Связанные тьмой

Себастьян делает несколько шагов в сторону сферы, не в силах вдохнуть полной грудью. Массивные глыбы под ногами, обугленные исковерканным колдовством, отчего-то кажутся хрупкими, будто он снова ступает по мостикам из костей: неверный шаг — и треснет пополам. Гоблинское серебро переливается в свете парящих огней, отлито единой формой, но внутри бьется, извивается, сплетается в черные-красные нити магия — та, одного сгустка которой хватит на смертельное проклятье. — Сколько… — голос звучит хрипло, словно он не говорил несколько дней, — сколько здесь этой дряни? — Исидора собирала боль годами, — Амадея подходит к самому краю, и Себастьян не может не заметить, какой незначительной она кажется рядом с такой махиной — высота сферы почти до сводов пещеры, а диаметр… Пятьдесят футов, сто, может, больше. Они оба перед ней словно песчинки перед огромной схлопывающейся раковиной. — Все это — капли чьих-то страданий, эмоций, превращенных в силу. И открыть этот ящик Пандоры можно только с помощью древней магии. Вот зачем Амадея нужна была живой. Что Руквуду, что Ранроку, что Харлоу… Она — единственный ключ для всей этой силы. Тонкая шея, узкие плечи — фарфор, что едва не крошится под тяжестью хранимого секрета. Давно она носит это в себе? Пока он бегал с бессмысленными ритуалами и книгой Слизерина, она хранила тайну страшнее любого непростительного. Так близко, два шага — и он сможет обнять ее, сказать хоть что-то, взять на себя половину этой неподъемной тяжести. Так далеко — пропасть между их силой, пониманием ситуации. И ответственности за нее в том числе. — Что мы будем делать со всей этой магией? — спрашивает Себастьян тихо, он так жаждал ее доверия, и вот оно — готово расплющить его прямо здесь же. — Пока эта материя остается заключенной в гоблинское серебро, кто-то из них всегда будет считать это своей собственностью. И пока такие, как Харлоу, знают о хранилище, войны не прекратятся. — Но ведь… ты можешь прекратить любую войну, — выпаливает Себастьян: разум подбрасывает с десяток самых немыслимых вариантов, но этот… как будто самый очевидный. — С такой силой одно твое заклинание поставит на колени кого угодно. — И тебя это совсем не пугает? — она делает шаг к нему, затем еще, пока не оказывается совсем близко, лицом к лицу — против света глаза Амадеи становятся почти черными. — Только представь, что будет, если вся эта исковерканная магия окажется в одних руках. Даже если в моих. Глоток слюны кажется оглушительно громким. Себастьян пытается представить Амадею, опьяненную этим могуществом, способную подчинить одним прикосновением: королей, министров, магов и маглов… — Нет, Себастьян, — режет заточенным металлом ее голос. — Сила, подобная этой, не должна принадлежать ни избранному, ни даже самому могущественному светлому волшебнику, ведь благими намерениями… Исидоре казалось, что она преследует высшую цель, она пыталась избавить мир от страданий, и оглядись вокруг. — Кто еще видел это Хранилище? Кто-нибудь из Министерства? Преподаватели? — Когда мы нашли это место, гоблинские отряды уже пробивали бурами горы. Профессор Фиг погиб, пытаясь защитить меня от темного воплощения Ранрока — несколько склянок сделали из него чудовище размером с дракона. Двум другим преподавателям, пришедшим на помощь, пришлось стереть память. Министерство отмахивалось от угрозы, даже когда погиб их сотрудник, когда погибла моя семья, — голос ее больше не режет — ковыряет зазубренным лезвием. — Я не доверю им подобную тайну. Но доверила ему? Ему, кто чуть не убил дядю из-за темной реликвии, из-за ускользающего из пальцев могущества? Ему, кто был опьянен не только темной магией, но и ее собственной силой. Он ведь мог… Нет. Не мог. Она выбрала его из всех, потому что с самого начала знала, что сможет его контролировать. Они ведь давно сражаются вместе, Амадея изучила каждый его импульс, каждый инстинктивный порыв. Так была ли она с ним искренней до конца? На балконе? В библиотеке? Не время думать об этом. По сравнению со сферой, доверху заполненной неуправляемой магией, остальное кажется таким несущественным. — Из вариантов, — начинает перечислять Себастьян, и слова вылетают как дешевые конфетти — яркие, бессмысленные. — Мы могли бы найти способ преобразовать гоблинский металл в иной. Удерживающий магию. Могли бы переместить энергию из хранилища. Или… Годы. Могут понадобиться годы исследований, месяцы опытов. И у них все равно может не получиться. Они не Фламель, не Парацельс, смогут ли они вообще приблизиться к решению? — Ты сказала, что о хранилище знает только Харлоу, — спрашивает он совсем тихо. — Тогда не проще ли будет… убить его? — Убить? Проще? — ее рука — неожиданно холодная — скользит его по мантии вверх, касается открытой шеи и наконец останавливается чуть сжимая под подбородком. — А много ли ты знаешь об убийстве? Как растекается тьма по венам, соединяясь в единственное желание — прервать чужое дыхание. Ты лишь раз выпустил заветные слова на волю. Но ты не представляешь, что случается, когда они достигают цели. Как навсегда рвут изнутри два простых слова «Авада Кедавра». Он не может сглотнуть, не может дышать, не может двигаться. Смотрит в затопившую ее радужки черноту. Она приоткрывает губы и выдыхает совсем близко. — Да, убивать просто. Люди — хрупкие куклы. Но я не могу — и не должна! — убивать каждого гоблина, кто участвовал в восстании, каждого приспешника Харлоу. Что если не он один знает о хранилище? Скольких тогда придется убить? Мы должны придумать другой план. Чтобы мне не пришлось… — Тебе не придется, — выталкивает он из себя слова, ведь однажды она уже остановила тьму, что едва не затекла в его сердце. — Мы найдем способ. Обещаю!

***

Дождь хлещет по высоким окнам, превращая отражения свечей на стекле в дрожащие золотые пятна. Запах старых книг — кожаных переплетов, пыльных страниц и едва уловимых чернил — обволакивает густым облаком. Библиотека пуста, если не считать мадам Пергамм, посапывающую за своим столом внизу. Может, она даже забыла о том, что он здесь, и у него будет шанс позаниматься всю ночь? Нет, старая карга всегда просыпается как раз до отбоя, а до него еще — Себастьян сверяется с хронометром — совсем немного. Свеча тухнет, и он устало проводит ладонью по глазам. Нет, еще одна книга. Он и так обложен ими как крепостными стенами. «Тайны гоблинской металлургии», «Древние способы сдерживания магии», «Алхимические преобразования и их пределы» — тонкие ниточки, ведущие к решению, лопаются одна за другой. Он не знает, с какого конца тянуть, не знает, что из этого моря информации может действительно оказаться полезным. Заголовки пляшут перед глазами, сливаясь воедино, но каждый раз, когда он хочет бросить это утомительное занятие, пульсирующая сфера под Хогвартсом болезненно вспыхивает в памяти. Карминовые всполохи. Гоблины-берсерки бросаются вперед. Преобразованные из их коротких рук лезвия едва не касаются горла. Черно-красное. Красно-черное. Вязкие сгустки из тела его сестры… Амадея права. Исковерканная магия не должна больше никому навредить. Иначе все, за что они боролись, окажется бессмысленным. Вчера это вылилось в небольшое восстание, завтра превратится в страшную войну. Шипит фитиль в высоком подсвечнике, и горячий воск проливается сначала на пальцы, а затем и на страницы его записей. Себастьян лишь смахивает их небрежным движением, продолжая вчитываться в плывущие строки. Библиотека всегда была его убежищем. Сокровищницей, из которой можно выудить что угодно, будь то запретные заклинания или знания о магловском мире. Здесь он прятался ото всех, когда заболела Анна. Здесь искал решение. Здесь же они с Амадеей… Нет, не время отвлекаться. Сейчас знакомое пространство кажется слишком тесным для мыслей о хранилище под замком. — «Все во имя науки» — твой новый девиз? — Оминис подходит чуть слышно, опирается ему на плечи. — Не припоминаю, чтобы ты хоть раз был настолько чем-то увлечен, чтобы пропустить ужин. И как наивно с моей стороны было предполагать, что вы с Амадеей тратите это время друг на друга. Но нет: она заперлась в Крипте наедине с пробирками, ты нежно оглаживаешь кожаные переплеты в библиотеке. А мне казалось, отношения должны предполагать… более романтичные взаимодействия. До некоторых пор Себастьян тоже так думал. Только это было до обнаружения под школой огромного сгустка в металле. Он пытается выдать хоть какой-то связный ответ, но голодное урчание не дает договорить. — Как предсказуемо, — Оминис ставит перед ним два больших куска пирога, явно украденных с ужина, а сам плюхается рядом. — Слизнорт загрузил нас лабораторными, — крошки от пирога падают на страницы, и Себастьян поспешно стряхивает их рукой — все-таки жевать и разговаривать над бесценными фолиантами идея не лучшая. — А вы с Амадеей, похоже, будущее всех алхимиков. И когда же мы испытаем на себе эликсир вечной жизни? — Скоро, — отмахивается Сэллоу, поспешно запихивая остатки пирога в рот. — Но пока что работа засекречена. — Ага, — Оминис смотрит на него так, словно и впрямь способен распознать что-то за белесыми зрачками. — Себастьян, я ведь слепец, а не идиот. И вопреки ожиданиям, в твоем голосе не чувствую того же возбуждения, как с книгой Слизерина. Но я чувствую в нем нечто куда менее приятное, нежели твоя увлеченность запретными знаниями. — И что же? — ядовито переспрашивает Себастьян — сейчас он совсем не в настроении вступать в перепалки с Мраксом. — Страх, — говорит Оминис чуть тише. — И избавь меня от заранее заготовленной песни. Я знаю, что ты скажешь. Что у тебя все под контролем. Но когда ты так говоришь, все с точностью наоборот. — Даже если так, это вовсе не твое… — Не мое дело? И не дело Анны? Разве прошедший год не показал тебе, насколько твои проблемы отражаются на нас? Так не подставляй близких под удар. Снова. Еще добрую минуту Себастьян просто хлопает глазами, глядя на Оминиса. Единственный раз, когда лучший друг влезал в его жизнь, едва не кончился убийством. И неизвестно, что бы с ним стало, не обратись Мракс к Амадее. Не останови она его тогда. — Это не мой секрет, — едва слышно шепчет Себастьян, боясь, что и без того сказал много. — Я не могу. — По крайней мере, я рад, что ты научился хранить чужие тайны. Пойду отнесу ужин их обладательнице. Оминис встает и протягивает маленький конверт с тонкой ленточкой. — Анна просила передать. Себастьян благодарит и провожает Оминиса взглядом до самой двери, и только затем вскрывает конверт. Как же унизительно, что даже такую мелочь как почта ему приходится получать не напрямую, а посредством друга, ведь несчастный филин, доставшийся Сэллоу от прабабушки, сдох еще в начале учебного года, а нового они так и не приобрели. Пользоваться общественной почтой было довольно хлопотно, поэтому большую часть писем Себастьян получал через сову Мракса, все равно он обменивался ими с Анной каждую неделю. Он несколько раз вдыхает и выдыхает, чтобы хоть немного собраться с мыслями, разворачивает тонкую бумагу, исписанную аккуратным почерком, и тут же готов спрятать ее в карман. «Вы уже целовались?» Огромными разноцветными буквами переливается первая строчка, будто Анна нарочно хотела привлечь внимание доброй половины факультета, если бы Себастьян действительно читал это письмо за ужином. «Не ври мне, я знаю, что да. А если нет, то немедленно сделай это, потому что я видела, как ты смотрел на нее летом. А еще я знаю, что прошедший Хэллуин вы танцевали весь вечер. Я хочу знать все от тебя, не заставляй спрашивать у Оминиса». Себастьян зарывается пальцами в волосы — будто и впрямь пытается выгнать из головы тяжелые мысли — и начинает складывать книги. Ну хоть что-то вернулось на круги своя. Анна снова стала той самой занозой в заднице, которая придумывала романтическую историю на пару недель вперед, как только видела возле него новую девушку. Почему на пару недель? Да потому что знала, что на большее его интереса не хватит. «Знаешь, теперь меня считают кем-то вроде меланхоличной графини, которая приехала поправить цвет лица в деревню. Некоторые местные дурни так давно меня не видели, что порой предлагают завести с ними знакомство. Но Соломон не отпускает меня на долгие прогулки, просит, чтобы я не перенапрягалась, ведь до конца лечения осталось немного. Посмотрела бы я на него, если бы ему пришлось проваляться в постели больше года. Да во мне жизнь ключом бьет!» В подтверждение ее слов чернила в конце предложения тонкой струйкой ударяют вверх. Анна писала еще о каких-то мелочах, о жизни, о путешественниках, забредших в их края, и Себастьян успевает убрать все книги, пока читает. Мадам Пергамм все так же дремлет на своем месте и, не желая ее разбудить, он открывает дверь очень тихо. Но центральный зал с фонтаном вдруг схлопывается, складывается как помятая бумага, выдергивая Себастьяна из пространства…

***

Грязный промозглый воздух Лондона бьет в нос. Его Себастьян узнает сразу, как и огромные коридоры поместья Дорр. Только здесь так пусто и гулко. И холодно. Всего одно приоткрытое окно заполняет пространство дождливой сыростью. Пустые доспехи, выцветшие гобелены, ржавое оружие из давно ушедших эпох. Некоторое время он непонимающе смотрит в глаза домового эльфа — изуродованного шрамами и все в той же клетчатой наволочке, но все еще без капли уважения во взгляде. Скретч — Себастьян даже запомнил его имя — жестом манит его пройти по длинному-длинному проходу до самого кабинета. — Я привел мальчишку, госпожа. Женщина в кресле кивает, и эльф испаряется с характерным звуком. — Здравствуй, Себастьян. Обращается сразу по имени, сокращая дистанцию. Никаких «мистер Сэллоу», что приняты в магическом мире по отношению к ученикам, никакой отчужденности, будто Элеонора Дорр изначально хотела задать доверительный тон всей беседе. «А я все тот же фелдкрофтский болван», — думает с досадой Себастьян, не зная, как ответить на приветствие. Он должен поклониться? Поцеловать руку? Пожать ее? Он сухо отвечает и бегло осматривает кабинет, пока его хозяйка что-то увлеченно пишет. Огромные полки доверху забиты книгами, застекленные шкафы вмещают в себя десятки необычных предметов. Осколки прошлого: странного назначения урны и шкатулки, несколько сфер, еще книги с десятком закладок, две огромные карты в тяжелых рамах. Снова оружие. И все же окружение отличается от остального поместья, даже от спальни Амадеи — та всегда сохраняет хоть какой-то порядок на рабочем месте, но кабинет Элеоноры больше похож на комнату самого Себастьяна. Полон хаоса. Свитки, распиханные кое-как по полкам, словно вот-вот упадут с них, а многочисленные сосуды на постаментах не производят впечатление незыблемой надежности. — Садись, — стул с дорогой обивкой резко отъезжает в сторону, и Себастьяну не остается ничего, кроме как присесть на самый его край. Элеонора поднимает взгляд, и что-то напряженное вновь проскальзывает в ее глазах. Как в тот день, на приеме. Нет на ней шикарного платья и дорогих украшений, но он все равно чувствует себя странно, сидя напротив этой утонченной во всех смыслах женщины. Изящные пальцы с обручальным кольцом, светлые локоны с несколькими серебряными нитями. Она смотрит на него долго — слишком долго, как кажется Себастьяну — а затем переплетает ладони, опираясь на них подбородком. — Амадея делает ощутимые успехи. Полагаю, это твоя заслуга? Успехи? Элеонора Дорр аппарировала его в свою резиденцию, чтобы спросить об успеваемости дочери? Они плохо ладят? Или это вопрос с подвохом? Осторожно. Нужно подбирать слова очень осторожно. — Амадея весьма талантлива в большей части дисциплин, и в том нет никакого моего участия. — О, я ведь не об этом, — Элеонора вдруг улыбается такой обезоруживающей улыбкой, что Себастьян снова теряется: нужно улыбнуться в ответ? Сказать что-то еще? — Речь идет о ее социальных навыках. Я рада, что у нее появились друзья. В том числе, настолько близкие. Вы много времени проводите вместе, можешь рассказать что-то о ней? Какой ты ее видишь? Себастьян снова ерзает, нога от неудобной позы начинает затекать. К чему это все? Дело в их отношениях? Хочет показать разницу между ними? Элеонора ведь не казалась ему похожей на отца Оминиса, одного взгляда которого хватило на то, чтобы понять всю глубину его презрения. И так ясно, чем они ему не понравились — манерами, одеждой, отсутствием всех тех благ, которых у великих магических семей было в избытке. Но Элеонора не спрашивает о нем, она спрашивает о ней. — Она… сильная, — начинает Себастьян несмело. — Целеустремленная. Решительная. Амбициозная, но при этом не лишена сострадания, — даже если это какое-то испытание, он не хочет увиливать от ответа. Элеонора ведь не враг ей? — И… Себастьян почему-то медлит, но миссис Дорр снова улыбается — в этот раз с какой-то тихой печалью — а затем продолжает вместо него: — Уязвимая? Одинокая? Немного дикая? Себастьян не знает, стоит ли ему согласиться с этим или заступиться за Амадею, Оминис всегда упрекал его в отсутствии деликатности. И молчание в этот раз видится ему самым верным решением. — Об этом ты тоже наверняка знаешь. Только не знаешь, почему она такая. Элеонора встает, отходит к окну, в которое бьет дождь. Крупные капли собираются в широкие полосы, ползут, расплываются, как и смысл текущей беседы. — До двенадцати лет Амадею воспитывал отец. Как и твой дядя, он был Мракоборцем, но смерть бывшей жены заставила его отойти от дел и поселиться в глуши. На сотни миль вокруг только непроглядная чаща и зверье. Не слишком хорошее воспитание для девочки. Магия у Амадеи была особенной и проявилась поздно. Марк испугался, что умения его дочери могут стать проблемой, и привез ее в Лондон. Ему нужна была работа, а мне напарник для экспедиций. Настенные часы гулко вторят сердцебиению, а потом вдруг резко отсчитывают удары. Элеонора оборачивается, ждет еще несколько секунд и продолжает: — Марк был надежным, из хорошей чистокровной семьи. А у меня был сын, которому, как и Амадее, не хватало одного из родителей. Теперь у меня нет ни мужа, ни сына. Только она. И ты здесь, потому что я хочу попросить у тебя помощи. — У меня? — переспрашивает Себастьян и тут же прикусывает язык за свой вопрос. Понятное дело, что у него, вот только чем такой как он сможет помочь одной из самых влиятельных леди Лондона? — За пять лет мы так и не сблизились с Амадеей в достаточной мере, хотя в том есть немало нашей с Марком вины. Большую часть времени мы проводили в экспедициях, а наши дети… Были предоставлены самим себе. Мой сын сумел сгладить острые углы Амадеи, но она по-прежнему дитя леса. С людьми… ей сложно. Но тебе она доверяет. — Достаточно ли этого, чтобы просить меня о помощи? Он еще не успел отойти от оказанного Амадеей доверия, чтобы вот так просто принять еще просьбу ее приемной матери. Чего она хочет? Быть ближе к дочери через него? — Достаточно. До меня ведь доходили слухи о восстании Ранрока, о браконьерах в Запретном лесу, о Руквуде. И о ее… точнее, о вашем в том участии. Он выдерживает ее взгляд, хотя больше всего хочется притворится, как интересны ему исписанные свитки на столе, вперить глаза в обломки артефактов, карты, да куда угодно. — Ты занервничал, — голос Элеоноры становится мягче. — Это ни к чему. Я ценю, что у Амадеи есть кто-то, на кого можно положиться. Ты был с ней в Хогсмиде во время нападения тролля. Как и во многих других боях. Взрослых боях против преступного синдиката. Амадея любит заметать следы и заставлять свидетелей забыть, что они видели. Но я тоже умею искать. — И чего же вы хотите, миссис Дорр? — К несчастью, особая магия Амадеи притягивает к себе несоразмерно большие опасности. И нет, дело не в силе, моя... дочь способна растереть в пыль любого, а детство среди акромантулов и оборотней сделали ее настоящим хищником. Но не стоит обманываться. Ей, как и тебе, всего семнадцать, и сколь сильны бы вы ни были, рано или поздно вы встретите препятствие, которое не сможете преодолеть только вдвоем. Я лишь хочу, чтобы ты предупредил, если на вашем пути возникнут такие преграды. Он не вздрагивает, не дергается, смотрит прямо, чтобы не выдать, насколько тяжело ему молчать. Ведь хранилище темной материи под замком не что иное как подобная угроза. Но выдать секрет Амадеи так просто он не может, не имеет право пока что. Слишком хрупко доверие, что выстроилось между ними всего несколько дней назад. — Вы просите меня… следить за ней? — Не следить. И даже не защищать ее ценой своей жизни. Лишь поддерживать со мной связь, если она будет нуждаться в помощи. — А если… она узнает об этом? Что если она не захочет? И даже если не узнает, что если я… не успею? Он вспоминает их последнюю стычку с людьми Харлоу. Будь Амадея одна, все могло бы закончиться скверно. Как и в прошлом году, когда они сражались с множеством самых разных врагов, в том числе, взрослых дуэлянтов. Тогда ему казалось все игрой, он упивался победами, тренировал непростительные на ненавистных гоблинах, и лишь увидев хранилище вдруг понял, насколько опасной была такая «игра». — Ты задаешь верные вопросы, Себастьян. Но я уверена, что ты и сам достаточно талантлив, чтобы найти решение. Будешь передавать небольшие послания через Скретча каждую субботу. Взамен… Элеонора возвращается в кресло, снова сцепляя руки в замок. — Слышала, ты делаешь успехи в Алхимии. Я поговорю с профессором Слизнортом, чтобы помочь тебе… найти свое место после окончания школы. Он кивает. Прикрывает глаза. Это не ради его будущего. Но ради нее. Знает ли Элеонора, сколько гоблинов и магов убила Амадея, пока шло восстание? Знает ли о непростительном, что выжигает ее душу? Знает ли, как она спасла жизнь Соломона, как едва не задохнулась от проклятой пыли, когда лечила Анну? Возможно. Но он знает наверняка. Знает, как сильна Амадея. Слишком сильна, чтобы признать существование угрозы, которая способна сломать ее в ответ. И пока этого не случилось, он должен искать способы ее защитить.