for&ever

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      Среди всей массы прожитых дней грустные выделяются особенно сильно. В такое время сложно понять, хочется ли тебе побыть наедине с собой или разделить свои переживаниями с кем-либо. Зачастую, весь фокус твоего внимания обращается только на саму грусть.       Ты делаешь, казалось бы, привычные вещи, какие делал каждый день вот уже несколько недель, но сегодня твой кофе уже не такой ароматный и сладкий, даже несмотря на то, что ты в два раза превысил привычную дозу сахара, одежда кажется не такой удобной и приятной к телу, а при виде своего отражения в зеркале уже не особо и хочется ему улыбаться. Да и жизнь, в целом, становится раздражающей и скучной.       Грусть — сложная эмоция, может быть и не самая приятная, но вместе с тем несомненно важная. Люди — сложные существа, как говорится — венец божественного творения, и потому они не идеальны. Сложные системы способны время от времени давать сбой. Стоит наконец признать это и научиться с этим уживаться. Эмоциональность — наша особая черта характера. А спектр доступных нам эмоций достаточно широк, и в нём есть место в том числе и для грусти. Грустить полезно, это как отдых от вечно сияющей улыбки и блестящих глаз.       Бывают моменты, когда под тяжестью жизненных трудностей на нас начинают давить наши эмоции, и такие моменты необходимо просто пережить. Важно справиться с поиском выхода из этой тёмной и сырой бетонной клетки, без окон и дверей.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      Когда Чанбин входит на кухню, он видит лишь полуголую спину Чана, снова занятого готовкой. Из открытого окна на кухню пробирается раннее утро, и он ёжится от холода, рефлекторно зевая. О вчерашнем инциденте напоминают лишь трещина на стекле и забинтованная рука самого Чанбина.       В остальном всё в порядке.       В любом случае таким всё кажется на первый взгляд.       Чан непроизвольно вздрагивает, когда сзади к нему неожиданно прижимается Чанбин. Всё слишком сильно похоже на вчерашнее утро, но воздух вокруг отягощён вчерашними колкостями. Даже когда тёплые чанбиновы губы касаются его плеча, усеянного десятками мелких родинок, Чану кажется, будто по коже провели кусочком сухого льда.       Чанбин ластится к нему, как кот в поиске поддержки и утешения, и у Чана совершенно нет ни сил, ни желания сопротивляться. Он сам понять не может, что чувствует, а уж за Чанбина он сейчас отвечать точно не готов.       «Будь, что будет» — думает он и поворачивается к нему лицом. Чанбиновы руки ненадолго разжимаются, но всё так же остаются обвитыми вокруг торса, перекрывая пути к отступлению. Его глаза полны едва знакомой Чану печали, может, сожаления и едва заметной на их фоне нежности. И эта противоречивость претит Чану, ему хочется понять, что из этого правда.       — Доброе утро, — измученно улыбается Со, прижимаясь к тёплому телу ещё сильнее.       — Доброе, — соглашается Чан, позволяя ранним обидам отойти на второй план, и обнимает Чанбина в ответ, надеясь, что всё скоро наладится и вернётся на круги своя.       На самом деле, было совсем очевидным, что это утро вовсе не доброе и не могло таковым быть по определению. И чтобы это исправить, достаточно было просто открыть рот и нормально поговорить, чего никто из парней не сделал. Каждый оставался при своих убеждениях, что затрудняло поиск компромисса.       Бан Чан барабанил кончиками пальцев по пустой кружке. Раннее утро было безмятежно спокойным, будто мир всё ещё не планировал просыпаться. Небо хмурилось, если не к вечеру, то к обеду точно могла испортиться погода, которая ещё вчера была по-весеннему солнечной. Из приоткрытого окна порывисто сочился ночной холод, которого и в воздухе, и в их отношениях было и без того достаточно.       — Я сегодня весь день пробуду в офисе. Тебе куда-нибудь нужно?       — Нет. Сегодня же воскресенье.       На самом деле Чанбину очень хотелось спросить о собранном чемодане, но он догадывался, что ответ на этот вопрос ему лучше не слышать. Слишком тяжёлой может оказаться та правда, которую он так хочет узнать.       — Точно, — лишь протянул он в ответ.       Как он ни пытался, диалог у них двоих не клеился не то от того, что Чанбин сам неумело подбирал слова, не то от того, что Чан не хотел разговаривать. В любом случае, прошло не так много времени, и они всё ещё были слишком напряжены и расстроены, чтобы мыслить трезво. В таких условиях любой разговор был обречён на провал.       Всё это выглядело до абсурдного глупо. С одной стороны Чанбин, который старается залатать дыру в стене куском картона, а с другой стороны находился Чан, не позволяющий этого сделать.       — Я собираюсь уехать, — глядя в стол, ответил он наконец. Вопрос так и не был озвучен, но всё в Чанбине выдавало его тревогу и напряжение. Чан просто решил не тянуть. Чанбин держался бодро. Делал вид, будто всё в порядке, будто это не у него сейчас чувство вины битой кошкой скребёт где-то внутри. — К родителям. В Австралию.       А вот и болезненная правда, которую Чанбин так хотел и которой так боялся. Это внезапное признание словно несколькими литрами кипящей воды обрушилось на безоружного Бина.       — Но мы же хотели вместе к ним слетать… — негромко и осторожно начал Чанбин, но серьёзность и холодная решительность в глазах Чана заставили его умолкнуть. Он лишь коротко поинтересовался. — Надолго?       — Не знаю. Скорее всего на неделю.       Чанбину вдруг стало невероятно стыдно за все поступки, совершённые им в течение последних дней.       — Я могу поехать с тобой… — не то вопросительно, не то утвердительно ответил Чанбин. В этой фразе было столько неуверенности, что вряд ли кто-либо смог бы правильно её трактовать.       Справедливости ради, Чанбин и сам не знал, что хотел сказать. Ему просто не нравилась мысль, что Чан так легко уходит, оставляя его в одиночку справляться со всем. Как будто бы с этого отъезда начнётся то, чего он боялся больше всего — Чан просто уйдёт из его жизни. Он сделает это постепенно и осторожно, не будет громких ссор и хлопков дверью. Так уходили многие, но если так уйдёт и он, Чанбин точно не сможет оправиться самостоятельно.       — Мы оба знаем, что не можешь, — сказал Чан серьёзно, и Чанбину очень хотелось возразить, сказать, что он бросит всё только ради него, ради того, чтобы быть с ним рядом, но всё это в действительности оказалось бы ложью. Чан был прав, и Чанбин чувствовал себя как никогда уязвлённым этой его немой правдой.       — Когда улетаешь?       — В среду днём.       У Со Чанбина был офис. Он мог спрятаться там, зарыться в отчёты и договора, чтобы на время забыть о жизни вне этих стен. У Чана же не было ничего, кроме Чанбина. Всё вокруг напоминало ему о нём, вся его жизнь уже десяток лет строилась вокруг него. Сложно было спрятаться от того, что смертельным вирусом вцепилось в твою плоть и с каждым часом, днём и месяцем проникало в неё всё глубже, заражая всё большую и большую территорию.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      — Я почти что готов был уйти, — признался Чан, массируя виски. Голова шла кругом. Он думал обо всём и ни о чём одновременно, –собрал всё самое необходимое, написал записку и собирался уже прикрепить её на холодильник, но, в последний момент, понимаешь, остановился: успокоился, вдохнул, выдохнул и понял, что это будет очень глупо — сбегать в пылу эмоций, даже толком не поговорив.       Мина смотрела на него с грустью и в течение разговора медленно допивала остатки гранатового сока из бокала.       — Но я бы на твоём месте всё-таки ушла.       — Но у тебя дети, — напомнил ей Чан, и Мина с теплотой глянула на мальчишек, которые в это время играли в игру на планшете.       — Да, у меня дети, — кивнула она, но тут же поправила себя. — У нас дети. Но я не стала бы позволять кому-либо швырять в меня вещами и называть неблагодарной. Минхо замечательный муж и отец, но стоит ему провернуть нечто подобное, и я не стану давать второго шанса. Это не про отношения, братец, это про уважение к себе и про умение отстаивать личные границы. Заканчивай стараться быть «удобным» для всех и начни уже наконец быть собой.       Сестра говорила правильные вещи, но вот так бросить Чанбина из-за одной нелепой ситуации Чан не мог. Возможно, не позволяла совесть или ещё что. А может Мина была полностью права, и он правда привык быть удобным и поэтому не мог представить себя без Чанбина, в ситуации, где, принимая решения, у него не было необходимости считаться с чьим-то ещё мнением.       — Да, я понимаю, но…       — Но ты волен делать так, как тебе хочется, — кивнула Мина. Ей всегда удавалось находить нужные и важные слова в одно мгновение. Чан всегда мечтал о такой же рассудительности. — И ты хочешь простить его. Но будь я на твоём месте, не стала бы этого делать, в любом случае, не для того, чтобы и дальше продолжать так жить. Я была крайне рада видеть, как эти отношения влияли на тебя в самом их начале: ты светился от счастья, улыбался без причины. Каждый раз, когда ты грустил, Чанбин всегда приходил тебе на помощь. Ты влюбился, и это сделало тебя сильнее, но создало также и уязвимое место, которым ты сейчас очень больно приложился к стене. Не знаю, что об этом думаешь ты, но глядя с высоты своей колокольни, я могу сказать, что между вами нет больше той игривой искры, нет больше тех чувств, на почве которых вы сошлись. То, что осталось, с твоих слов — просто похоже на привязанность. На нездоровую привязанность. Ты будто не видишь себя без него, а так быть не должно. Вы вместе, но даже по отдельности каждый из вас полноценная личность. Похоже, вы совсем об этом забыли. Тебе не кажется, что вы двое просто-напросто привыкли друг к другу за столько лет? Мама рассказывала мне, что подобное иногда случается в отношениях. И… — остановилась она, чтобы оценить состояние брата и предсказать его возможную реакцию, — в некоторых случаях это приводит такие пары к расставанию.       Чан погрустнел, и лицо его стало хмурым. Тринадцать лет Чанбин был неотъемлемой частью его жизни, и всё, с виду, было просто замечательно, но как он будет жить, если им и впрямь предстоит расстаться? Этот вариант развития событий казался таким сюрреалистичным, невозможным и как будто бы неизбежным в то же время. Он очень переживал о расставании в университетские годы, когда их отношения были ещё в самом расцвете, но со временем они пришли к той самой стабильности, и он поверил, что так будет всегда.       — Не хочу верить, что это конец. Я не могу его бросить. Я… Я не хочу его бросать, — он в растерянности пытался подобрать нужные слова. — Я его люблю, — это признание вдруг через чур драматично, растерянно и фальшиво слетело с его уст.       Сестра посмотрела на него с искренним сожалением. Несчастье твоих близких — это всегда и твоё несчастье тоже. Они всегда были очень близки и особенно остро чувствовали эмоции друг друга, проживая их, разделяя на двоих. Так легче и проще. Но сейчас Чану безумно не хотелось, чтобы и старшая сестра тоже грустила из-за него. У неё ведь только недавно все в жизни наладилось, а тут он со своими проблемами.       — Хорошо, но подумай и спроси себя, что на самом деле подразумевает по собой твоё «люблю».       От тяжести, которую обрели вдруг его собственные мысли, Чан склонил голову, закрыв лицо руками. Никто не говорил, что жизнь будет простой, но никто не мог подготовить его к таким трудностям.       — Сложно понять, если честно, очень сложно, — с плохо скрываемыми раздражением и усталостью в голосе подытожил он, всё-таки подняв голову. Но тут же наткнулся на нежный и понимающий взгляд старшей сестры.       Прямо как в тот вечер, когда он писал Чанбину письмо. Ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы она снова сгребла его в свои объятия, чтобы от неё снова пахло пломбиром и пряностями, но прошедшие годы делали своё дело. Теперь он был значительно шире в плечах и немного выше, из-за чего именно он теперь был похож на пушистого и большого медвежонка, хотя внутри всё ещё был тем самым шестнадцатилетним «мелким» братом, который всегда был рад обществу старших сестёр.       Мина взяла его за руку, будто считав его желание. В тот момент вокруг будто бы стало на пару градусов теплее, а в воздухе зажглись маленькие жёлтые искорки надежды, которые окружили их со всех сторон.       — Как бы сложно ни было, у тебя всегда есть мы — твоя семья, и мы всегда можем тебе помочь. Кстати об этом, может, тебе стоит съездить домой, чтобы развеяться и привести мысли в порядок?       Всё утро Чан повторял про себя «что значит люблю?», он смотрел на Чанбина, будто тот может дать ему ответ на этот вопрос, но это не принесло никаких результатов. Как он ни пытался найти подвоха — его просто не было.       Его «люблю» было тем самым обычным «люблю». Чувством, которое испытываешь к человеку, который кажется тебе той самой недостающей частью тебя и без которого жизнь кажется «безвкусной».       Ему никогда не приходилось об этом раньше думать, но что если у любви и в самом деле бывает срок годности? Что вообще в самом деле есть любовь?       В подростковом периоде всё было предельно просто, если, смотря на определённого человека, ты чувствуешь, будто внутри всё трепещет, искрится и плавится, то всё предельно просто — ты влюблён. Но время идёт, морщин становится всё больше, а вместе с этим и вопросов. Ты понимаешь, что вещи, некогда кажущиеся тебе очевидными, стали вдруг непонятными. У тебя никогда не было инструкции, ты не знал, как это работает, но научился пользоваться, и этого было достаточно. Но для того, чтобы обнаружить причину внутренней поломки, одного только опыта использования бывает недостаточно. И тут как раз наступает тот самый переломный момент, когда ты осознаёшь, что всё это время тебе была необходима инструкция, большая такая, на тонкой, почти прозрачной бумажке, с большим количеством едва читаемого текста, только вот её нет и никогда не существовало. Инструкции к своим эмоциям можем создать только мы сами. Никто и никогда лучше нас не сможет понять наше внутреннее мироустройство.       Чем больше Чан уходил в размышления, тем больше его раздражало отсутствие необходимых ответов.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      Чанбин всю жизнь говорил себе, что ни за что на свете не станет таким, как отец.       Он очень сильно расстраивался, когда мама говорила, что он его точная копия. В те минуты, когда он закрывался в своей комнате, чтобы никто не видел, как он плачет, Чанбин винил и ненавидел себя, думал, что в этом и в самом деле есть его вина. Манипулировать сознанием маленького ребёнка было крайне просто.       Маленький Бин всегда старался угодить матери, но каждое «ты такой же отвратительный, как твой папаша», повторяющееся из раза в раз, оставляло в душе маленького ребёнка глубокие раны, которые никто уже не смог бы залечить.       Шло время, ребёнок взрослел. Маленький мальчик становился юношей, а вместе с тем упрёки в схожести с отцом прилетали в его сторону всё чаще. Будучи ещё слишком незрелым, он не мог осознавать, что любой ребёнок так или иначе похож на своих родителей. В какой-то момент он свыкся с мыслью о том, что в его схожести с отцом и впрямь есть его вина и решил, что должен этого стыдиться. О том тяжёлом периоде он старался вообще не вспоминать из-за того, что с воспоминаниями возвращалась вся та боль, копившаяся на протяжении стольких лет. В то же время он осознал свои чувства к Чану, и всё это вместе давило на неокрепшую психику, вынуждая Чанбина делать неправильные вещи, о которых он впоследствии очень сожалел.       — Что это? — внезапно спросил Чан и приподнялся на руках, чтобы заглянуть в глаза Чанбину, сознание которого помутилось от того, чем они занимались до этого.       — О чём ты? Почему прервался? — не понял Со.       — Что за шрамы? — проведя ладонью по внутренней части худого бедра, спросил Чан. Это не было сказано без отвращения и упрёка, у него был скорее искренний интерес.       — Шрамы? — всё ещё не понимал Чанбин. — Шрамы… — его взгляд начал медленно фокусироваться на чужом лице, и он вдруг понял, о каких шрамах его спрашивал Бан Чан.       Мгновенная реакция, последовавшая за этим осознанием, чертовски напугала Чана:       Чанбин тут же забился в угол, натянул на себя край одеяла, пытаясь скрыть маленькие белые полосочки на коже, и выглядел он таким уязвлённым и напуганным, что Чану от этого зрелища стало физически больно.       — Чего это ты?       Такая реакция не предвещала нечего хорошего, и Чан, что совершенно не удивительно, напрягся. У Чанбина был какой-то болезненный секрет и, судя по всему, не самый приятный. Ему хотелось расспросить Чанбина, услышать историю, которая отпечаталась на его теле, но вместе с этим ему хотелось показать, что Чанбин может ему доверить что бы то ни было и не должен стыдиться себя и своего тела.       В тот вечер он долго обнимал и успокаивал дрожащего и плачущего Чанбина, а сам долго не мог уснуть, размышляя над случившимся.       — Помнишь тот вечер у тебя дома, когда ты увидел то, чего не должен был? — внезапно завёл разговор Чанбин спустя несколько месяцев. — Ну, знаешь… Те шрамы.       Чан уже думать давно забыл об этой истории, отложив этот разговор до лучших времён, поэтому до него не сразу дошло, о чём тот вообще говорил. Он был в замешательстве: что ему стоит ответить? Эта тема была не самой приятной для Чанбина, да и он сам никак не был готов к такому разговору.       — Помню… Но хочу сказать, что ты вовсе не обязан говорить об этом, если тебе тяжело. Не хочу тебя к чему-либо принуждать.       Он осторожно наблюдал за эмоциями Со, чтобы сразу заметить, если вдруг тому будет некомфортно во время их разговора, но, к его удивлению, Чанбин усмехнулся.       — Ну и откуда ты такой взялся на мою голову? Хороший, понимающий, добрый… — начал перечислять Чанбин, пряча поворачивающиеся на глаза слёзы.       Чан незаметно для самого себя смутился. Он всегда так реагировал на комплименты и похвалу.       — Красивый, — продолжил Чанбин. Каждое его слово делало щёки и уши Чана всё более розовыми. — Ты слишком хороший, — с сожалением вздохнул Чанбин. — Мне иногда кажется, что я не заслужил тебя.       — Ещё как заслужил! — принялся переубеждать его Бан, поглаживая при этом его плечи. Он делал это, потому что так его всегда успокаивала мама. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Можешь не верить, но это именно так!       — Я причинял себе боль, — на выдохе сказал Чанбин, понурив голову.       Четыре слова резко рассекли воздух, и металлическое эхо разнеслось по комнате.       Смысл сказанного не сразу дошёл до Чана, который ждал, что Чанбин сейчас начнёт оспаривать его слова. Он даже приготовил несколько хороших аргументов на этот случай и уже готовился пустить их в ход, но тут же понял, что с самого начала в них не было никакой необходимости.       — И как долго?       — Года два-три. Не могу сказать точно.       — Могу я… — не уверенно, сомневаясь, что имеет право лезть настолько глубоко в чужую жизнь, начал Чан, но что-то так и не позволило ему договорить.       — Узнать причину? — закончил за него Чанбин, понимавший, что Чан пытается максимально осторожно с ним разговаривать. — Я говорил тебе, что у меня не самые лучшие отношения с родителями. В тринадцать я смог найти только такой способ выражения негативных эмоций. Я не горжусь этим, но и не хочу стыдиться и скрывать. Особенно от тебя. Ты заслуживаешь знать правду.       — В этом абсолютно нет твоей вины. Мне хотелось бы, чтоб ты знал, что можешь на меня положиться. Я приму тебя таким, какой ты есть. И постараюсь всегда быть рядом, когда тебе понадобится моя поддержка.       Он говорил это, зная, что обещания не вечны, что они слишком юны для того, чтобы гарантировать что-либо, и что сам он постарается изо всех сил сдержать данное обещание, потому что только он был всем, что было у Чанбина. Только он сейчас мог подставить своё крепкое плечо и поселить в нём веру в лучшую жизнь.       — Ты особенный, — осторожно целуя каждый из давно уже заживших порезов шептал Чан. — Невероятный, милый, красивый, добрый. Ты парень, которого я люблю, что скажешь?       — Это… — севшим от волнения голосом начал Чанбин. Чан продолжал смущать его поцелуями в места, куда только у него одного был доступ. Чанбин жаловался, что это щекотно и очень смущающе, но втайне наслаждался этим, его израненное сердце колотилось не от страха, а от тепла, которое он получал от Чана, он плавился и вязкой сладкой патокой растекался в тёплых объятиях, под пристальным влюблённым взглядом добрых и тёмных, как безлунная ночь, глаз, — …ценно, — на выдохе закончил он. — Спасибо.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      — Ты такой же, как твой отец! — он не видел лица женщины, нашёптывающей ему эти слова, но мог узнать её голос. Этот голос, этот высокомерный тон — всё это принадлежало его матери, образ которой он так старательно искоренял из своей памяти на протяжении многих лет. — Ты выглядишь в точности, как он, говоришь, как он, думаешь, как он, ты делаешь с близкими то же самое, что делал он. Ты говоришь, что ты не его копия, но посмотри в лицо фактам. Взгляни на себя. Ты похож на своего отца даже больше, чем ты думаешь!       Тёмный и безликий женский образ, вокруг которого клубился ледяной туман, довольно часто являлся ему во снах. Повторяла она ровно то же самое, что говорила ему в детские годы. После этих снов Чанбин просыпался в холодном поту, чувствуя, как в груди трепещет сердце, а внутренности скручивает от страха, и долго ещё не желал снова смыкать веки.       Он всегда боялся матери больше, чем отца. Она не поднимала на него руку, потому что этого не позволял отец, но отлично справлялась с этим лишь на словах. Даже спустя столько лет, на протяжении которых они не общались, её образ продолжал вызывать в уже взрослом мужчине страх и панику.       В конце концов Чанбин смог наладить отношения с отцом и простить его за уход из семьи, которой в любом случае предстояло распасться. Они поддерживали общение и виделись не больше пары раз в месяц. Бину было проще сойтись с тем из родителей, кто причинил ему меньше боли. Он знал, что после развода мать вернулась в родной город, но даже не пытался искать с ней связи. Одна только мысль о том, что он когда-нибудь снова услышит её голос, вселяла в него леденящий ужас.       Вот и сейчас он снова проснулся, скованный страхом и оцепеневший от ужаса.       Обстановка для этого совсем непривычная. Обычно он просыпался дома, в своей кровати, рядом был Чан с кружкой тёплого чая и успокаивающими объятиями. Сейчас же — четыре бетонных стены его офиса, и он, в неудобном и не предназначенном для сна кресле, в полнейшем гнетущем одиночестве.       — У вас всё хорошо? — в кабинет снова заглянул менеджер, так бессовестно домогавшийся начальника вечером ранее.       — В порядке или нет — это не вашего ума дело! — вспылил Чанбин.       Враждебный тон начальника, казалось бы, нисколько не отпугивал работника. Тот бесстрашно зашёл в кабинет, снова намереваясь продолжить начатое ранее.       — Вы кричали… Вот я и подумал, что вам нужна помощь… Поддержка, — настойчивость действий менеджера приводила Чанбина в ярость. Весь страх вдруг стал отличным топливом для эмоций, которые пробуждал в нём этот человек. Ещё немного, и он точно не сможет отказать себе в удовольствии вышвырнуть его в окно.       — Тебе не кажется, что ты берёшь на себя слишком много? — выгнув бровь, поинтересовался директор. Его попытка пристыдить наглого сотрудника провалилась с оглушительным треском. Он даже бровью не повёл и в лице не изменился. Наоборот — продолжал медленно, но уверенно шагать к директорскому столу. От его ассертивного поведения Чанбину становилось не по себе.       — Я всего лишь беспокоюсь о начальстве. Разве это плохо? — с наигранным разочарованием в голосе спросил сотрудник. Он по-свойски присел на край стола и накрыл чанбинову ладонь своей. Ему вдруг стало смешно от разницы в длине их ладоней.       Хоть он и боялся его напористости, но азарт и любопытство взяли верх, и он решил продолжить наблюдать за дальнейшими действиями менеджера. Тот, в свою очередь, принялся разминать его ладонь. Несомненно, Чанбину это доставляло большее удовольствие в сравнении с полнейшей тишиной и одиночеством, но он не испытывал восторга от нахождения в обществе этого мужчины.       — Менеджер Хван…       — Ну чего вы? К чему все эти формальности? Когда мы наедине, вы можете называть меня по имени. Просто Хёнджин. Мне было бы очень приятно, назови вы меня так.       — Хёнджин, — закатил глаза Чанбин, и сам не заметил, как попался на уловку сотрудника, — я всё понимаю, но вы явно выбрали не тот способ для получения повышения. Я ваш начальник. У меня есть парень, любимый мужчина, если вам так угодно, с которым мы уже полжизни вместе. Вам нечего здесь ловить.       — То-то вы такой грустный и несчастный ходите, — смекнул Хёнджин. — Наскучили небось вам эти отношения?       — Если вы всё ещё меня не поняли, то я повторю ещё раз. Вы меня не интересуете. Ваша шутка затянулась. Ещё одно телодвижение в мою сторону, и я предъявлю вам обвинение в домогательстве на рабочем месте.       Слова Чанбина хоть и не были прямой угрозой, он бы вряд ли дошёл до полиции в этом случае, но должное влияние оказали. Хёнджин поднялся на ноги и принялся поправлять брюки и разглаживать складки на офисной рубашке. Чанбин не удержался и с насмешкой наклонился к нему, чтобы поправить перевернувшийся бейдж.       — Возможно сейчас вы ещё не готовы, но я буду ждать вас. Вы знаете, где меня искать, — сказал он прежде, чем покинуть кабинет.       Чанбин растерянно наблюдал, как тот удаляется в сторону своего рабочего места, и не мог понять, было ли это чрезмерное внимание отвратительным или приятным.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      К моменту вылета Чан стал сомневаться: обязательно ли ему нужно преодолеть восемь тысяч километров по воздуху ради обозначения дистанции? Всё время до дня вылета они с Чанбином избегали любых ситуаций, которые могли бы вынудить их поговорить друг с другом. И чем больше они отдалялись от того злополучного дня, тем страшнее казался этот разговор. Быть может, оба сознавали неизбежность возникновения новых конфликтов, а может хранили надежду на то, что всё разрешится само собой. Но в жизни, в обычной повседневной киноплёнке событий, не было места чудесам. Кому, как не взрослым, состоявшимся людям это понимать.       И вот он уже стоит в очереди аэропорта, думает о перелёте, предвкушает встречу с родственниками, которых давно не видел, вспоминает родные глазу места, берег океана, шум волн и крики чаек. Пусть Чанбин ненадолго покинет его мысли и хотя бы на время останется тут, в Корее.       Возможно Мина была права, и этот отдых действительно положительно скажется на состоянии Чана, хотя вероятность того, что даже там, где нет абсолютно ничего, что было бы связано с Бином, он всё так же будет возвращаться мыслями именно к нему, всё ещё не равнялась нулю.       Добираться из Кореи в Австралию приходилось с трудом и божьей помощью, как любил выражаться сам Чан.       Одиннадцать часов непрерывного полёта на самолёте казались ему ужасной пыткой, но добираться до Сиднея с пересадками во Вьетнаме в течение двух суток было ещё хуже. Даже несмотря на то, что он часто летал туда и обратно в подростковом возрасте, тревожность никуда не делась.       Не сосчитать, сколько раз Чану говорили, что его боязнь авиаперелётов — глупость полная. Поначалу он сильно обижался на всех, кто ему это говорил, но позже привык к глупых насмешкам и стал сосредотачиваться на борьбе с собственным страхом. Он пробовал разные способы пережить полёт: садился подальше от окна, чтобы не смотреть лишний раз на землю, пытался читать или спать всё время полёта, но это не помогало. Час-два, и панический страх пронзал тело, навязчивые мысли о внезапном падении или террористической атаке начинали заполнять его разум. Он сотни раз слышал о том, что самолёты во много раз более безопасный транспорт, чем те же автомобили, но ничего не мог с собой поделать и продолжал бояться их как огня.       В этот раз он сидел рядом с мальчиком, который так же, как и он, боялся перелётов. Вспомнив себя в его возрасте, он стал забалтывать мальца, чтобы тот меньше думал о полёте, и благодаря этому полёт прошёл намного спокойнее обычного как для него, так и для его коллеги по несчастью. Мама мальчика поблагодарила Чана за помощь и даже предлагала заплатить ему, что его очень позабавило.       Когда настало время прощаться с новым другом, он опустился перед ним на корточки, чтобы пожать мальчику руку.       — Когда начинаешь нервничать, думай о том, насколько близко ты находишься к звёздам и пришельцам, — посоветовал он на прощание, зная из их беседы, что ребёнку очень интересна тема космоса.       Усталость после такого полёта ощущалась не раздражающей, а даже приятной. Из-за полуденного вылета домой он приехал поздней ночью и был крайне рад оказаться в мягкой постели минимум часов так на десять.       Просыпаться в своей детской комнате, в доме, который вечно наполнен суетой и приятными ароматами еды, было до того непривычно, что Чан даже прослезился, пока застилал кровать. Он уже привык к тихой и спокойной жизни с Чанбином в их всё ещё пустоватой квартире, но готов был всё отдать, чтобы просыпаться от возбуждённых воплей бабушки каждое утро.       Зевая и потягиваясь, он вошёл в самую просторную комнату, которая была сразу кухней, столовой и гостиной.       — Доброе утро.       Бабушка отвлеклась от панкейков, чтобы стиснуть Чана в своих объятиях. Для почти восьмидесятилетней старушки в ней было слишком много сил и энергии.       — Родной мой! Доброе! Доброе утро! Ну наконец-то ты приехал. Я уж думала, что не дождусь, — приговаривала она, ловко орудуя лопаткой.       Перед Чаном тут же оказался стакан апельсинового сока и тарелка с панкейками, политыми карамелью. Он вспомнил, как в детстве бабушка заставляла его есть овсяную кашу, говоря, что есть сладкое по утрам слишком вредно, а сейчас сама охотно предлагала ему взбитые сливки и шоколадный сироп.       Родители были приятно удивлены его внезапному приезду и ещё больше поразились тому, что Чан приехал один, ведь он планировал приехать с Чанбином. На вопросы о причинах он отвечал односложно и с неохотой, всем видом показывая, что продолжать разговоры на эту тему не настроен.       Их загородный дом был всё таким же, каким Чан его помнил. Его комната всё ещё хранила воспоминания о проведённых в ней детских годах. На стене висели плакаты с трансформерами и черепашками-ниндзя — в детстве Чан безумно по ним фанател. На верхних полках стеллажа, прикрытые слоем пыли, всё так же стояли в ряд расставленные фигурки черепашек. Свободных полок, несмотря на давнее отсутствие жильца, было не так уж много. Проведя пальцами по корешкам детских энциклопедий, Чан будто бы снова оказался на пороге двухтысячных, когда, ещё будучи крохой, разглядывал разных зверушек на свежих, ещё пахнущих типографской краской страницах. Вспомнил, как мыльные пузыри лопались, сталкиваясь с кончиком его носа, как свежий морской бриз трепал его волосы и каким тёплым был песок под ногами.       Больше всего он скучал по Австралийской природе. Обилие зелени в городе и за его пределами, огромные пляжи, тёплые февральские дожди и солнце, солнце, солнце. Сеул был другим. Чан всегда чувствовал себя чужим среди своих в Корее, и, только возвращаясь домой, он будто снова возвращался на своё законное место. Ситуация облегчилась с появлением Чанбина. Теперь эта азиатская страна была не такой чужой, ведь здесь у него тоже появился близкий друг.       После плотного завтрака он вернулся к себе, чтобы немного отдохнуть перед вылазкой в город. Он зашёл в Инстаграм, надеясь увидеть там хоть одно сообщение от Чанбина, который так и не смог проводить его, сославшись на занятость. Как ни старался, Чан всё равно не мог не обижаться на такой поступок. В свете последних событий всё выглядело так, будто Чанбину вообще не было до него дела, в то время как он сам беспокоился о нём большую часть времени.       Разочарованно вздохнув, Чан стал перечитывать предыдущие сообщения. Вот тот четверг, когда он забрал его с работы. Вот утро пятницы и её вечер. А вот суббота. Единственное сообщение, отправленное Чаном вечером: «Не засиживайся допоздна». Эти три слова до сих пор сквозили обидой и отчаянием, которые он в них вложил в тот вечер. Чанбин так ничего и не ответил.       Решив взять примирение в свои руки, Чан выбрал самое удачное селфи и отправил с подписью: «Отлично долетел. Родители расстроились, что ты не приехал». И всё равно это было неправильно, нереалистично и неискренне. Все эти вечные переписывания сценария, которыми они занимаются, якобы во благо — это не что иное, как фальшь. Ложь, такая удобная и простая, совсем не требующая никаких усилий и не дающая никаких результатов.       И тут вдруг пришло осознание, что не было никаких идеальных отношений. Что всё это было не больше чем фальшивкой, которую они желали принимать за действительность. У них всегда были конфликты, но малая часть из них была разрешённой.       Все эти годы они жили, обманывая себя, или же правда любили друг друга?       Чанбин просмотрел сообщение, но всё так же продолжал молчать. Чан обижался и в то же время благодарил его за это. Ему не особо-то хотелось сейчас выяснять отношения, да и говорить, в целом, не хотелось.       Австралийский воздух действовал на него расслабляюще, и всё желание заниматься чем-то серьёзным отпадало напрочь.       Чанбин не спешил отвечать, зато на его сторис с фотографией самолёта ответила его давняя знакомая.       «Напиши мне, как будешь в Сиднее! Мы просто обязаны как-нибудь повидаться!»       Это была Аманда. Подруга детства и по совместительству единственный человек из докорейской части его биографии, с которым он всё ещё поддерживал общение. Они могли видеться, когда Чан приезжал в Сидней во время школьных каникул, которые никогда не совпадали с летними каникулами в Австралии, но им удавалось выкраивать время на прогулки и разного рода шалости.       С Амандой последний раз он виделся, когда ещё учился в университете. Интересно было узнать, как изменилась её жизнь от неё самой, а не из её профиля. Чан был крайне рад, что даже после стольких лет жизни на разных континентах она всё ещё помнила его и хотела увидеться, поэтому, недолго думая, он предложил ей встретиться в ближайшее время, когда она будет свободна.       Он всё ещё не знал, когда собирается возвращаться, так как не взял сразу обратного билета, но был настолько окрылён возвращением к истокам, что даже забыл думать об этом сразу, как сел в такси в аэропорту.       После шумного и вечно суетящегося Сеула Сидней казался спокойным и расслабленным. Ощущения такие, будто встречаешься с другом детства, таким хорошо знакомым, весёлым и неторопливым.       — Привет, Кудряшка!       Чан узнал её в толпе почти сразу, но до последнего делал вид, будто не замечает — просто из вредности, ибо знает, что она такое не любит.       Аманда была довольно пышной девушкой невысокого роста, из-за чего казалась окружающем ещё милее и пухлее, чем была на самом деле. С раннего детства у неё сохранилась любовь к разным украшениям и впоследствии вылилась она в кучу проколов в обоих ушах. Чан слышал о её гигантской коллекции серёжек только с её слов, но даже на словах её масштаб очень сильно пугал его, и он считал её в некоторой степени одержимой. Это было её забавной особенностью.       От родителей она унаследовала всё самое лучше в плане внешности: большие карие глаза, прямые тёмные волосы, аккуратный нос, невысокий лоб, пухлые губы и выразительные брови, придававшие особый шарм каждой её эмоции.       Аманда любила веселье, и он совсем не удивился, когда девушка предложила зайти в один из местных баров. Он не пил ничего крепче апельсинового сока и скучал за барной стойкой, в то время как его знакомая то терялась в толпе, то снова появлялась прямо перед ним.       Даже несмотря на свою трезвость, он всё равно чувствовал, как расслабляется в этой атмосфере. Люди здесь никуда не спешили и не говорили о работе. Он уже отвык от английской речи, но чем больше проводил здесь времени, тем больше привыкал. Все веселились, и это веселье подхватывал каждый, кто хотя бы краем глаза глядел на шумную толпу. Здесь было так легко и хорошо, что Чан едва ли мог думать о Чанбине.       После клуба старые друзья решили погулять по набережной. Аманда — чтобы проветрить голову, а Чан просто согласился составить ей компанию. Он осматривал сияющий сотнями огней в сумраке ночи город, который так долго не видел, людей, которые успели стать совсем чужими, и небо, что оставалось таким же неизменным от континента к континенту.       «Интересно, там кто-нибудь есть?» — раздалось в голове голосом Чанбина, и он остановился, вглядываясь в чарующую темноту. Есть ли, нет — им какое до этого дело? У пришельцев, очевидно, своих забот по горло, раз они не спешат связываться с человеческой расой. А, возможно, просто считают их глупцами, что, на деле, очень похоже на правду.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      — О чём задумался?       Чан был убеждён, что Чанбин слишком увлечён информацией в учебнике, и даже не сразу понял, что тот обратился к нему.       Они сидели на кровати в его комнате, немного поодаль друг от друга. Чанбин готовился к очередному занятию с репетитором, а Чан просто наслаждался его обществом. По крайней мере сначала он планировал именно это. Но в тишине слишком сложно отдыхать, только если ты не спишь. Сразу же набегает тысяча и одна мысль, половина из которых вообще не самые приятные, и в итоге это едва ли можно назвать отдыхом.       — Что?       — У тебя лицо такое хмурое. О чём думаешь?       Чанбин смотрел на него, ожидая ответа, и, как бы он ни хотел, нужно было что-то ответить. Правду сказать было проще всего.       — Ты правда меня любишь? Нет… Ты уверен, что то чувство, которое испытываешь по отношению ко мне, именно любовь?       Чанбин ещё больше сузил глаза.       — К чему это ты клонишь?       Чан вздохнул и опустил руки на бёдра.       — Мне кажется, что ты меня не любишь.       В комнате снова стало тихо, только Чанбин больше не был сосредоточен на параграфе, а Чан больше не плавал в собственных мыслях. Они смотрели друг на друга, один в шоке и непонимании, а другой с грустью и лёгким намёком на обиду.       Всё так же молча Чанбин отложил учебник и приблизился к Бану, накрыв его ладони своими. Чан поёжился от их прохлады.       — Почему ты так думаешь?       — Потому что тем, кто делает первый шаг, в большинстве случае являюсь именно я. Тем, кто говорит люблю, тоже я. И мне начинает казаться, что и тем, кто любит, тоже являюсь лишь я.       — Эй. Я не знаю, что ты можешь видеть со стороны, и если всё выглядит именно так, то я хочу извиниться. Я правда люблю тебя. Может я недостаточно это показываю, но я правда люблю. У меня никогда ещё не было человека, которым бы я так дорожил и о котором думал бы так часто. Прости, что не говорю об этом. Иногда мне правда бывает сложно в этом признаться. Отношения — это новый этап для меня. Это мой первый опыт. Прости, я постараюсь стать лучше.       От последних сказанных им слов Чану стало не по себе. На зубах будто заскрипел песок. Это выглядело так, будто он упрекает Чанбина в неопытности, из-за чего чувствовал вину.       — Ты… Прости, мне кажется, я наговорил глупостей. Этого больше не повторится.       — Слушай, — Чанбин поднялся и сел аккурат напротив, взяв лицо Чана в ладони, вынуждая его сохранять зрительный контакт, — я правда люблю тебя. Но я просто не привык демонстрировать свои чувства открыто. Я был влюблён в тебя несколько лет. Постарайся принять это и дай мне время, хорошо?       — Я постараюсь.       Чанбин был замкнутым, но не потому что намеревался что-то скрыть, это было его привычкой. И отношения в семье были одной из причин, из-за которых он стал таким закрытым. Он редко делился чем-то, но если его немного подтолкнуть к этому откровению, то всегда говорил честно и напрямую. Это подкупало. В пылу момента Чану хотелось обнять его крепко-крепко, прижать к себе и только хвалить, любить и обожать.       Чанбин был немного заторможенным, он сложнее привыкал ко всему и долго шёл к осознанию вещей, которые ему, Чану, давно были понятны. И пусть так, но он был тем человеком, рядом с которым Чан чувствовал себя хорошо. А так он чувствовал себя лишь с членами семьи. В каком-то смысле Чанбин был частью его семьи, и потерять его значило нарушить целостность семьи.       Он поддался порыву, притянул Чанбина к себе, чтобы после примкнуть к его губам. Чтобы всю свою тревогу вложить во что-то, что не сможет его ранить, а наоборот — доставит удовольствие. А Чанбин, как выяснилось, очень любил целоваться и, порой, долго не хотел отпускать от себя Чана, губы которого были пухлыми и мягкими и такими подходящими для поцелуев.       Чанбин придвинулся ближе, прижимаясь к нему ещё сильнее. Это было так близко, что Чан чувствовал, как их сердца поочередно бьются, заполняя тишину. На контрасте таких разных эмоций, от зудящей обиды и ревности до нежности и теплой любви, которую он испытывал к Чанбину, он почувствовал, что возбудился, и понятия не имел, как сказать об этом Чанбину.       Всё-таки тема секса для них всё ещё оставалась если не табуированной, то довольно смущающей.       — Послушай, ты не мог бы… — прервав, начал он смущённо и наткнулся на полный непонимания взгляд разрумянившегося Чанбина. — Мне нужно… Нужно… В туалет!       — Ты серьёзно? — Чанбин выгнул бровь и опустил взгляд вниз. В тот момент Чан думал, что сгорит со стыда. — Оу, чёрт… — выдохнул Чанбин и почесал затылок.       Он снова перевёл взгляд на Бана и заметил, как тот нервно покусывает нижнюю губу.       — Я хотел сказать… Ну, то есть… Господи, как же это сложно!       — И неловко, — согласился Чан.       — Да, — вздохнул Чанбин. — В общем, я хотел сказать, что я не против перейти на этот этап отношений. В конце концов, я и сам этого хочу.       — Ты точно в этом уверен?       — Не знаю, а ты?       — Я тоже. Это… Непривычно.       Это был вечер, когда последняя преграда между двумя юными сердцами была разрушена. Это был вечер, полный нежности и осторожности. Это была их юность, бурная и наполненная чувствами друг к другу.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      С отъездом Чана жизнь, вопреки надеждам и ожиданиям, не наладилась. Устаканилась и затихла, но не стала от этого проще и понятнее. За работой время проносились словно скорый поезд, но в нерабочее время тянулось по две, а то и три минуты за одну. Приближалось лето, с каждым днём его проделки становились всё коварнее. В квартире стояла такая жара, что нормально соображать удавалось только в радиусе пары метров от кондиционера.       С отъездом Чана в лучшую сторону, вопреки надеждам и ожиданиям, не изменилось абсолютно ничего. Возвращаться в квартиру, в которой нет его, было ещё тяжелее, чем в дни после ссоры. Тоскливо, серо, пахнет одиночеством и безысходностью — вот, как теперь ощущалось это место. Похоже вместе с Чаном отсюда уехали краски и все позитивные эмоции.       Вместе с Чаном уехала и частичка Чанбина, та, которая делала его мягким и покладистым. Он всё больше стал за собой замечать несвойственную ему необоснованную жестокость и грубость. Несомненно, он и раньше ругал сотрудников, но теперь делал это с особым остервенением и даже наслаждался процессом. Он пытался контролировать себя, но каждый раз, стоило ему только разозлиться, он чувствовал, как эта злость наполняет всё его тело, разрастается и превращается в дикого зверя, которого невозможно приручить. Он даже начал бояться себя, старался меньше общаться с сотрудниками и все указания рассылал на электронную почту. Это помогло защитить от него окружающих, но это только половина решения, над второй частью придётся подумать.       Первое утро после отъезда оказалось самым тяжёлым.       Парни не общались уже несколько дней, и всё это время Чан спал отдельно. Чанбин не раз предлагал ему перейти с дивана на кровать, но тот говорил, что всё в порядке. И хотя Чанбин и до этого просыпался один, в это утро было тяжко просыпаться, зная, что теперь он здесь совсем один. Он и сам не понял, когда случилось, что он так сильно привык к присутствию в доме ещё одного человека. За столько лет, прожитых бок о бок с одним и тем же человеком, он не заметил в себе многих изменений.       Первое время Чан слал ему фотографии с отдыха, и Чанбин был рад тому, что, несмотря на напряжение в отношениях, он продолжает думать о нём и делиться важными моментами. Чан как-то даже признался, что ему очень нравится делиться чем-то важным лишь с близкими людьми. Это было приятно. Эти сообщения давали Чанбину надежду на то, что скоро всё наладится и придёт в норму. Это «время» нужно было не сколько Чану, сколько Чанбину. Ему нужно было побыть наедине с собой, привести мысли в порядок и найти правильные слова, осознать свою вину и наконец извиниться.       Кошмары стали посещать его чаще обычного. Теперь в каждом из них он был в роли отца. Он не один и не два раза просыпался в слезах и готов был написать Чану, извиниться и покаяться за всё плохое, что ему сделал, но эмоции быстро затихали, сменяясь рассудительностью и строгостью. Чан сейчас на отдыхе, впервые за столько лет, нет смысла портить ему отдых, если можно дождаться его возвращения и обсудить всё на месте. Тем более он сам вроде как и не был в большой обиде на Чанбина, возможно он вообще уже и думать забыл об этом, а Чанбин здесь угнетает себя попусту.       Через пару недель Чан прекратил слать фотографии. Чанбин забеспокоился, когда за два дня не получил от него ни одного сообщения. Это было совсем не похоже на Чана, и он заволновался. Но с ним всё было в порядке, об этом свидетельствовали фотографии и видео в сторис. Он просто не писал Чанбину, как Чанбин не писал ему. Только сейчас он заметил, что в общей сложности за три недели написал сообщения два — не более. И тут стало стыдно. Он думал о нём и скучал, но ни разу не смог сказать об этом напрямую. Так глупо обидеть человека мог только он.       — Мы сегодня снова в этом шикарном баре, потому что в прошлый раз Аманде очень понравилась здешняя текила! — говорил Чан, в то время как в камеру улыбалась смуглая темноволосая девушка.       Он слышал имя Аманда довольно часто, когда Чан рассказывал об Австралии, и отлично помнил, что та однажды призналась ему в чувствах.       Раньше ему хватало тех фото, которые Чан отправлял ему в КакаоТолк, и Чанбин не испытывал никакого желания заглядывать к нему в инстаграм, потому что зачастую он публиковал там те же самые фото, но сейчас он заметил, что помимо знакомых ему фотографий в профиле красовались ещё и селфи вместе с той самой Амандой. Ревность больно кольнула и так уязвлённого Чанбина, и он стал думать, будто Чан решил променять его на подругу детства.       Ему не хотелось в это верить, ведь он знал Чана больше, чем половину своей жизни, и понимал, что тот вряд ли станет себя так вести, но тревожные мысли так и роились в голове.       Аманда стала лишь удобной мишенью для вымещения накопленного гнева. Можно сказать, оказалась не в том месте, не с тем человеком и не в то время.