С миру по нитке

Привычным путём мимо котельной, мимо мрачного остова заброшки, через заросли лопухов вдоль бетонного забора к их месту за гаражами на краю обрыва, где на дне плещется то ли ручей, то ли какая-то сточка, Семён шёл с нелегким сердцем. Раньше в такое время оттуда бы тянуло табаком или дымком костра, а то и запахом дешёвых сосисок, которые, случалось, жарили на решётке от старого холодильника, бренчала бы гитара или просто музло из колонки. Ржали бы пацаны и базланили о всякой чухне. И это значило бы, что жизнь идёт, и завтра будет новый день, пусть такой же тягучий, как и предыдущий, но они встретят его вместе. Эта вытоптанная за годы площадка за гаражами была их местом силы. Ещё мелкими пиздюками облюбовали его и отстояли своё право здесь собираться. Бегали сюда, наплевав на запреты, а теперь тут почти всегда пусто. Они уходили один за другим. Первым Костян. Сперва в армию, да там и остался по контракту. И вот уже почти год никаких вестей. Вторым Вовка. Менты сказали отравление метиловым спиртом и аспирация рвотных масс. Где, с кем тогда бухал, так и не узнали. Потом Миха. Его нашли на пустыре с проломленным черепом. Выжил, как ни странно, всегда был живучий, как таракан. Вот только теперь не помнит ни хрена и вроде как не в себе. На улицу не выходит, не то что сюда, за гаражи. А неделю назад Лёха завербовался на сейнер на целых полгода. Тоже вряд ли вернётся. Так что остались они с Толяном, да ещё мелкий его, Севка, к ним прибился. Пусть уж лучше с ними, чем дома, так спокойней. За гаражами тихо. Договаривались же вроде посидеть, Семён вон пиво тащит в рюкзаке. Опять что ли у Толяна дома скандал? Вот и шли б сюда. Ночи-то ещё тёплые, правда темнеет рано, зато здесь в их убежище без фонарей отлично видно звёзды. Так-то в городе их хрен разглядишь. А Сёмка любил на них смотреть. Глядя в бездонное чёрное небо, он всегда представлял себе, что где-то там есть другие миры, где родители не бросают своих детей — незрелые плоды неудавшейся любви. Где двадцатилетние парни не помирают от того, что нажрались какой-то ядрёной дряни. Где люди не тратят последние копейки на водку. И где у всех от рождения равные шансы на нормальную жизнь с новыми тетрадками, тёплыми ботинками, сладким какао по утрам, улыбчивой, а не затюканной жизнью бабушкой… Да мало ли? И звёзды подмигивали ему, как бы отвечая: «Есть, Сёмка, есть такие миры! Но ты и сам не плошай, жми, ты сможешь!» Семён уж было решил, что зря он сюда сегодня притопал, но вдруг ухо его засекло нехарактерный для этого места звук. Кто-то вроде как всхлипывал. Завернув за угол, увидел на сложенных под навесом старых покрышках смутный силуэт. — Э, кто тут? — Я, Севка. — Ревёшь, что ли? Чего стряслось-то? Навалял кто? Семён подсел к мелкому и посветил телефоном в лицо. Вроде цел. Но аж трясётся весь, и зубы, как в лихорадке, выбивают дробь. В голову полез мерзкий липкий страх. За мелкого он бы кому угодно ноги вырвал! — Слышь, говори уж! Кто? Что сделали? — Не меня. Тольку приняли. — Чушь не пори! Толяна? За что? — Этот гандон заяву написал, что Толька у него деньги спиздил. — Отчим? — О-он, с-сука! — мелкий зарыдал в голос. По факту Пётр Рыков Тольке с Севкой был никто. Так, сожитель их опустившейся ниже некуда матери. Подселился и пил соки, как паук какой-нибудь. Даже бабкин старый дом в деревне продал, хотя туда летом раньше ездили, вроде как на дачу, и с огорода худо-бедно кормились. А этот матери их наобещал, что уедут они к тёплому морю, купят домик и заживут припеваючи. Она, дура, и поверила. А Севка рассказывал, что подслушал как-то разговор — совсем другие у Петра планы были на эти деньги. Выжидал момента, чтобы свалить с концами. — Так, хорош сырость разводить. Толком скажи, Толян у него брал чего? — Бра-ал. Он сказал, это наши деньги. — Ваши, факт. Да только с хера ли полез? Знал же, чем кончится. — Он мне колледж оплатил. Чтоб я учился, и чтоб в армейку сразу не загребли. А этот сука… — Сколько? — Четыреста вроде. — Хуясе! — Семён аж присвистнул. — Он за весь курс заплатил, три года десять месяцев. Сказал, всё равно этот упырь все зажмёт. Сём, Тольку теперь посадят, да? — Не ссы, мелкий, прорвёмся. Есть одна идейка, — он хлопнул Севку по худенькому плечу. Вроде уже шестнадцать, а всё как птенец-недокормыш. Хотя чего ж удивительного, не каждый день и ужинал. Если б не Толька, так и вовсе б куда-нибудь в детдом отдали. Лишний же рот! — Вытащим Толяна. А сегодня у меня переночуешь, лады? Тольку выпустили на третий день. Рыков забрал заявление. Более того, свинтил, наконец, в свои светлые ебеня, прихватив деньги и нехитрые материны украшения. Да и хер бы с ним, скатертью дорожка. Ольга Иванна порыдает, конечно, а там, глядишь, и забудет. Хоть синяки заживут. — Вот никак я, Сём, в толк не возьму, чего он заяву-то забрал. С него б сталось, меня напоследок упечь на гособеспечение, — Толян сидел, откинувшись на стенку, глядел вдаль, на другую сторону оврага, где по кустам привычно шарились бездомные псы. — Да хуй знает, что у него в башке. Свалил, и слава богу. Всем легче. — Это да. Слышь, а ты фордик-то тот когда забираешь? Я уже нашёл, где ему крыло приличное достать и бампер. Всё равно ж потом красить будем. — Да отказался я. Там мужик один посмотрел, ржавый он насквозь. — А вроде норм был. И по деньгам не выше крыш. Ты ж хотел его? — Перехотел. Лучше подкоплю, потом поприличнее возьму. А пока пешочком — оно полезнее, — Семён сладко потянулся. Подумаешь, без машины. Зато над Толяном больше не висит перспектива залететь на пару-тройку лет туда, откуда нормальным уже не выйдешь. А так он вот, сидит. Рядом, такой до невозможности свой. — Слышь, Сём, может, на севера податься? Всё одно тут тухляк, а там, говорят, жильё дают. — Может, и подадимся. Вот только мелкого выучим, на ноги поставим, а там и решим. — А ты-то чё? У тебя и здесь всё кучеряво. И учишься вон, и работаешь. — А вдруг там ещё кучерявее, а я и не узнаю? Толька прикурил. Зажигалка высветила чуть кривоватый после многочисленных драк нос, шрам на нижней губе и родинку на верхней. Семён знал это лицо лучше своего. Мог представить в любой момент, стоило лишь закрыть глаза. И роднее его не было. Да разве ж мог он отпустить Тольку одного, да ещё хрен знает, куда? Если б в какой-то из всех этих галактик, что мерцали в тёмном небе, существовала возможность рассказать ему, что у Семёна на душе? Но страшно было даже представить себе такой разговор. Поэтому так оно лучше. Они как братья, братаны, Сёмыч и Толян. И ты, Толян, никогда не узнаешь, что можно всё отдать, лишь бы сидеть вот так рядом с тобой на старых покрышках, касаться плечом, курить одну на двоих последнюю сигарету, обнимая губами ещё влажный после тебя фильтр, смотреть украдкой в твои серые глаза, мечтая прижаться лбом, как в детстве, чтобы они слились в один. И пока ты не знаешь, можно дышать твоим запахом, обнимая по-пацански у подъезда, по ночам прижимать к себе твою случайно забытую футболку, раз уж самого тебя нельзя, и много ещё чего, о чём тебе лучше не догадываться. — Чего затих, Сём? — Смотри, Марс сегодня яркий какой! — Вон там, что ли? А прикинь, северное сияние увидеть? Охуенно, небось? — Ну, вот поедем и посмотрим. — Ага, замётано!