for&ever

      Утро. Впервые настолько тихое, ленивое и безмятежное. Без лишних мыслей о делах и заботах. Просто два близких человека в одной постели, наедине с приторным чувством нежности и обожания.       Чанбин планировал сегодня закончить кое-какие дела на работе, но что-то в отчаянной просьбе Чана, которую тот озвучил вечером ранее, заставило его оставить мысли о работе и позволить себе остаться дома.       По старой привычке он опять проснулся раньше Чана и, продолжая нежиться в объятиях одеяла, наблюдал за расслабленным и умиротворённым выражением его лица. Чанбин не мог не заметить, что тот стал в последнее время каким-то печальным и даже отстранённым. Вроде бы и старается вести себя как раньше — а всё равно не может избавиться от каких-то тревожных мыслей. Чанбину бы очень хотелось узнать, чем же заполнена эта светлая и прекрасная голова в момент, когда хмурое лицо полно серьёзности, а брови задумчиво сведены к переносице.       В последнее время они слишком отдалились друг от друга. Это Чанбин тоже замечал. Сложно было не заметить. Он был занят работой, а Чан как будто бы тоже не особо стремился к чему-то его склонить. У них и секса-то нормального не было уже несколько месяцев, только какие-то скомканные прелюдии, во время которых Чанбин засыпал от усталости — вот и вся близость. А он, между прочим, мужчина ещё ого-го. Ему чисто физически необходимо снимать напряжение, с чем сексуальная близость помогала справляться без нежеланных последствий в виде головной боли или вреда здоровью, в сравнении с тем же курением. Хотя Чанбин всё же не смог вчера отказаться от протянутой сигареты.       Когда Чан протянул ему половинку, он ощутил, будто бы снова стал тем глупым и наивным юнцом, который с лёгкостью мог согласиться на разные безрассудства. Снова в тело вернулась та беззаботная лёгкость, и жизнь на мгновение перестала быть такой сложной.       Они часто делили одну сигарету на двоих в юности. Но спустя столько лет в завязке это казалось чем-то чуждым их идеальной жизни и образу взрослых людей, у которых всё отлично. Но люди, у которых всё отлично, не молчат о проблемах, поджимая губы, и не начинают курить просто так.       Если тактика Чана — это стараться справиться со всем в одиночку, то Чанбин стремительно уходит в отрицание, продолжая латать новые трещины в своём розовом куполе.       Дело тут было не столько в удобстве такого метода, сколько в нехватке сил, которые нужны были для решения возникающих проблем. На его голову и так внезапно свалилось слишком много ответственности. Нельзя, чтобы на верх этой рушащейся башни приземлился последний снаряд, который совершенно точно разнёс бы её в клочья. Копить проблемы на самом деле намного проще, чем заниматься их решением.       Просто смотреть влюблённым взглядом на Чана, на оголённые, не прикрытые одеялом участки кожи которые ласкала полоска света, проникающая в помещение сквозь щель в проёме штор, было слишком мало. Чанбин был слишком жадным в подобные моменты и ничего не мог с собой поделать, тем более когда под боком такой соблазнительный, такой привлекательный, тёплый, пахнущий свежестью и чем-то сливочным, а главное — самый прекрасный и невероятный человек, в которого он влюблён.       Чанбин придвинулся ближе, чтобы сухими губами уткнуться в чаново тёплое и мягкое плечо, в кои-то веки не скрытое одеждой. Не удержавшись, он оставил рядом ещё один поцелуй и в каком-то мимолётном порыве пробежался россыпью тёплых касаний по всей его руке. Он весь такой невероятный, что Чанбину иногда кажется, что он просто выдумал Чана — ведь не может существовать настолько прекрасных людей.       Привлекательность Чана сложно отрицать, тем более, Чанбин был тем, кто влюбился первым. Поддался соблазну, увлёкся настолько серьёзно, что не может остановиться по сей день.       Руки у него такие же большие и тёплые, как его сердце, которое — Чанбин уверен — учащённо бьётся только из-за него. И стоит признать, что наличие этой эксклюзивной опции делает его невероятно счастливым. Бан именно тот человек, в котором Чанбин нуждался и продолжает нуждаться по сей день, и им невероятно повезло встретить друг друга.       Чан спал, ни о чём не подозревая. Его грудь медленно подымалась и опускалась в процессе, пока Чанбин проводил свои маленькие трепетные манипуляции с его телом.       Волна желания осторожно касаться, дарить нежные, тёплые поцелуи вместе с чувством нежного восторга от этих действий захлестнула Со и, увлёкшись процессом, он совсем не заметил, как оказался прямо над спящим Баном, собираясь завершить свою работу поцелуем в губы.       Ему не хватило лишь мгновения, которое ушло на перемещение одного из его колен, через чужие бёдра. В этот момент Чан сонно приоткрыл глаза, затем закрыл, снова открыл и проморгался, пока туман сна не рассеялся вовсе.       Картина, представшая его взору, была, откровенно говоря, непривычная, но он соврал бы, сказав, что нежеланная. Вполне возможно, что в одном из своих снов-фантазий он представлял себе нечто подобное. Чанбин пристально смотрел ему в лицо, улыбаясь так нежно, что Чану даже пришлось бороться с невероятно сильным желанием сгрести того в охапку и прижимать вот так к себе до самой ночи.       — Утречко, — улыбнулся Чанбин, обнажив ряд белых зубов, и быстро чмокнул Бана в губы, отпечатав на них очертание своей улыбки. Внезапное пробуждение парня застало его врасплох. Уголки чужих губ тут же поползли вверх, обнажая очертания ямочек.       — Мне кажется, что я всё ещё сплю, — после пробуждения голос Чана становился низким, с лёгкой хрипотцой. Настолько приятным и сексуальным, что, действуя подобно катализатору, будоражил Чанбина, оседая приятной тяжестью где-то внизу живота.       — Ущипнуть? — шутит он, но смотрит сосредоточенно и от приятного вида прикусывает нижнюю губу, чувствуя, как во рту становится слишком сухо.       Парализованный счастьем Чан смотрит на него, глупо улыбаясь и не зная, что стоит ответить, чтобы не испортить момент. Чанбин уже тянется к чужому предплечью, чтобы ущипнуть, но Чан ловко вытягивается вверх, принимая сидячее положение, из-за чего лицо Чанбина утыкается во впадину, образовавшуюся между его бёдрами.       — Доброе утро, милый, — шепчет Чан, беря тёплое лицо Бина в ладони.       — Милый… — повторяет Чанбин, ловя прозвище губами, как воздушный поцелуй, и смотрит снизу-вверх. Чану это кажется настолько соблазнительным, что тёплая волна искристого, нежного чувства накрывает его, растекаясь по венам — с Чанбином иначе не получается.       — Я скучал, — вдруг признаётся он, не в силах больше молчать. — Скучал по совместным пробуждениям. По тебе. По своему отражению в твоих глазах, — последнее звучит слишком слащаво, и Чан думает, что это, возможно, было лишним. Но в глазах Чанбина читается то же самое, и от этой откровенной нежной грусти приятно саднит в грудной клетке.       — Я тоже, — кивает в ответ Чанбин, оставляя поцелуй на бедре. Жест вроде милый и невинный, но для пары, долго не имевшей близости, довольно интимный.       — Иди сюда, — Чан тянет его за руки. И Чанбин следует за его движениями, поднимается, выравнивается с ним в один уровень и для удобства садится тому на бёдра, отчего Чан шипит слегка.       — Больно? — беспокоится Чанбин, начиная ёрзать, пытаясь устроиться поудобнее. Чан мотает головой, состряпав при этом гримасу Святой Девы Марии — не меньше. Чанбин перестаёт ерзать и закатывает глаза. — Да ладно тебе, хватит придуриваться. А говорил, что соскучился… — Чанбин хлопает его по бедру и делает вид, будто собирается подняться.       — А ну, не двигайся. Я пытаюсь насладиться моментом, — шикает Чан, давя на поясницу.       — Кто знает, когда ещё я смогу потискать своего любимого мужчину в нашей общей кровати без мыслей о делах и заботах?       Чанбин уже не смущается от подобных реплик, что Чана очень сильно расстраивает. Он скучает по временам, когда того можно было вогнать в краску, просто назвав его красивым. Чанбин после такого ещё неделю ходил смущённый, а сейчас хоть бы хны!       Но Со всё равно плавится, когда Чан гладит его по волосам, заправляя непослушные завитки за уши, когда улыбается, закусив губу, и смотрит этим странным взглядом, наполненным не то щенячьим восторгом, не то тёплой и искренней любовью. Чанбина никто и никогда так не любил, и Чан в этом плане особенный.       — Может быть в следующей жизни? — дразнится он и целует Чана в шею. И тот готов ультразвуком пищать от того, насколько это приятно. — Боже мой, мне кажется, или ты готов спустить в штаны от одних только касаний? — шёпот опаляет мочку уха, и Чан сглатывает, потому что всё! Он уже где-то на полпути к вратам рая. От одних только чёртовых прикосновений! Чанбин полностью прав и ведь специально масло в огонь подливает, чертяка такой. Сам ведь тоже возбудился нехило, но продолжает играть в какие-то странные игры.       — Придурок, — отчаянно всхлипывает Чан, задыхаясь от количества удушливого возбуждения в воздухе. — У нас дома ребёнок.       — Да… — тянет Чанбин вопросительно, ведя кончиком носа тёплую линию от левого уха к ключице. — Тогда тебе стоит быть потише, милый, — приторно-сладким тоном бормочет Чанбин, не останавливаясь.       Чан уже готов поддаться на провокацию и наконец расплавиться в чужих руках, но что-то внутри него, нечто настолько крошечное, чего можно было бы и не заметить вовсе, не давало продолжить. Возможно именно так ощущают себя люди в момент, когда их светлая сторона ведёт переговоры с тёмной коллегой.       С неохотой он отстранил от себя Чанбина и мутным взглядом уставился на него. Тот, распалённый и розовый, с влажными губами, с таким же мутным, с тёмной поволокой страсти взглядом, выглядел таким очаровательно влюблённым и соблазнительно манящим, что Чан тонул в нём, чувствуя, как его всего обволакивает чем-то приятно-тёплым.       — Чёрт… — от чужого гортанного рычания у Чанбина по спине проносится холодный водопад из мурашек, а внутренности будто связываются в узел. Удивительно, как они действуют друг на друга. — Иди сюда!       Касания медленные, трепетные и нежные, взгляды влюблённые, тёплые и очарованные, два человека наедине с собой и приторным чувством нежности и обожания. Нет ничего трепетней момента единения духовного и материального, когда души сплетаются в единое целое, а сердца бьются в унисон.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      Пока парни возятся с завтраком, который, откровенно говоря, не является предметом их интереса, Чанбин очень сосредоточенно пытается уловить момент, чтобы невзначай коснуться Бана, напоминая ему о утренних ласках, прерванных появлением сонной гостьи на пороге комнаты.       Юнми тем временем выглядывает из-за стойки озорным, но в то же время хищным взглядом маленького львёнка, внимательно наблюдает за дядями и периодически контролирует готовность завтрака, прерывая их перешёптывания.       — Ну потерпи ты! — шепчет Чан, когда Чанбин прижимается сзади, укладывая ладони на живот, и вздрагивает, когда он прижимается носом к затылку и целует в шею. — Щекотно!       — Дядя Чанбин, — вклинивается серьёзным тоном уже заждавшаяся Юнми, — не мешай дяде Чану готовить.       Чанбинов смешок опаляет шею Чана, прежде чем тот отстраняется и садится рядом с девочкой.       — Значит я мешаю дяде Чану готовить? — спрашивает он с иронией и дуется, делая вид, что обижен. Малышка Ким охотно ведётся на провокацию.       — Нет, не то чтобы… То есть… — теряется Юнми, виновато потупив взгляд. А через минуту квартира наполняется детскими криками и смехом, потому что Чанбин подхватывает её на руки и начинает кружить в воздухе. — Не мешаешь! Не мешаешь! — сдаётся Юнми, стуча крохотными кулачками по спине мужчины и радостно вереща.       Чан поворачивается в сторону шума, оставляя яичницу дожариваться самостоятельно. Все волнения, все тяготы жизни меркнут на фоне этого утра. Всё, о чём он может сейчас думать — это Чанбин и его тёплое отношение к ребёнку. На мгновение он даже забывается, представляя, будто кружит он сейчас не дочку их друзей, а их общего ребёнка — девочку, мальчика — не важно. Из Чанбина, несомненно, вышел бы замечательный отец. Но он всегда пресекает любые попытки Чана завести разговор о ребёнке. Никогда не говорит напрямую, что не хотел бы иметь детей, но и что хотел бы тоже не говорит.       Если так подумать, то за столько совместно прожитых лет Чан так и не смог узнать, как тот относится к отцовству. Да, он с радостью соглашается нянчиться с озорными мальчишками-близнецами, племянниками Чана, легко находит общие темы с крохой Юнми даже будучи очень уставшим, но он никогда открыто не выражал желания стать родителем. Оставалось только догадываться, была ли причина этому в его трудном детстве или это его личный бзик.       — Давай повторим ещё раз, — просит Чан, пока сам сосредотачивается на дороге.       — Родители ничего не должны знать про Феликса. Всё это время я была только с дядями, — вздохнула Юнми. Её этот разговор крайне утомлял. К тому моменту эту фразу она повторила уже с десяток раз, а до неё ещё столько же это сделал старший.       Всё-таки, будучи ещё слишком маленькой, она не могла понять, почему иногда необходимо обманывать, и делала это без особого энтузиазма. Ответ вышел, разумеется, безэмоциональный и слишком очевидно походил на заученный. Чан уже прошёл стадию принятия и смирился.       Она однозначно выдаст его в ближайшее время. Он в последний раз смотрит назад через зеркало заднего вида, чтобы проверить, пристёгнута ли малышка, но в тот же момент замечает на себе пристальный взгляд Чанбина, не то изучающий, не то сердитый — что-то среднее между «тебе крышка!» и «я чего-то не знаю?». Неужто ревнует?       — Дядя Чанбин, дядя Чан, а у вас что, сегодня свидание, да? — раздаётся из-за спины в момент, когда Чанбин открывает рот, собираясь идти в наступление.       Юнми смотрит на них с хитрым прищуром, словно она не детёныш человека, а маленький прыткий лисёнок. Чан снова отводит взгляд на дорогу, ничего не отвечая. Бин тоже молчит. Похоже, всё-таки ревнует.       — Я не угадала? — с сожалением и крошечной каплей надежды в голосе спрашивает девочка, когда понимает, что никто из мужчин не собирается ей отвечать. — Жалко, — вздыхает она, складывая на груди свои маленькие ручки. Весь её озорной запал в мгновение сходит на нет, и в машине повисает не то чтобы неловкая, но в большей степени, скорее, напряжённая тишина.       — Возвращаем принцессу в целости и сохранности! — говорит, улыбаясь, Чан, и из-за его спины высовывается сначала крошечная девичья макушка с двумя хвостиками, а после и вся Юнми выходит к родителям, на бегу раскинув ручки в стороны для объятий.       — Мамочка! Папочка! — визжит девочка на весь этаж. Сынмин подхватывает дочку на руки и смотрит на друзей.       — Спасибо, что посидели с нашей непоседой.       Чанбин улыбается. Чан кивает в ответ. Они прощаются с Юнми и берут с неё обещание скоро всем вместе посетить какое-нибудь классное место, малышка активно соглашается, говоря, что будет с нетерпением ждать встречи, и снова с той же хитрой интонацией желает:       — Хорошего свидания!       Двери лифта закрываются. Чан, зашедший первым, прижимается к стене с зеркалом и взглядом упирается в спину Бина, обтянутую мотоциклетной курткой кофейно-коричневого цвета. Смена настроения возлюбленного напрягает его, и он старается найти хоть одну убедительную для того причину, но ничего, кроме разговора в машине, на ум не идёт.       — Что случилось? — не выдержав, напрямую интересуется Чан. И наблюдает, как Чанбин вскидывает голову и расправляет плечи, прежде чем ответить:       — Ничего.       — Замечательно. Тогда в чём дело? — настойчиво продолжает он, замечая, что Чанбин старается свернуть этот разговор.       — Всё нормально. Говорю же, — оправдывается тот, всё ещё стоя спиной к собеседнику.       На самом деле, Чан был полностью прав, он отлично связал одно с другим и сделал верный вывод — Чанбин ревнует. Он видел младшего брата коллеги Чана всего единожды и с первого взгляда невзлюбил беднягу. Феликс был мил и заботлив абсолютно со всеми — кроме тех случаев, когда общался с реальными говнюками — поэтому его поведение было вполне обоснованно, но Чанбин был в тот день на взводе и неправильно трактовал его слова и действия.       Чану он тогда ни в чём не признался, потому что знает, что тот не поведётся, не такой он морали человек. Невозможно с такой любовью смотреть в глаза партнёра и одновременно ходить налево — уверен Чанбин.       Но с тех пор он начал напрягаться при каждом упоминании имени иностранного происхождения и держать уши востро, чтобы вовремя встать на защиту самого ценного, но парень не проявлял особой инициативы.       — Лапшу на уши вешай тому, кто знает тебя пару дней, — закипает Бан и подходит ближе, хватая за плечо и разворачивая. Чанбин вырывается сразу же. Лицо у него сосредоточенное, задумчивое и уставшее. Одного взгляда на него хватает, чтобы Бан успокоился.       — Ты ошибаешься. Всё в норме.       Чанбин врёт. Чанбин очевидно ему врёт, пытаясь скрыть свои настоящие эмоции, и Чану правда хочется добраться до истины, выбить из Чанбина правду, но он сам ведь не лучше его. Он тоже не всё договаривает и о многом умалчивает. Может ли он в таком случае требовать от партнёра абсолютной искренности? Может ли упрекать его во лжи?       Чан курит, стоя недалеко от машины. Думает о количестве взаимной лжи в их отношениях и её причинах. Просто для чего всё это? Обманывать друг друга, вводить в заблуждение, причиняя только дискомфорт. В чём смысл? Они оба думаю, что лгут во благо, но на самом деле делают этим только хуже, отчего количество недопонимания растёт с каждый днём, превращаясь в глухую стену между ними.       Чанбин сожалеет о том, что расстроил Чана, но это его чувства, и он имеет право на них. Он не обязан делиться с ним абсолютно всем, тем более заводить разговоры о ревности, которые очевидно приведут к ссоре. Он молчит о том, что Чан редко интерессуется его работой, что пропускает мимо ушей его просьбы о поддержке, спрятанные между строк. Ему в конце концов не нравится, что тот вдруг начал курить. И Чанбин не говорит об этом просто для того, чтобы не создавать конфликтов, но даже так они всё равно продолжают возникать.       Дверь автомобиля глухо закрывается, и на водительском сидении оказывается Чан. Они не смотрят друг на друга. Напряжение между ними делает воздух почти ледяным.       — Ты голоден? Может заедем в Н? — предлагает Чанбин и после вспоминает, что они только недавно ели.       Ничего не ответив, Чан заводит автомобиль и выезжает с парковки. Они приезжают в их любимый ресторан традиционной корейской кухни, и Чан по привычке ждёт, пока Со снимет ботинки, чтобы убрать их на полку вместе со своими, забирает его верхнюю одежду, чтобы сдать в гардероб, и ставит графин с водой к нему поближе.       Глупо было бы приехать в ресторан и ничего не заказать. Пришлось взять пару блюд, хотя ни одному из них ничего в горло не лезло. Чанбин грустно смотрел, как жарится его любимое мясо, и сожалел, что не поехал сегодня на работу.       — Не будешь?       Вопрос риторический, можно было даже не спрашивать. Отрицательный кивок. Чанбин оплачивает счёт, пока Бан ждёт его с вещами у выхода.       Без лишних вопросов и разговоров они едут домой. Никто так и не предпринимает попытку поговорить. Да и говорить особо не о чем. Дома проще дистанцироваться, тут больше места и комнат, но почему-то оба волей судьбы оказываются на кухне. Чанбин хочет смочить горло и, ожидая, пока отфильтруется достаточное количество воды, снова занимает себя перестановкой разных вещей. Чан ждёт, пока согреется вода в чайнике, и смотрит в окно, повернувшись к Бину спиной. И тот уже взвыть готов от того, насколько ему осточертело это напряжённое молчание. Он готов уже сказать хоть что-либо, лишь бы прекратить эту медленную пытку, но в тот же момент звонит его телефон.       — Да, слушаю, — отвечает Чанбин, смотря на широкую спину.       — Нет. Что-то важное? Что? Сколько? Почему финансовый отдел ничего не предпринимает? Вы что, не могли связаться со мной раньше?       Вода в чайнике закипает вместе с Чанбином, и если первый просто испускает пар через изящный носик, то второй выражает напряжение не особо заметными действиями. Чан улавливает их, просто потому что хорошо изучил Бина за столько лет дружбы и жизни вместе. Он стучит ногтями по столу, хлопает носком тапка по полу и наверняка жуёт сейчас нижнюю губу.       Пока продолжается разговор, Чан успевает определиться со вкусом чая, выбрав из множества коробочек лишь один пакетик, берёт свою любимую кружку с их совместной фотографией, та медленно проявляется, пока кружку наполняют кипятком. Он постукивает по её краям чайной ложкой, размешивая сахар, когда Чанбин сбрасывает звонок.       — Снова работа? — не поворачиваясь, спрашивает он.       — Да.       — Ты же обещал, что сегодня останешься дома.       — Я ничего не обещал, — поправляет его Чанбин. — Ты попросил — я остался. Теперь у меня появились дела.       Долгое молчание всегда имеет последствия. Они могли бы сейчас спокойно разойтись. Чанбин бы поехал в офис, а Чан занялся бы делами. Но у Бана скопилось настолько много претензий, что они ждали любого удобного случая, чтобы вырваться наружу, и сделали это тогда, когда он уже не мог контролировать свой гнев.       — О, замечательно! Просто прекрасно! Может мне стоит писать тебе на электронную почту заявления с просьбами уделить мне побольше любви и времени? Где у вас такие заверяются, не подскажешь? — саркастично улыбается он, наконец поворачиваясь к Бину.       — Не начинай, — грубо произнёс Чанбин и строго на него посмотрел. Но было поздно останавливать Чана, потому что тормоза у того отказали ещё на «я ничего не обещал».       — Что не начинай? Мне надоело, Бин. Ты увлечён работой, а я увлечён тобой. Это клишированная модель отношений, в которой невозможно достигнуть баланса.       — Тебе не хватает внимания? — прозвучало с насмешкой. — Ты что, ребёнок? Я работаю, чтобы иметь возможность обеспечить нам хорошую жизнь.       — Заметь, я не просил тебя ни о чём таком. И я тоже работаю, чтобы иметь возможность жить, ни в чём себе не отказывая. Только я, в отличие от тебя, умею разделять жизнь и работу.       Чанбин не рассчитал с силой и громко стукнул стаканом по столу. Звук подействовал отрезвляюще, и он хотел было промолчать, уйти, дать им остыть, но Чан продолжал:       — Мне третий десяток. Я хочу стабильности и спокойствия. Я хочу обзавестись семьёй, в конце-то концов! А ты только и делаешь, что говоришь о работе. Мы даже в постели обсуждаем твоих клиентов и работников! Для секса раз в месяц не обязательно жить вместе.       — Ты сейчас серьёзно? — прозвучало так небрежно, будто Чана принимали за маленького ребёнка. — Тебе не хватает секса? Ну так пошли потрахаемся прямо сейчас. Хочешь? — злость исказила его лицо, но Чанбин не останавливался, ему тоже было, что сказать. Он схватил Чана, отпихнув к стене с силой. Тот больно приложился затылком. — Пошли потрахаемся, раз тебе только это и нужно, — рычал Чанбин. — Ну, чего стоишь?!       — Трахайся со своей работой, придурок! — огрызнулся Чан и, схватившись за голову, пошёл на выход, забыв про кружку с чаем.       Чанбин умолк. Он ощущал напряжение во всём теле, в висках пульсировало подскочившее давление. Впервые за почти тридцать лет он был настолько зол.       Свист чего-то пролетающего мимо донёсся до ушей Чана.       Хруст.       Дребезг.       Что-то, звонко ударившись, приземлилось на уложенный плиткой пол.       Всё это произошло за какую-то долю секунды и в паре сантиметров от затылка Бана, который замер в проходе, так и не решившись сделать шаг дальше.       Чанбину нужно было сделать что-то с бушующей яростью, клокочущей внутри, и он в мимолётном необдуманном порыве схватил со стола вазу с пионами и швырнул её вперёд, в стену, как он думал. Оказалось, что чуть не попал в Чана. Слава богу не попал.       Он мог сейчас попасть в Чана и причинить ему вред.       Внутри щёлкнул какой-то переключатель, и вина ледяным потоком захлестнула парня. К ней добавились страх и стыд. Он тряхнул головой и в несколько шагов оказался рядом с Баном, который продолжал стоять, не двигаясь. Чанбин взял его за плечо, вспомнив, как сам недавно вывернулся из его хватки. Чан поступил так же. Когда он повернулся к нему слегка, Чанбин быстро просканировал его на предмет порезов.       Всё было в порядке. Вернее физически — он был в порядке. По испуганному и шокированному взгляду и по дрожащей нижней губе было понятно, что с ним не всё в порядке.       И это Чанбин довёл его до этого состояния. Он винил себя во всём. Это он не пресёк конфликт. Это он запустил вазой в стену, едва не попав ею в Чана.       Это он был чудовищем.       Воспоминания из юности наложились на реальность. Он снова собирал осколки битого стекла с пола, вытирал алую жидкость и бинтовал рану. Но в этот раз тем, кто в порыве гнева разбил стеклянную посуду был он, а не его отец, тем, кто порезался битым стеклом был он, а не его мать, и бинтовал он не её рану, а свою собственную.       Сухие лепестки рассыпались по полу, мешаясь со стеклянной крошкой, несколько из них были окроплены кровью. Чанбин стоял у раковины и промывал рану. Красная полупрозрачная вода стремительно уносилась в водосток, в то время как сам Чанбин был переполнен сожалением и отвращением к самому себе.       Он сбегает. Откладывает извинения на время, давая Чану, закрывшемуся в комнате, пережить истерику, и позорно сбегает от личных проблем к рабочим.       Внимание, как на зло, не фокусируется вообще ни на чём, кроме недавнего происшествия. Холод и страх, застывшие в глазах Чана после эмоциональной выходки Чанбина до сих пор маячат у него перед глазами. Текст на бумагах плывёт и путается, или путается уже сам Чанбин, не понятно только — в себе или своих мыслях.       — Босс? — в дверном проёме появляется белокурая голова менеджера отдела планирования. Он осторожно интересуется. — Можно?       Чанбин устало выдыхает и отрывается от бесполезного занятия. Снимает очки и откидывается в кресле. Не было никакого смысла лезть из кожи вон и мчаться в офис в ту же секунду. Куда лучше было бы, останься он с Чаном, который сейчас был в полном одиночестве с не ясно какими мыслями в голове. Вполне резонно, что Чанбин чувствует себя виноватым.       — Да-да… Можете войти, менеджер Хван, — рассеянно отвечает он.       — Нужно, чтобы вы просмотрели эти документы. Также здесь договор о продлении сотрудничества с TA Corp., они прислали его сегодня вам на почту, сэр. Необходима ваша подпись, — тараторит подчинённый, как первоклассник на линейке своё стихотворение. От громкости его голоса головная боль только нарастает.       Чанбин обессиленно вздыхает, закрывая лицо ладонями.       — Что-то не так?       Снова. В голове эхом проносится похожий вопрос, заданный Чаном сегодняшним утром.       — Нет, всё… — пытается вновь прикрыться безразличием он, но в последнюю секунду плюёт на это. — Да, — может это и поспешное решение, но Чанбин должен признаться в этом хотя бы себе. Правда он запоздало понимает, что привлекает этим ответом внимание сотрудника.       — Могу я… могу я чем-нибудь вам помочь? — как будто из излишней вежливости спрашивает менеджер.       — Сомневаюсь, что вы в силах мне помочь, менеджер Хван, — горько усмехается Чанбин, отводя взгляд в сторону.       Менеджер подходит ближе. Чанбин сразу же напрягается всем телом и вздрагивает, ощущая, как на плечи уверенно опускаются две аккуратные тёплые ладони. Он бы предпочёл, чтобы те принадлежали лишь одному человеку. У Чана ладони крепкие, приятные и вызывают у Чанбина тысячи разных эмоций каждый раз, когда касаются его в тех местах, доступ к которым есть только у их владельца. А эти — чужие — вызывают лишь тошнотворное чувство отвращения.       — Что вы делаете? — грубит Чанбин, не стесняясь. Настроение и так дерьмовое, у него правда нет сил притворяться сейчас кем-то другим. Менеджер скользит пальцами от шеи в разные стороны и принимается разглаживать складки на кофте.       — Пытаюсь помочь вам снять напряжение, — звучит в ответ с игривой интонацией. — Вы против?       Он не то чтобы против — ему этого щенка хочется взять за шкирку и выставить за дверь. Какого чёрта он вообще себе здесь позволяет? На рабочем месте, тем более с начальством.       Бессмертным себя мнит или просто дурак?       Пока начальник пытается собрать себя, свои мысли и чувства в кучу, менеджер не теряет времени. Правая рука, ловкая, словно змея, поднимается вверх по шее, и ладонь уже обхватывает его подбородок, наклоняя голову назад.       Чанбин смотрит на него. Плавные, гладкие черты лица, слишком идеальные для реального человека. Лицо спокойное, только из-под полуприкрытых век пылает что-то фальшивое и холодное. От такого зрелища у Чанбина всё внутренности скручиваются и сжимаются, как будто их несколько часов крутили в центрифуге. Отвращение, мерзкое и липкое, стекает по его горлу вместе со слюной.       — Что вы делаете? — снова повторяет он, чувствуя будто прёт на танк с осиновым колом. Страх, злость и гнев смешались в желудке в отвратительное смузи, и Чанбину кажется, что его сейчас и впрямь стошнит.       — Вы так много работаете, — говорит работник, словно это было очевидным только для него. — Вам нужен отдых, я понимаю.       Менеджер берёт лицо босса в ладони и наклоняется ближе. От столь близкого контакта у Чанбина дух захватывает, и нехватка кислорода вызывает временную галлюцинацию — он видит в своём подчинённом Чана — и всё: прикосновения, шёпот, атмосфера сразу же меняются, становится по-домашнему тепло и уютно. Он даже предпринимает попытку коснуться ладонью чужого лица, но искристая дымка фантазии рассеивается, и он снова видит перед собой обнаглевшего в край менеджера.       Тот смотрит на него сверху вниз, явно наслаждаясь своим положением, и шепчет:       — Используйте меня, босс. Я хочу вам помочь.       «Лучше бы он был немым» — подумал Чанбин.       Удивительно, насколько иногда отвратительные вещи могут выдавать своим ртом некоторые представители человечества.       — Что? — выгибает бровь Чанбин.       Он шокирован, но больше зол и взбешён, поэтому не ведётся на провокацию и не робеет. Чем дольше этот человек находится в его кабинете, тем больше начинает его раздражать.       Руки в карманах штанов, уверенная поза, серьёзность в глазах — всё выдает в нём уверенного человека, который не станет тратить время на подобную чушь, но он почему-то тратит.       Вся проблема в том, что подчинённый ничуть не уступает начальнику в уверенности. Он никогда до этого не встречал подобной реакции и в этот раз ожидал, что тот сдастся сразу же, как многие до него. Но, похоже, что у Чанбина наконец появился достойный соперник — такой же мерзкий и отвратительный, удивительно, что за полтора года работы он показал своё истинное лицо только сейчас.       — Если тебе нравится быть куклой для утех, то ты выбрал не того человека и не то место для реализации своих услуг, — злобно чеканит Со.       Менеджер продолжает напрягать, и Чанбин понимает, что ещё немного, и он совершит ещё один поступок, о котором будет после сожалеть. — Убери от меня свои грязные ручонки и сам выметайся, коль жизнь дорога! — заканчивает он, пугаясь металлического холода в собственной интонации.       Он хочет увидеть в глазах напротив страх, слабость, уязвимость, обиду, но там нет даже намёка на что-либо из перечисленного, только лишь полыхающее тёмное пламя и пугающая первородная алчность.       — Пошёл вон отсюда! — яростный крик генерального директора разлетается по всему верхнему помещению. Сам он тащит менеджера отдела планирования за загривок и вышвыривает его за дверь, с яростью смотря на кучу плоти и мерзости, что является его работником.       Публично позорить сотрудников не в духе Чанбина, но этот слишком обнаглел. Свидетелей у его выступления будет более, чем достаточно, чтобы этому мерзавцу в голову больше не пришло лично соваться к нему в кабинет когда-либо в будущем.       Он опускается на корточки и смотрит пристально в лицо, на котором ни капли сожаления, раскаяния или боли — и мечтает проехаться по нему кулаком, чтобы сбить эту надменную спесивость и наглость, но вместо этого выплёвывает грубое:       — Не смей ко мне приближаться, ублюдок!       Никто не слышит этой фразы. Для них тема конфликта между коллегой и боссом останется загадкой, потому что никто не осмелится спросить об этом у последнего, а менеджер Хван, окинув зевак безразличным взглядом, скажет только, что их это не касается.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      Чанбин ждёт окончания занятия с репетитором, как манны небесной. От количества решённых математических задач уже понемногу начинает плавиться мозг, и кажется, будто ещё немного, и горячая жижа начнёт просачиваться наружу через уши.       Стрелки часов, как назло, движутся невероятно медленно. Всё сегодня играет против Со Чанбина. Начиная от какого-то сопляка, что не рассчитал, используя свою ногу как клюшку, и зарядил мячом ему прямо в лицо, отчего на щеке осталось розовое пятно, которое к вечеру стало темнеть, заканчивая репетом, который, как специально, собрал все самые сложные задания профильного варианта, решив, что решить их все за одно занятие в силах подростка, считающего, что логарифм — это что-то определённо связанное с логикой, которой ему сейчас так недостаёт.       Лёгкое сотрясение после столкновения с футбольным мячом тоже сказалось на эффективности его работы и в итоге за все полтора часа занятия Чанбину удаётся решить только с десяток заданий вместе с репетитором, хотя, если говорить по правде, решал не он, его задача состояла в том, чтобы слушать и понимать, с чем он справлялся очень плохо.       Все эмоции отлично читаются лице репетитора — мужчины преклонного возраста, насколько известно, работающего преподавателем в университете и так неожиданно согласившегося обучать Чанбина, пожелавшего сдавать углублённую математику для поступления в университет.       Чанбин и сам знает, что он балбес и в математике только половина от нуля, но не сдаётся, надеясь, что всё ещё возможно изменить. Подростку просто не хватает сил совмещать учёбу в учебное время с учёбой в не учебное. У него голова хоть и большая, но едва ли в силах уместить весь объём знаний, который пытаются в неё впихнуть в последние годы обучения.       Время занятия подходит к концу, и Чанбин вздыхает с облегчением, но стыдливо опускает глаза в стол, когда то же самое, но с другой эмоцией делает его преподаватель.       Он даёт кучу обещаний, которые однозначно не выполнит — не потому что лень, а потому что просто забудет, едва только выскочит за порог.       На улице стемнело и похолодало. Ноябрь самый противный и ненавидимый Со Чанбином месяц в году.       Что может быть отвратительнее месяца, который никак не может определиться, осенний он или зимний? Сегодня у него ностальгически меланхоличное и сопливое настроение, и он оплакивает заканчивающуюся осень, а уже завтра с неба сыплется снежная перхоть и приходится в спешке доставать зимние вещи, чтобы ничего не отморозить.       Сегодняшней ночью обещают первый снег, и Чанбин не горит желанием знакомиться с ним напрямую. Он предпочтёт наблюдать из окна своей комнаты, потому что там тепло и комфортно, а не слизко и холодно.       Дверь подъезда, которую тот забывает придержать, громко хлопает, и, напуганный резким звуком, Чанбин жмурится, рефлекторно вжимая шею в плечи.       Двор дома пустует. Одиноко скрипит от ветра старая, несмазанная карусель, на одной из лавочек скучает кем-то оставленный трицератопс, а в песочнице роется огромных размеров рыжий кот. В тёплом свете фонарей всё выглядит таким уютным, что Чанбин невольно проникается желанием запомнить и прочувствовать этот момент, чтобы добавить его к числу других таких же, пополнив коллекцию.       Сзади что-то шуршит, и, прежде, чем он успевает повернуться в сторону шума, на глаза ложится что-то тёплое, и мир вокруг погружается во мрак.       В первую же секунду Чанбин, что очень логично, пугается. Пытается вырваться из захвата, но кто-то крепко держит его одной рукой. Он собирается закричать, чтобы хоть как-то облегчить свою учесть, хотя уже готов смириться — если не умер от математики, то помрёт от рук маньяка, но сзади шикают.       — Ты чего? Это же я.       — Т-ты? — растерянно повторяет Со, который готов был уже умереть в эту секунду. Руки его отпускают, и зрение снова возвращается. Чанбин поворачивается и видит его: в чёрной кепке, в чёрном худи и таких же ветровке с шарфом, у него разве что кроссовки белые.       — В ниндзя играешь? — шутит Чанбин, пытаясь в этот момент успокоить колотящееся от страха сердце.       Чан оставляет этот вопрос без ответа и лишь расплывается в улыбке. В свете уличных фонарей и полумраке она кажется Чанбину ещё более солнечной. Он очарован этим человеком до невозможности и, вероятно, скоро сойдёт с ума. Но это мелочи.       — Как занятие? Устал?       Чанбин снова вспоминает о своей усталости и утыкается носом в чужое плечо.       — Очень сильно.       Он действительно устал, вымотался и ощущал себя максимально выжатым, но рядом с ним невозможно было чувствовать усталость. Чанбин был им так очарован, что вдохновение не покидало его, когда Чан находился рядом.       Под причитания Со о здоровом питании Бан всё же притащил его в ресторан фастфуда. Чанбин не очень-то активно сопротивлялся, а после с большим удовольствием уминал двойной чизбургер, запивая всё это дело спрайтом.       — А ты чего это? — перебил тишину Бин. — Ну, меня ждал и…       — Просто захотелось тебя увидеть, — искренне признаётся Чан, пожимая плечами, и откусывает ещё один кусок от своего ролла. Чанбин краснеет, моментально доходя до кондиции спелой сливы. Щека всё ещё побаливает при каждом движении, и он боится себе представить, что увидит дома.       Вечер плавно близится к ночи, Чанбин, который ещё час назад мечтал побыстрее оказаться дома, сам тянет Чана гулять по ночному городу. Он незаметно оглядывается по сторонам, ища наиболее уединённое место, но — проклятье — все они заняты гуляющими парочками.       Бан волочится рядом и борется с желанием взять Бина за дрожащую от холода руку и спрятать их ручной замочек к себе в карман, но всё ещё стесняется делать это на людях.       — Иди за мной, — просит Чанбин, хватая его за запястье, и втягивает за собой в кирпичную темноту между домами.       Место тупиковое, но тихое, неприятного запаха нет, скорее всего потому, что это центр. Бан Чан не успевает осмотреться, как его сразу же осторожно толкают к стене. Хочется шутить и сопротивляться, но у Чанбина взгляд такой тёплый и искренний, такой глубокий и нежный, что Чан плавится, как шоколад на солнце, и позволяет делать с собой всё, что тому будет угодно.       Тот берётся за края шарфа и несильно тянет на себя, чтобы Бан наклонился. Из-за разницы в росте Чанбину приходится каждый раз ухищряться разными способами, чтобы поцеловать парня в вертикальном положении. Если спросить, то Чан, не кривя душой, ответит, что эти моменты самые невероятные. Чанбин умудряется придумывать каждый раз всё более новые и необычные способы заставить Чана краснеть от смущения и трепещать от желания поцеловать чужие губы.       Неосторожно и бесцеремонно Со припадает к губам напротив, оттянув шарф до максимума. Для Бана это всё, как пинок под дых — выбивает весь воздух из лёгких и мысли в голове, остаются лишь он и его обветренные от осенней прохлады губы. Чан всегда целует более настойчиво, и Чанбин обижается из-за того, что не может перехватить инициативу. В этот раз Бан целиком и полностью вверяет себя тому в руки и лишь наслаждается моментом.       Чанбин с каждой секундой входит в раж. Накопившаяся за день усталость мгновенно превращается в страсть, с которой он сминает губы Чана. Он осторожно проводит кончиком языка по его нижней губе и касается кончика его языка. Бан от неожиданного манёвра прижимает его к себе поближе и сам повторяет то же самое, отчего у Чанбина дух захватывает.       Промозглый ноябрьский ветер продувает одежду, вызывая мурашки по телу. Холодно. Руки замёрзли, и Чанбин пытается согреть их тёплым дыханием. Чан смотрит на него, умиляясь, и решает помочь.       У Бина глаза округляются до невозможности, когда Чан берёт его ладони, нежно касается губами тыльной стороны ладоней и накрывает их своими. То ли от смущения, то ли способ реально рабочий, но руки и вправду согреваются.       — Т-ты ч-чего это? — дрожит Чанбин. Не от холода трясётся — от волнения, вызванным извне.       — Просто люблю, — отвечает Чан, и Со повторяет, отпечатывая это слово на чужих губах:       — Люблю.       В том переулке парни совсем потеряли счёт времени. Метро закрылось, автобусы уже не ходят, а они забрались довольно далеко от дома. Но жаловаться не на что. Этот день определённо один из лучших, и даже долгая пешая дорога домой не может его испортить.       У младшего телефон разрывается от звонков родителей, и Чанбин завидует немного, ведь ему никто не звонит.       Очередное похолодание остаётся незамеченным. Чанбин слишком сосредоточен на их сцепленных руках и трепете в районе собственного сердца.       Они уже приближаются к дому Чанбина, когда с неба падают первые крохи-снежинки. Завороженно наблюдая за их медленным танцем, Со бурчит:       — Вот зараза!       После маленьких и медленных с неба начинают падать среднего размера белые хлопья, и вот это Чанбина совсем не радует. Зато Чан, как дурачок, ловит их языком и улыбается.       — Заболеешь ведь! — беспокоится Чанбин.       — Я уже болею, — улыбается Чан.       Чанбин стоит немного поодаль. В воздухе кружат снежинки, и улицу освещают лишь старые фонари. Атмосфера прямо-таки драматичная. Он даже в шутку пропускает мысль о возможной болезни, но тут же его как током прошибает. Болен? Он болен?       — Болею любовью к тебе.       Чанбин хватается за сердце, которое мигом ранее планировало остановиться, и напряжённо выдыхает.       — Зачем так пугать?! — ворчит он и разворачивается в сторону дома. Но не успевает он пройти и пару шагов, как его останавливают, прижимая к себе.       — Прости, — так тихо и осторожно доносится из чужих уст. А в следующую секунду он отчаянно жмётся к его губам, беспокоясь, что это блаженное время в самом деле может когда-нибудь закончиться.

˗ˏˋ * ˊˎ˗

      Он возвращается домой уже за полночь. В одном из окон горит искорка напольной лампы. Возможно, Чан всё ещё не спит. Возможно, он ждёт его, ждёт извинений и объяснений, но у Чанбина нет абсолютно ничего, кроме пустоты.       Он сожалеет о содеянном, раскаивается, но слов не может подобрать, чтобы склеить из них действительно убедительные извинения.       Когда он тихо хлопает дверью и осторожно вешает ключи, в квартире звенит тишина. Когда он заглядывает на кухню и видит их фотографию в рамке с разбитым стеклом — звенит у него в голове. Звенит громко и настойчиво чувство сожаления и отвращения. Сердце пронзает стрела вины, и он не скупится на слёзы. Рыдает навзрыд. Впервые за долгое время позволяет себе выплеснуть наружу всё, что тяжким грузом лежит на душе.       В соседней комнате, в той, где зажжена лампа, раздаётся шорох. Чанбин утирает слёзы и прислушивается. Снова тишина. Выходит в коридор и осторожно заглядывает в дверной проём.       Чан в очередной раз уснул в кресле во время чтения. На полу, в ногах, лежит читаемая им книга. Видимо это она недавно выпала у него из рук.       Шмыгая носом, Чанбин берёт плед и укрывает им Чана, опускает спинку кресла и подкладывает тому под голову специальную подушку. Осторожно поднимает книгу, кладёт закладку меж раскрытых страниц и убирает на полку.       Уставший, он заходит в душевую. Подставляется под ледяные струи, но не выдерживает и пары минут, меняет температуру воды и наскоро моется.       Не включая света, он входит в спальню, в одиночестве ложится на огромную кровать, ёжась от холода, и совсем не замечает собранного чемодана у двери.