да замкнутых электрических контурах. Так перед ними предстала следующая проблема. Примитивы, ускоренно развиваясь, переставали быть таковыми и всё хуже воспринимали навязываемую волю. Тогда троице пришлось уповать на доселе бесполезное свойства арксида - комплементарность. Когда, после серии неудачных опытов и детонаций, часть приматов начала потреблять воду, настоянную в заряженных котлах арка, а иные - плоды, выращенные на жидком сиде, выявились интересные подробности. Например, настоянная в арке вода, не только вызывала прилив физической и ментальной выносливости, но и упрочняла связь потребителя с Нихилом, за счёт накопительных отложений в организме. Аналогично, сид ассоциировался с Сомном. Это не даровало им полноценного контроля, но определённо упрощало манипуляции. Незаметно для себя, они возвысились до богов для обособившихся групп, начавших развиваться своим путём.       Отложения арка были более токсичны, по сравнению с сидовыми, но не изничтожали население быстрее его воспроизводства. Будущие поколения выработали относительную толерантность к арку, но начали розниться внешне, разделяясь ещё натрое. Наиболее ярко выделялось сословие, посвятившее себя обожествлению арка. Их загорелая, безволосая кожа приобрела золотистый оттенок, позволявший им переносить повышенные температуры и, в какой-то мере, питаться энергией Светила. Побочным эффектом являлась полная или частичная слепота: мир становился слишком тёмным для них, а глаза начинали монотонно люминесцировать (больше всего у зрачка). Они основали вокруг арка религию - люменизм, а себя нарекли «люменами». Религия основывалась на поклонении Демиургам, вычленении их воли из «Песни Света» (то были толкования звучания арка, при полном заряде), и чрезмерном насыщении тел арком. Даже при осведомлённости о негативном влиянии последнего, на сроки жизни. На исходе прижизненных тщаний, они ожидали вознесения к Светилу, для причисления к священной Сути. Ради неё они днями напролёт высматривали лики богов в огненном шаре Светила, медитировали у заряженного арка, исполняя медленное горловое пение, в попытках растянуть слова, дабы быть услышанными Демиургами (это особенно поразило Мину, но разобравшись, она определила интуицию в корне всех допущений), окунали своих новорождённых в арковые купели, а также истязали тела арковыми веригами. Первое время, люменизм не приемлел сида как такового, считая его ночной свет ложным, однако его благотворный эффект (против износа организма) изменил их отношение. Художественная роспись жидкой фракцией сида стала нормой, наряду с изумрудными узорами татуировок. Последним значимым изменением в формировании текущей касты люменистов, стало появление Светочей. Ими мог стать любой потомок по женской линии, забравший жизнь матери при родах. Они обладали повышенной чувствительностью к Сути, которую познавали днями, а по ночам - снили пророчества на её основании. Подобная связь служила не столько отдушиной для самой Мины, сколько наиболее эффективным способом внедрения идей и изобретений, граничащих с вымыслом, но по какой-то причине работавших, в промышленности люменов.       Именно с промышленностью и физическим трудом связали себя две оставшиеся касты: бруты и каспы. Про последних и сказать особо нечего: они не несли отпечатка Сути в виде золотистого окраса кожи, будучи обычной смуглоликой прислугой и разнорабочими. Они делили с люменами столичный город - Полис, но проживали у земли, в противоположность башням золотых палат и минаретов.       Бруты же, несли в себе куда больше отличий: от бледно-зеленоватой кожи и приземлённого, коренастого телосложения, до религии и места обитания. Последним служил горный Оплот, где они занимались добычей металлов, и внедрением на практике умозрительных изобретений люменов. Первые бруты отправились осваивать горы, где впоследствии обнаружились залежи фундаментальных производственных руд: алидовой (тяжёлый металл, с экранирующими свойствами), гирженовой (проводник, комплементарный сиду) и версиловой (проводник, комплементарный арку). Также, в отличие от жителей Полиса, бруты не потребляли ни арка, ни сида, а веровали в Абсолютов, достигших идеала на каждом поприще. Когда брут умирал, его «предавали камню», из которого он мог восстать, дабы продолжить стремление к совершенству. Впрочем, их вера не покидала шахт Оплота, ведь все средства производства принадлежали Полису и зависели от доброй воли люменистов. Будучи подверженными респираторным инфекциям, они носили маски с очками почти на постоянной основе, а питались продовольствием, выращенным в столице. Скорее всего, Айя приложила руку к формированию их сообщества, но наверняка и не скажешь.       Был и четвёртый народ, гулявший вне сословий - язычники. При исконном разделении, они предпочли отправиться в леса, где потребляли плоды сида, и выстроили своё племя на уважении к природе и взаимовыгодном сосуществовании с нею. На жидком сиде лес неконтролируемо разрастался, быстро превзойдя все мыслимые размеры и густоту, и в конце концов, обратился Пущей. Сами язычники, от потребления того же сида, выработали симбиотические отношения с флорой, от которой получали всё необходимое оснащение и жильё. Их религия строилась вокруг Источника, представлявшего собой крупнейшее скопление сида, на котором вырос Примарий - старший энт, или древнейшее разумное древо. Сама Пуща скуднела вширь и ввысь тем больше, чем дальше от него находилась. У Мины были веские основания полагать, что именно на этой малоизведанной территории, сосредоточила свои помыслы Занши. В чём сомнений не было, так это в том, что именно за попытками узнать больше о язычниках и их вере, в последний раз был замечен Фурио. Когда он не вернулся из тьмы Сомна, мать перестала доверять образам дочери и вознамерилась выяснить всё самостоятельно. Раз уж его исчезновение не привело к возврату в тело, или замедлению хода времени в альтности, то оставалось лишь провоцировать конфликт между язычниками и люменистами. Иного выхода Фурио им не завещал.       Первые столкновения прошли на почве претензий люменов, на арксидные залежи Пущи. Сами язычники и не нуждались в арке, но в то же время, не допускали и мысли о нашествии машин люменистов в своих лесах. Давний иерарх Полиса - Пресветлый Седор, использовал этот предлог для начала вторжения, которое, однако, быстро застопорилось. Наземные посягательства обрекали на провал плотность и враждебность самой Пущи. Вдобавок, большинство орудий люменистов заряжалось снарядами и топливом, основанными на «богомерзком» сиде, который оказался исключительно неэффективен в землях безбожников. О боевом использовании арка не могло идти и речи, но попирание границ продолжалось по личному распоряжению иерарха, не желавшего возвращаться с поражением, со своего первого военного конфликта на этом посту. Ведь Седора избрали на второй срок, когда предыдущий Светоч и его жена - Калинда, умерла при родах следующего - Сорны. Это был беспрецедентный случай «преизбрания», плюс: Калинда была особенно любима верхним светом, из-за открытий в переливании и отфильтровывании крови при помощи сидовых зёрен, которые значительно увеличили среднюю продолжительность жизни всех высокородных обитателей Полиса. Её дочь также демонстрировала потенциал, но ничего подходящего, чтобы получить мгновенное преимущество, или перехватить инициативу. По итогу война угасла, не успев толком разгореться, и люмены отступили, оставив за собой лишь выжженую полосу земли за чертой Пущи. Это стало условной границей между их территориями. За мнимым поражением последовали репрессии, ради которых Сорну даже подрядили на создание пыточного устройства - шокового стула. На него попадал каждый, кто смел усомниться в авторитете иерарха, который не отпустил мысли о продолжении кампании и вынашивал план мести язычникам. Прознав что отец намерен использовать глубины Оплота, для совершения подкопов и подземных диверсий, Светоч напросилась туда по настоянию Демиургов...       Сорна наблюдала за своим городом с башни Верфи, высившейся над ним. Полуденное сияние Полиса было приглушено её глазами, привычными к многочасовому созерцанию Светила. Она любила столицу и не рвалась в Оплот, казавшийся ей сплошной чёрной дырой, однако она не смела перечить Демиургам - даже мыслью. Их воля наделила её гением матери - доступом к священной Сути. Не существовало большей чести.       Внимание Лучезарной привлёк один из её Сателлитов, которых прозвали «тенями» из-за контраста их чёрной брони в облипку, с её свободными белыми робами. По голосу она распознала Тимора - её давнего стража, проинформировавшего о приближении воздухоплавательного парлета. Овальный каркас этого чуда техники производили из особой, лёгкой породы деревьев, не уступавшей в прочности большинству металлов. После облицовки версиловыми пластинами с поверхностным напылением, их наполняли арковой пылью. Та расширялась при зарядке от обшивки и заполняла всё свободное пространство, пребывая в постоянном движении, в свою очередь нагревавшем воздух, который выталкивал парлет ввысь. Эти транспортные средства привязывали на высоте, где всегда было достаточно света для поддержания полного заряда, излишки которго запитывали светоэнергией труднодостижимые башни минаретов.       Когда парлет пристыковался они взошли на борт и немедленно набрали высоту. Следом подключился ветродуй, позволивший им набрать скорость, а Сорна вышла к носу пассажирского челнока и подставила обдуваемое лицо свету. Её робы развевались за спиной и лишь тюрбан сдавливал, предохраняя голову, а потому она стянула его, выставив лысую макушку под ласку ветра. Их путешествие пролетело для неё незаметно, окончившись на одной из меньших вершин горной цепи. Там располагался Пантеон с захоронением почивших Светочей и иерархов, наряду с храмом и одним из входов в Оплот. Несколько брутов приветствовали её на сходнях как «Светоносную», тем самым нарушив этикет, но она не заострила на этом внимания, отправившись прямиком к монументальному строению. Арковая стела, увенчанная именем Калинды, высилась перед входом в храм и ненадолго задержала Светоча, от выполнения её обязанностей. Дойдя до яснов, Сорна присела на край сидовой песочницы, наполненной мельчайшим просевом арка, и велела разтмить окулюс. Луч света тут же зарядил песок, запустив знаменательную Песнь. Светоч напряжённо вслушивалась, выводя сидовым стержнем глифы, и ожидая гул одобрения. В завершение первой ступени церемониала, она обнажилась и ступила в песочницу. Её нательная роспись сразу заблестела, обжигая, и тем самым направляя её движения в начертании очередной порции знаков свыше. Лучезарная давно не навещала ясны Пантеона и сейчас гадала, отчего её рука замерла над готовым глифом «поиска». Когда её бездействие затянулось песок начал гудеть, наряду с усилившимся жжением сидового узора на коже, пока на неё не снизошло озарение: «Я должна найти глиф «поиска» в Оплоте». Измелчённый арк опал, а жжение прекратилось - Светоч наставили на путь.       Модэв возвращался с поверхности, теребя ребристую сторону брюлика в лёгком разочаровании. Порученное ему задание по разгрузке столичной поставки, окончилось не начавшись. По бликовому зерцалу им передали срочные новости, об очередном разграблении язычниками караванов из Полиса. Это означало, что для следующего привоза задействуют промышленный монорельс, а до тех пор, ему надлежит принять вахту нюхача (или как их прозвали горняки - зыри). Вся работа заключалась в неотрывном наблюдении за птицей в клетке - циранкой, которая загодя чуяла приближение выбросов коррогаза. Модэв пребывал на этом посту ещё когда они использовали грызунов, запускавших много ложных тревог, или просто падавших в обморок, а вот пернатые обладали реакцией куда надёжнее и показательнее. Впрочем, это делало его обязанности только невыносимей, ведь он мечтал и тренировался на клевца (в честь многофункционального орудия, включающего клевец, молот и лом), но врождённая немощь подталкивала ему ступень в ногу, на каждом шагу. Его отец так и вовсе носил панцирь (или по-люменовски: гирженово-сидовый экзоскелет) и работал на Глубине - наиболее активной и нестабильной зоне горной разработки.       Молодой брут миновал Горны, где зарным лучом делали тончайшую обточку и вырезали мельчайшие детали, а затем спустился ещё ниже - к штрекам и вагонеткам, на которых и добрался до места. Его сменщик снялся едва углядев его и молча отправился с вглубь тоннеля, откуда доносился рёв дрелей. Модэв снял клетку циранки с крюка и постарался встать ближе к центру действий, но при этом никому не мешать. Он разместился в заброшенном гезенке, который перестали разрабатывать из-за участившихся местных обвалов. Сидя у стены с птахой на коленях, он приметил слабое свечение в погруженной во тьму, части каменного коридора. Как оказалось, оно исходило из трещин в породе и отдавало зеленью сида. Воодушевившись, он схватил свободный клевец и за пару ударов сколол верхние слои, открыв взору пульсирующие волокна. Модэв никогда таких прежде не видел и допустил оплошность, приблизившись к ним вплотную. Хоть его руку и защищала толстая перчатка, волокна вдруг ожили, впившись в кожу прямо сквозь неё. Он хотел закричать, но воздух наполнился удушливыми миазмами коррогаза, и, на полном вдохе, сознание его покинуло.       Сорна только сошла с канатки и начала спуск за сателлитами в недра Оплота, когда где-то впереди громыхнуло, а в воздухе повеяло тяжёлым духом. Светочу дали знак надеть увлажнённую маску и указали на путь в обход основной выработки, однако чутье твердило ей следовать именно туда. Бруты пытались её вразумить, но не смели коснуться, и без учёта «теней», так что она бысто добралась до центра ажиотажа: толпы, окружившей одного хилого брута (сателлиты описывали ей происходящее, так как она не различала ничего дальше ореолов ламп). Судя по всему, его готовились «обкорнать» (одно из наиболее унизительных наказаний для мужчины-брута, заключавшееся в сострижении бороды, что приравнивало его к женщине) за серьёзный проступок. Похоже, его собственный отец сгрузил экзоскелет, чтобы лично провести процедуру. Сына обвинили в халатности, из-за которой случился выброс коррогаза, вынудившего целую смену прервать работу, для очистки всего многообразия инструментов. За несколько мазков лезвием, парень лишился и без того куцой бородёнки, и обзавёлся новыми порезами. Его оставили на полу пещеры, а Сорна поспешила выцепить бригадира, пока он не скрылся с глаз. Тот поведал ей, что его сын самовольно отлучился с поста, чтобы проверить странное свечение в оставленной выработке. Туда пробились длиннейшие корни Пущи и облегчили выход коррогаза, а тот - пусть и не смертелен, но: стопорит работу, портит инвентарь и плохо сказывается на самочувствии самих шахтёров. Светоч поинтересовалась: обнаружилось ли что-нибудь на месте выброса, но бригадир пресёк её, заявив что: «пока не выжжен газ, никто туда не сунется». Сателлиты напряглись но Сорна дала им отмашку, закрыв глаза и на обращение «Светлая». Перед возвращением, она решила выспросить подробности у главного виновника, но стоило ей коснуться плеча паренька, как на руке того засиял искомый глиф, выбитый сидом.       Модэв ещё не оправился от лишения бороды, ставившей крест на его отдалённых мечтаниях работать плечом к плечу с отцом, как его потрясло назначение посыльным к самой Лучезарной! Не было ясно зачем он ей сдался, но Светоч не просто отправляла его по мелким поручениям, но и брала с собой в ясны, где проходили ихние моленья. Его она тоже заставила участвовать, а юный брут не смел ей перечить и лишь надеялся, что Абсолюты не покарают его за пустоверие. Модэва разукрашивали жидким сидом, от которого с ним приключались сны наяву, быстро забываемые впоследствии. Должно быть, те были шибко значимы для Лучезарной, коли она раз за разом требовала повтора. Ну а сам он лишь надеялся, что приносит этим пользу, как и своими историями об обрядах и традициях брутов, выспрашиваемых Светочем. Так, между делом, он поведал ей, как можно дать второй шанс собрату, вбив ему в сердце стержень из сплава версила и гиржена, перед самым приходом смерти. Как после предания таких братьев камню, они восстают в форме големов - неразумных каменных созданий, регулярно сменявших свой покров, служивший для быстрого перетирания крупных кусков скалы в щебень, который можно было сразу пускать в оборот, или легко переправлять в нужную точку. Лучезарную так заинтересовали големы, что она лично поприсутствовала на паре таких обрядов.       Толчком к началу полноценных исследований и экспериментов послужило обнаружение ею «Камней Душ». Эти счастливые брюлики представляли из себя частицу арка, попавшую в обрамление сида. Они нередко попадались среди залежей сида и с ними не расставалось большинство горняков. То, что брюлик ненадолго загорался при смерти шахтёра, было известно каждому бруту. Но далеко не каждый замечал, что они не гасли совсем, при успешном обращении умершего в голема. Светоч догадалась, что заряжала их именно душа погибшего, а версилово-гирженовый сплав «прикалывал» её заряд, без него растворявшийся в воздухе. Как-то приметив его собственный брюлик, она затребовала объяснить происхождение символов, вырезанных на нём. И не подозревая к чему приведёт его ответ, он объяснил как долгое время его сны наполняли уймы этих знаков. Они не оставляли его, пока он не вырезал их на подручном талисмане. Сначала он хотел порасспрашивать о них других подгорников, но на следующую же ночь, знаки сами начали обходить стороной его сны и он напрочь о них позабыл. Эта житейская банальность пробудила в Лучезарной настолько живой интерес, что бруту становилось не по себе при взгляде на её горящие очи.       Глиф «смирения» - метка самих Демиургов, дарованная невежде. Сорна еле держала себя в руках, чтобые не надавать мальчишке по щекам за подобные утайки, однако ж ясно видела, что тот до сих пор не сознавал веса знания и возложенной на него ответственности. Вдобавок, все эти брюлики и глифы навели её на мысли об очередном принципе, который уже начинал обретать интуитивное подтверждение. Она засела за попытками зарядки глифов, выполненных из арксида, и результаты превзошли все ожидания. Арковые глифы оказывали воздействие наружу и передавали энергию на расстоянии. И мало того: эффект, описываемый некоторыми глифами, воплощался исходя из мощности заряда, а в отсутствие такового - сходила и энергия самого писаря. При заключении брюлика в ещё один слой арка и нанесения на него глифа «воли», вышедший на его основе голем начинал проявлять зачатки рассудка и вместо подбора сколотых камней, занимался прорытием ходов сам, отчуждая породу в свою пользу. Нанося тот же глиф на условный жезл или шлем, выбранного голема, с подобным символом на брюлике, можно было взять под личный контроль и заставить рыть в определённом направлении. Но весь потенциал сего открытия, явил себя через её недалёкого помощника - Модэва. Оказалось, что парень в состоянии проделывать те же манипуляции с неподвластным ей сидом, который, в противоположность арку: накапливал заряд и действовал при соприкосновении. У прочих брутов, которых она набрала для чистоты эксперимента, этого не выходило. По итогу, они вдвоём занялись перебором всего многообразия глифов, для выявления взаимодополняющих комбинаций и всевозможных эффектов. Так использованный ими глиф «вместимости», открывал пути для создания накопительных батарей, использовавших один и тот же, несменяемый объём сида. Вкупе с бесконтактной передачей энергии арком, это открытие приводило их в новую эпоху возобновляемой энергии иероглифов (так они нарекли действенные, заряженные глифы). По первости, Сорна просто не могла поверить столь головокружительным перспективам, разом свалившимся им на голову, но быстро осмыслила, что сии открытия способны навсегда изжить все мыслимые энергоресурсные распри. По её соображениям, возвращение в столицу с представлением этих открытий отцу, становилось неотвратимее с каждым днём. Тем не менее, Демиурги не разделяли этой убеждённости, единогласно удерживая её в Оплоте. Их замыслы вновь превосходили её разумение.       Модэв уже который раз помогал трактовать божью волю в паре с Сорной, когда выяснил что им потребуется его непосредственное участие, в её свершении. К вящему ликованию юного брута, ему поручили участвовать в индивидуальных раскопках големов, ушедших далеко в сторону от основных месторождений. Те настолько зациклились на своём направлении, что напрочь игнорировали приказы, отданные новомодными жезлами и шлемами. Так что Модэва отправили в сопровождении одной из «теней», для выяснения всех обстоятельств. Он миновал отца, наградив его важным кивком, и чувствуя себя как никогда значимым, после чего погрузился в кособокие и чрезвычайно запылённые норы големов. Их путь пролегал под лёгким уклоном и тянулся столь долго, что брут успел сделать несколько привалов и основательно запыхаться. Вехой разнообразия послужила сеть тоненьких корешков, тут и там пробивавшихся между камней, и обрисовывавших им дорогу зеленоватым сиянием сида. Чем дальше, тем больше их становилось, пока путники и вовсе не загасили светильники - за ненадобностью. Встреченные далее корешки, начинали извиваться и пульсировать под их шагами, предвещая необыкновенное зрелище, в которое они уткнулись за поворотом. Нора големов разрасталась до высокой пещеры, с потолка которой свисало несметное множество извивавшихся корней, которые составляли уже виденные ранее, их малые собратья. Стоило Модэву зачарованно шагнуть внутрь, как вход за ним обвалился, отрезая его сопровождающего, а от стен отделились непропорциональные фигуры големов, оплетённые вездесущими побегами. Они наступали на брута, тесня к корневищу, которое в свою очередь, потянулось к нему. От страха он не успел сообразить к чему всё идёт и попал в хватку распушившихся корней, которые немедля проникли ему под кожу - в самую его суть.       Когда Модэва доставили к Светочу он бредил, твердя о «мировом древе», и не приходил в сознание. Тимор, вынесший его обратно на себе, отдувался, рассказывая ей о живых сидовых корнях и поклонявшихся им големах, пока она изучала светящиеся, волнистые узоры, накрепко въевшиеся в кожу юного брута. После чего Сорна велела обрушить эти норы, а сама отправилась в ясны за советом, однако - впервые на её памяти - боги молчали. Вдобавок, с завалом нор големов вышла накладка, поскольку весь инструментарий брутов, завязанный на арксиде, внезапно вышел из строя: жидкий сид кристаллизовался разовав баки, а твёрдый арк разлетелся на мелкие осколки, обожгя и изранив всех поблизости. Светоч ощутила приближение чего-то зловещего: будто тьма застилала её внутренний горизонт. Она распорядилась о снаряжении парлета и собрала все свои наработки, после чего велела транспортировать бессознательного Модэва на борт.       В столице их приветствовали три лика иерарха: удивлённое их спонтанным прибытием, взъярённое задержкой в поставке руды, и торжествующее - по осмыслении перспектив новых изобретений. Его так поглотили грёзы наяву, что он лишь походя обронил новость, о готовящемся венчании дочери с избранным люменом. И всё ради призрачного шанса на зарождение династии. Сорна была настолько поражена услышанным, что расхотела представлять Модэва как Светозарного, или первого Светоча-мужчину. Похоже время проведённое порознь, углубило в образе отца все тени, которым она старалась не придавать значения. Но его искренняя реакция, вызванная их нежданным визитом, донесла о его приоритетах всё то, в чём пыталась разубедить себя Сорна. Он так и не простил её за то, что она вобрала жизнь матери. Для него дочь так и осталась лишь проводником знаний, которые требуются только для эффективного вымещения собственной боли на мир, через завоевания. А её открытия, которые могли способствовать воцарению общего согласия, несомненно будут использованы им лишь для дальнейшего разобщения и раздора. По завершении дня, она разрабатывала дальнейший план действий, пока не задремала прямо в разряжающей сидовой ванне. Впервые за долгое время ей не снилось ничего: сплошная всепоглощающая чернота.       Модэв долго не верил своим глазам и чувствам, твердившим ему о пребывании в Полисе, да ещё и в палатах люменистов. Впрочем его психическая адаптация к новым условиям, прошла на удивление быстро. Как никак, он продолжал помогать Светочу в её начинаниях, просто в куда более роскошной обстановке. А вот физическое приспособление проходило куда сложнее. Светило на поверхности жарило нещадно, а воздуха было столько, что не надышаться. Сидовые корешки, вросшие ему под кожу, беспокоили периодическим жжением, а всё пережитое сказывалось в виде повышенной утомляемости. Видя его дискомфорт, Сорна обрядила его в белые робы люменов, на удивление хорошо предохранявшие от перегрева, и преместила их мастерскую в тёмное помещение без окон. К слову, именно исследованиями и разработками они занимали всё свободное время, которого у Светоча оказалось не так уж и много. Живя в камне, он и представить не мог, что золотокожие работают под стать брутам: от зари до зари. Днём Лучезарная проводила обряды, в попытках достучаться до небес, то есть до Демиургов. А по ночам они могли, например, дорабатывать камни душ, облекая их в алид. Точнее дорабатывала их Сорна, жалуясь на потерю заряда души, а он лишь наблюдал и беспрекословно выполнял её поручения. Ему нравилось наблюдать за её работой. Также они занимались и куда более сомнительными вещами, вроде вываривания костей из трупов престарелых добровольцев, с последующей гравировкой и заключением их в броню, основанную на брутовском панцире, но облегчённую арксидными иероглифами. Сорна называла её каркасом, а с добавлением механизмов сочленений, камня душ и источника питания, производила - автоматон. Наполнением одного из первых камней послужила душа девочки-каспа, получившей смертельную травму на производстве, но оживлённую Светочем, через загодя разданные брюлики. Так появилось Чадо - дитя в версилово-арковой оболочке, которое считало Сорну своей матерью. Та неохотно подыгрывала ребёнку какое-то время, пока не решила выдать тому всю правду. Чадо не плакало, лишь спрашивая где её мама, но её скорбь будто сквозила через пустые глазницы и щели мёртвых доспехов. Это вынудило Сорну разработать манифест - непреложный свод правил для автоматона, которые были расписаны сидовыми иероглифами на пергаменте, из его выделанной прижизненной оболочки, скрученной в рулон и помещённой в арковый тубус. Манифесты вделывались в грудную клетку автоматонов и ограничивали их поведение и личность, заданной программой. Чадо обрело фразу-переключатель (какой-то «красный карлик»), по произнесении которой её личность гасла, уступая место исполнительной машине. Модэв не спрашивал Сорну о её мотивах, но подозревал что та усиленно готовится к чему-то серьёзному.