С миру по нитке

Дом производил гнетущее впечатление. Некогда натираемые до блеска паркетные полы рассохлись и ужасно скрипели, краска на стенах выгорела, а давно не протапливаемые комнаты, казалось, навечно впитали в себя холод и сырость. Он помнил это место полным жизни, хоть и весьма своеобразной, и где-то даже чопорной, но люстры сверкали, слепило глаза фамильное серебро, мягкие восточные ковры приглушали шаги, а из малой гостиной часто лились нежные звуки скрипки. Раньше потолки казались высокими, а окна громадными, теперь же все выглядело тесным, мрачным и каким-то заброшенным. Впрочем, ничего удивительного. Доставшийся в наследство дом был скорее обузой — его содержание ежегодно выливалось в кругленькую сумму. И вот, наконец, выискался какой-то нувориш, которому срочно понадобился исторический мэнор-хауз. Ну что ж, пусть наслаждается — самая ранняя часть постройки датировалась XVII веком, а основная, из традиционного красного кирпича, являла пример классической георгианской архитектуры. Достойное приобретение для ценителя с тугим кошельком. Джон Роберт, седьмой баронет Максвелл-Скотт Эбботсфордский, в последний раз прошёлся по пустым комнатам и остановился напротив окна, выходившего в запущенный теперь уже сад. Любимое место — когда-то здесь стоял уютный полосатый диван-канапе в стиле Бидермейер, на котором так здорово было читать в сырую погоду или просто бездумно смотреть, как дождь барабанит по кожистым листьям остролиста, вздрагивающим от тяжёлых капель. Диван давно продан, как и половина прочей обстановки, чтобы хоть как-то окупить расходы на содержание дома. Но вот украшавший стену над ним старый французский гобелен до сих пор оставался на своём месте. Именно его и приехал забрать владелец, прежде чем передать дом новому хозяину. Эта вещица, вероятно, тоже могла бы пойти с молотка за хорошие деньги даже на каком-нибудь уважаемом аукционе, но вот только ценна она была в ином смысле. Под сенью деревьев на фоне сжатого поля два мальчика играли с лохматой собакой. Джон снял со стены пыльный гобелен и слегка встряхнул. Это он, безусловно, зря! С его-то аллергией не стоило бы, зато краски сразу стали ярче. Сколько раз он смотрел на него и вспоминал дни, когда сам был в таком же нежном возрасте, и они с Эдвардом точно так же резвились в саду с пастушьей овчаркой, любимицей деда. Примерно тогда всё и началось. Эдвард Барлоу был младшим сыном фермера, арендовавшего часть их угодий. И поскольку других детей схожего возраста по близости не проживало, а родители были широких взглядов и не видели ничего предосудительного в общении наследника с этим мальчиком, всё свободное время они проводили вместе. Тем более, что в мэнор, где обитали тогда дед и бабушка Артнотт, его привозили разве что на Рождество, на Пасху и на два летних месяца, чтобы не болтался в городе. Вынужденный вести себя чинно при взрослых, Джон совершенно слетал с катушек, стоило ему выйти за пределы видимости. А уж Эдвард был готов подхватить любую шалость, только дай. Удивительно, что большинство их проказ оставались незамеченными, ну, или снисходительно были сочтены незначительными. Собственно такими они и были до тех пор, пока Джон не понабрался всякого в своей престижной закрытой школе-интернате, куда его чуть ли не с рождения записал самолично дедушка Максвелл-Скотт. Именно там Джон впервые узнал, что разные вещи, которые мальчишеское воображение, не особо вникая в детали, рисовало, как возможные исключительно с противоположным полом, легко и беззастенчиво проделывались его соучениками и без девушек, причем к обоюдному удовольствию. Именно там он впервые ощутил чужие руки в своих штанах и вкус члена на губах. И не сказать, что ему не понравилось. Правда, помимо чисто плотских удовольствий, никаких особых вибраций он не чувствовал, как и такой не стоящей внимания ерунды вроде неловкости, стыда или, тем паче, мук совести. К шестнадцати годам он научился виртуозно сосать, целовался получше многих и освоил несколько интересных трюков при парной дрочке. Это делало его популярным в узком кругу заинтересованных лиц, несмотря на не самую завидную внешность. Джон Роберт был конопат, немного лопоух, высок ростом и при этом сух, даже несколько костляв, а его нескладные руки-ноги вечно торчали из рукавов и штанин, словно он вырос из них ещё до того, как их купили. И вот в его семнадцатое лето, когда ещё прилично было оставить недоросля у тогда уже овдовевшей бабушки, с Джоном случилось то, что определило его жизнь на много лет вперёд. Он влюбился. Конечно, он знал Эдварда Барлоу много лет. И никогда не видел в нём ничего, кроме приятеля для беспечных забав. Но то ли тот так изменился за прошедший год, то ли просто настала пора, и когда Джон встретил его, гарцующим на лошади посреди поля, сердце ухнуло в пропасть. Все сказочные рыцари и смелые разбойники, о которых вместе читали в детских книжках, собрались в один образ. Стройный и гибкий, в простой полотняной рубахе, с копной темных кудрявых, слишком сильно отросших волос, он был так прекрасен, что Джон напрочь потерял дар речи. Где были его глаза?! Как он мог раньше не замечать? Конечно, они снова общались, но Эдвард должен был помогать отцу и братьям, и далеко не всегда удавалось выкроить время для праздного времяпрепровождения. Впрочем, традиционные конные прогулки и рыбалка, позволявшие укрыться от посторонних глаз, были их законным досугом. Джон тихо сходил с ума от желания хотя бы прикоснуться. Крепкие натруженные руки приятеля казались недосягаемой целью, хотя столько раз они боролись, катаясь в траве, сплетаясь ногами и наваливаясь друг на друга всем телом. А теперь вдруг просто дотронуться стало невозможным и таким желанным! Как-то они сидели с удочками на мостках, внизу гибкими змеями трепетали в речной глубине изумрудные водоросли, и Джон любовался, как течение образовывало небольшие бурунчики вокруг светлых ступней приятеля. В листве склонившейся над ними ивы возились какие-то пичуги. Колышащиеся тени отбрасывали таинственные блики на сосредоточенное лицо, которое казалось достойным кисти Гейнсборо, и от избытка чувств Джон решился. Он робко коснулся пальцами лежащей на выбеленных дождями и солнцем досках руки. Щекотная дрожь пронзила его до самого позвоночника. Ещё никогда он так не волновался! Не встретив сопротивления, он двинулся дальше и, осмелев, накрыл ладонь Эдварда своею. Минуту-другую они сидели молча. Сердце колотилось так, что было удивительно, что стук его не распугал птиц и рыбу на милю вокруг. А затем Эдвард медленно-медленно повернул голову и поднял свои изумительно яркие голубые глаза, в которых стоял немой вопрос. Разве можно было в тот миг найти слова? Они бы всё испортили. И эту тишину, нарушаемую лишь птичьими голосами и плеском воды, и особую интимную атмосферу, создаваемую полумраком скрывающих их ветвей. Поэтому Джон сделал то единственно уместное, что сказало за него всё. Он поцеловал Эдварда со всей возможной нежностью, на какую было способно его мальчишеское сердце. Тот продолжал сидеть неподвижно, не отвечая и не отстраняясь, но почему-то стало понятно, что он не возражает. А ещё спустя мгновение губы его шевельнулись. С этой минуты изменилось всё. Они уже не были юношами-соседями, которые проводят время вместе скорее от скуки. Они превратились в алчущих хищников, жадных до тел друг друга, чему способствовали приобретённые Джоном умения, которые он щедро демонстрировал своему любовнику. Их тайными прибежищами стали и укромные уголки тенистого парка, и сарай для садового инструмента, и даже конюшня. Те действия, что раньше выполнялись чисто механически для достижения плотских радостей, теперь обрели новый смысл. Касаться тела того, кто занимал все его мысли, казалось Джону наивысшим наслаждением. Он ублажал Эдварда всеми известными ему на тот момент способами, а тот не отставал, учась на ходу, а в чём-то даже превосходя своего наставника. Их члены, натёртые чуть не до мозолей, уже начали саднить, ровно сидеть за ужином тоже получалось не всегда, и порой приходилось довольствоваться только поцелуями, хотя и распухшие губы выдавали их с головой, хорошо, что никто к ним особо не присматривался. Бабушка Артнотт была слаба глазами, семейство Барлоу куда больше волновал урожай ячменя и бобовых, а немногочисленная в те годы прислуга разве что шепталась по углам. Единственный, кто был в курсе происходящего — конюх Мэтью, немногословный и замкнутый настолько, что кое-кто считал его дурачком. Он раз застал их у коновязи, когда Джон цеплялся пальцами за склизкую от недавно пролившегося дождя поперечину и сладко постанывал, а Эдвард со всем энтузиазмом юности доказывал ему своё небезразличие, ухватив покрепче за бёдра. Оба вряд ли замечали происходящее вокруг, напрочь забыв о предосторожностях. Да вот только Мэтью за каким-то лядом понадобилось туда явиться. — Гляжу, малыш Барлоу, ты объездил молодого господина, — крякнул он. — Давай-ка отжарь его погорячее, да маслица не жалей! За сим он удалился так же тихо, как и подошёл. Надо отдать ему должное, трепаться он не стал, а вот к оброненной им фразе юные сладострастцы прислушались, что весьма благотворно сказалось и на самом процессе, и на состоянии их интимных органов. В поселковой аптеке уж точно слыхом не слыхивали про смазку, да если бы таковая и имелась в продаже, купить её значило бы практически рассказать всей деревне о своей личной жизни. Так что Джон сделал вылазку во владения кухарки, прихватив с собой серебряную фляжку дедушки Артнотта. С тех пор дело пошло воистину, как по маслу. Осень показалась катастрофой. Если младший Барлоу учился в школе неподалёку, то юному баронету предстояло снова уехать в другое графство. Переписка, конечно, могла служить связующей ниточкой, но что она такое по сравнению с жаркими объятиями и умопомрачительным сексом! Конечно же, джентльмены не плачут. Фермерам это тем более не по рангу. Но оба рыдали друг у друга на плече в последний вечер перед расставанием. И слёзы их были бы ещё горше, если бы они знали, что несколько ближайших лет они не увидятся. Следующей зимой умерла бабушка Артнотт, и мэнор-хауз опустел. Затем его сдавали в аренду, и Джон уже не мог приезжать. Фермерам договор не продлили, так как часть земли продали соседу, а у того имелись свои арендаторы, и семейство Барлоу покинуло угодья. После был университет, новая жизнь закружила студенческими хлопотами. Случились новые знакомства, и молодое тело находило утешение в других объятьях, но ни одни из них не были столь упоительны и прекрасны, как те, которые невозможно забыть никогда.

***

Работа в банке приносила неплохой доход, старые связи отца и деда, как и новые, обретённые за годы учёбы в Кембридже, позволяли вести дела без убытков. Личная жизнь какая-никакая тоже имелась. Но всё для Джона Роберта казалось каким-то пресным, как треска под молочным соусом. Ни о какой семейной жизни речь, конечно, не шла, хотя техническая возможность имелась. И так бы текли его дни как серые воды реки, рассекающей надвое столицу Соединённого королевства, если бы не одно малозначительное с виду событие. По традиции сотрудники банка на ланч заказывали сэндвичи в ближайших кафе, чей основной бизнес как раз и строился на обеспечении пропитанием офисного планктона в трудовые будни. Разносили заказы обычно курьеры, часть из которых явно уходила корнями в колониальное прошлое. Но случай распорядился так, что именно в тот день, когда один из разносчиков не вышел на работу, и доставкой заказов пришлось заняться одному из совладельцев кафе, Джон Роберт Максвелл-Скотт задержался в переговорной по какому-то неотложному делу. Он уже направлялся к лифтам, чтобы подняться в свой кабинет, располагавшийся этажом выше, как буквально нос к носу столкнулся с молодым мужчиной в форменной куртке с логотипом сэндвичной. Этот внимательный взгляд прозрачно-голубых глаз под кустистыми чёрными бровями было невозможно спутать ни с каким другим. Пусть прошло уже немало лет, но Джон до сих пор видел его во сне и после неизменно просыпался на влажных простынях. — Эдди? — только и мог он вымолвить, застыв в холле наподобие статуи, украшавшей вход в их офис. — Доброго дня, сэр! — приветствовал его разносчик с вежливой прохладной улыбкой. — Это же я, Джо! Ну помнишь, Станден Мэнор? — обычно твёрдый голос Максвелл-Скотта трепетал, как флаг на башне Виктория в ветреный день. — Прошу прощения, — термосумка шлёпнулась на пол. Двое мужчин уставились друг на друга, будто играли в гляделки. Узнавание наступило не сразу — картинка проявлялась постепенно, словно утренний туман поднимался над лугами в лучах восходящего солнца. Те же веснушки, но куда бледнее, чуть оттопыренные уши маскирует стильная стрижка, а неуклюжие конечности обросли мышцами и прикрыты дорогим костюмом. Гибкое мускулистое тело второго хоть и осталось таковым, но увеличилось на пару размеров — плечи стали шире, щёки покрывала модная щетина, и лишь выражение глаз было прежним. А внутри этих взрослых мужчин всё еще жили те самые Эдди и Джо, наивные и чистые, невзирая на все те шалости, которым они отдавались со всем жаром подростковой любви. Раздачей сэндвичей пришлось заниматься секретарю, потому что ни банкир, ни совладелец кафе не видели никого вокруг себя. Все дела, как срочные, так и не очень, были отложены. Весь мир вполне мог подождать, ведь они ждали почти десять лет. И вот теперь Джон стоит у выходящего в сад окна и держит в руках старинный пыльный гобелен с изображением двух мальчиков. Надо отдать его в профессиональную чистку, а после он займёт место над кроватью в спальне в небольшой, но уютной квартире в Южном Кенсингтоне, где есть место и для двух других, пусть уже подросших мальчишек и крупной лохматой собаки. А вон, кстати, и она! Несётся с лаем по заросшей сорняками лужайке, а за ней следом идёт хозяин. Щеки разрумянились от прогулки, а глаза сияют, как небо над Корнуолом в ясный день. Старый мэнор-хауз хранит много воспоминаний, но те деньги, что выручены за него, пойдут на новый ресторан, где будет подаваться экологически чистая еда, приготовленная из продуктов, выращенных фермерами Барлоу. Молодой шеф-повар сможет баловать своими простыми, но до невозможности вкусными блюдами пресыщенную лондонскую публику. А вот другие его таланты, многие из которых были заложены в окрестностях мэнор-хауса, останутся секретом для всех кроме долговязого управляющего банком, чьи рыжие веснушки рассыпаны по всему телу и требуют ежедневного тщательного пересчёта.