Абсолютно правильные мы

♪ Leonard Cohen — Nevermind

      В кабинете тихо играет радио. Из колонок льется что-то про любовь и Новый год. За окном искрится зимняя рождественская Москва: несутся сверкающие в фонарях иномарки, спешат с работы уставшие прохожие, а блестки снега покрывают их пуховики, пальто и шубы. На рабочем столе — письма, конвертики, коробки с подарками, папка с документами. Свет от монитора компьютера слабо освещает пространство. В почте еще пять непрочитанных. Надо разобрать входящие до конца. Сегодня ему тридцать. Сегодня — подарки, слова, внимание — все ему одному. И именно поэтому сегодня Виктор вымотался, как черт. Бывшие коллеги, бывшие воспитанники, настоящие коллеги и ученики секций, их родители, городской комитет спорта, курьеры — отвлекали весь день. И только после окончания секций долгожданное спокойствие дает возможность поработать. Кристальная тишина кабинета, нарушаемая звуками мелодии. Как он собирался в этот день заехать еще и к Кулемину, и к Савченко, и поужинать с Леной? Самонадеянно, Степнов. Но если поездки можно отложить до выходного, то вечер с Леной хотелось бы оставить для них двоих. Не то, чтобы он сильно нуждался в праздничном ужине, но у Лены глаза горели, когда она просила его после работы не ехать домой. Выпытывала весь месяц, что он хочет. Потом, видимо, придумала что-то. Он не замечает, что от мыслей о ней легко улыбается. Это новая привычка. Думать о Лене и улыбаться. Телефон вибрирует. «Я еду, скоро буду. Не уходи только». Куда я теперь уйду от тебя? Быстро набирает ответ. «У меня есть 15 минут?» «Да, даже 20. Жду в спортзале в 20:00. Не опаздывайте, Виктор Михайлович!» Он только усмехается с ее попыток копировать его манеру общения. Двадцать минут — это чудесно. Степнов сегодня вел вечернюю тренировку по общей физподготовке у юниоров. И решил позаниматься с ними сам: не хотелось терять форму. А теперь, чтобы там Лена не придумала, вряд ли она обрадуется, застав его в послетренировочном виде. Растрепанные волосы, все ещё влажная футболка, раскрасневшиеся щеки. И этот запах — не ее любимого парфюма, а пота. Ладно, черт с этой почтой. Три письма — не смертельно же. Засрали все своими поздравлениями и спамом. Он выключает компьютер. Достает из шкафа полотенце, обычную черную рубашку и брюки и направляется в мужской душ. Коридор. Поворот налево. Ему так нравится быть в клубе поздними вечерами одному. Чувствовать. Осязать детскую мечту в реальности. Воплощенную. Раздевалка для мальчиков. Оставляет чистую одежду на скамейке. Раздевается, бросая тренировочные вещи на пол. Закидывает полотенце на плечо. Странно. Сегодня ему тридцать. Но он не чувствует никаких изменений. Что вчера, что сегодня — это все еще он. Лена об этом говорила когда-то давно, лежа в ванне? Про ее возраст, школу и колледж? «И в школе, и в колледже. Это все равно я. Одинаковая». Босой идет по холодному кафелю. Пара шагов — заходит в первую кабинку. Поворот ручки — и струи горячей воды разбиваются миллиардом брызг об уставшие мышцы плеч. О затекшую шею и спину. Упирается ладонями в стену. Медленно наклоняет голову вправо. Влево. Сводит и разводит лопатки. Горячая вода творит чудеса с телом. Превращает его в подтаявшее мороженое. Виктор поднимает лицо и умывается. Смывает остатки липкого пота с волос, зарываясь в них пальцами. И время отходит на второй план. Остается только он, клубы пара в кабинке, жар горячего душа и растянувшиеся до неприличия минуты. Можно стоять тут весь вечер, но его ждут. Когда дышать становится трудно, а кожа слегка краснеет от воды, он опускает кран, перекрывая воду. Стоит еще пару секунд с закрытыми глазами, слушая тишину. Как хорошо. Если это тридцать — пусть они будут такими умиротворяющими все десятилетие. Хватает полотенце с крючка за занавеской. Мягкая ткань опоясывает бедра и легко касается коленей — вытираться полностью не хочется. Заворачивает край, закрепляя его. Резким движением кто-то дергает занавеску в сторону. Руки замирают на краю полотенца. — Двойка вам за опоздание, Виктор Михайлович! И сердце пропускает удар от ее вида.

***

      Лена делает шаг назад, давая ему возможность выйти. Давая возможность рассмотреть себя. Ноги словно приросли к полу. Перед ним Кулёмина. Руку протяни — можно дать подзатыльник. Она в мужской раздевалке. Без привычного уже макияжа. С распущенными волосами. В красной смутно знакомой баскетбольной майке. Но явно не в его. В одной чертовой майке?! Ткань подчеркивает грудь, облепляя. Слишком тесно. На ногах — ничего. Голые. Кажется, из них двоих он выглядит более одетым, чем она. Степнов трет ладонями по лицу, собирая с кожи оставшиеся капли воды. Снова смотрит на нее. Складывает руки на груди. — Как ты тут оказалась в таком виде? Скажи, что ты хотя бы в белье, Кулёмина. Но это вряд ли. Вид ее груди и едва заметных сосков под тонкой тканью действуют на него, как чертов афродизиак. Красная тряпка для быка. — Охранник пропустил. В зале переоделась, ждала вас, ждала, а урока нет и нет, — она жмет плечами и улыбается. Отворачивается и идет к противоположной стене, демонстрируя чертовы ноги. И майку. «Кулёмина». И семёрка на всю спину. Он даже не может сказать точно, от чего сглатывает застрявшую комом в горле слюну — от ее старой баскетбольной формы или от того, что она едва прикрывает ягодицы. «Переоделась в спортзале». Твою мать, Лена! Видимо, мозг только что переварил ее слова. — ТЫ ШЛА ТАК ПО КОРИДОРУ?! Вся расслабленность улетучилась. На ее место приходит злость. Не просто приходит — Лена мастерски умеет вызывать ее, как по щелчку пальцев. Что за девчонка! — Ну да. Тут же никого, кроме тебя и охранника, — Лена опирается спиной о стену, подкладывая ладони назад. Под ягодицы. — Там камеры, Лена! Ничего. Доступ к записям только у него. Но ведь когда она переодевалась или шла по коридору — охранник мог?.. Мог. — Где? Жевали на скулах сводит от ревности. — Во всех залах. И в коридорах. Мы поставили видеонаблюдение на той неделе. Спокойно. Дыши, Степнов. Она не знала. А охранник никогда не увидит повторения. Помни: доступ к хранилищу данных только у тебя. Лена же выглядит смущенной недолго. И это не совсем уж смущение. Скорее задумчивость. — А тут их нет? Господи-боже. — Нет, конечно. В раздевалках. Туалетах. Душевых — запрещено, — чеканит, как из инструкции. Надо заменить охрану на кнопку вызова ЧОП и сигналку. Кажется, он видел парочку коммерческих предложений. — Отлично, — хитрая улыбка и ее шаг вперед заставляют его сделать шаг назад. Дурак, сейчас точно не время думать о работе. — Нет, Лен. Давай поедем домой? , — еще шаг. Вперед — ее. Назад — его. — А ты прямо вжился в роль, Степнов. Как в школе: давай подождём выпускной, Лена. Лена, нельзя… Лена, мы же в школе… — тихий голос отражается от кафельных стен, создавая его любимую мелодию. Противостоять ей всегда было сложно. — Лен, я сказал нет, — но что-то в его голосе заставляет Кулемину остановиться. Хвала небесам. — Так ты не притворяешься что ли? — удивление на лице такое искреннее. Конечно нет, Лена. Просто не хочу, чтобы тебя кто-то видел. Слышал. А тебя, поверь, будет слышно в этот вечер. — Ну, так даже интереснее, — и снова шаг. А ему некуда отступать — сзади только мокрая стена. Черт. Сам себя загнал в клетку. Ей остается шага два-три до него. Под ее взглядом тело снова наливается напряжением — но совсем не как после тренировки. Другим. До тяжести в животе горячим и густым. До пульсирующей у виска вены. Это напряжение, как гончая, гонит кровь к члену. Выгоняет ревность нахрен, заменяя её жгучим хочу. Она замечает. Конечно, замечает. «У меня на тебя и во сне стоит», — это всегда было чистейшей правдой. А на нее такую… такую в которую он влюбился когда-то… Лена могла бы просто продолжать стоять у стены, он бы все равно ее захотел. Шаг. — Вы думали об этом в школе? — Нет, — Виктор едва не давится своей ложью. — Еще одна двойка за конспирацию, — она подходит совсем близко. Упирается руками в стенку за его спиной. «Поймала» — читается в искрящемся взгляде родных глаз. — Лена, — ну, что ему делать? Рука уже ложится на ее талию, резко притягивая к себе. К полотенцу на бедрах. К жару, требующему всегда только ее. Чувствуешь? Пять минут, твоя майка и все — вот он, каменный стояк. — Ну что «Лена»? — она шепчет тихо-тихо, глядя в глаза, — Борзова уже не зайдет. Ты здесь, как дома. И снова возвращается к «Вы». Скользит пальцами по еще мокрой груди и прессу, рассматривая ручейки, стекающие к краю полотенца. — Та-а-ак. На чем мы остановились? В школе… когда вы первый раз обратили на меня внимание, как на девушку? К чему эта игра? Он только что признал поражение и готов признавать еще тысячу раз. Можно уже к делу? Степнов отвечает не сразу, задумываясь. Руки в это время пробираются под майку, поглаживая ягодицы. Прижимая теснее к паху. — Не помню, — супер придумал. Но ощущение под пальцами теплой кожи, слегка влажной из-за осевшего на ней пара, не дает соображать в нормальном режиме. Руки путешествуют по её пояснице и заднице, а мозг плывёт. — В десятом классе уже были сплетни… — к девичьим пальцам присоединяются губы. Лаская, Лена дарит поцелуи у челюсти. На шее. Немного отстраняется от его тела, вызывая выдох раздражения. Без её тепла полотенце больше не кажется мягким. Оно кажется лишним. — Нет. Нет, точно не в десятом. — Почему? — шепот прямо на ухо. — Ты окончательно с катушек слетела? — снова резко прижать ее к себе. Притянуть одним движением, схватив за бедро. Податься навстречу. И навалиться вперед — зажимая теперь Лену между собой и стеной сбоку. Его гнев на нее иногда похож на вспышки. Которые Лена научилась тушить так же быстро, как воспламенять. Она не сопротивляется. Обнимает за шею, поднимаясь на носочки. — Ладно, пусть будет одиннадцатый. Не переживайте, Виктор Михайлович, никто вас ни в чем не обвиняет. Мне просто интересно. Между ними — два куска ткани. Его уже влажное от воды на коже полотенце и ее майка. Он пытается отвечать на вопросы. — В 11… не знаю… после концерта наверное… — быстро разворачивает ее спиной к себе. Пальцами ведет по позвонкам, скрытым красной тканью — от шеи вниз. К ямочкам над ягодицами. По заднице тебе бы надавать за выходки и за то, что крутишь мной, как сопляком. Только вот тебе скорее всего понравится. Но кого он обманывает? Сам способен только на пару игривых шлепков. А ее пальцы медленно поднимают край майки наверх. К пояснице. Оголяя ту часть тела, которая не дает покоя весь вечер. Да, так однозначно лучше. — То есть на концерт вы приглашали просто ученицу? — Нет. Да… — я трахну тебя прямо сейчас, — я не … не знаю. Дергает полотенце с бедер. Вжимается в Лену всем телом. Опаляет острые плечи горячими поцелуями. Ответ… что она там хочет услышать… Вот блядство. Неужели? Уже тогда, Степнов? В начале 11 класса? Сам себе хотя бы признайся. Нежный голос врезается в заведенный до предела мозг, а ее ягодицы прижимаются к члену. — Помнишь, одиннадцатый класс… Соревнования по стритболу. Мы выигрываем. Если б я тогда пришла в тренерскую? — Это было бы неправильно, — он все еще отвечает, целуя ее шею. Перекидывает светлые волосы на левую сторону. Это чертовски правильно — одно скольжение между женских бедер. Даже не внутри. Между ее неплотно сжатых ног. Одной рукой он опирается на стену у ее головы. Второй — крепко обнимает Лену за талию. Ее стон. И снова вопрос. — Это было бы приятно, разве нет? Ты привел нас к победе, — с Кулёминой нельзя заниматься сексом медленно и неторопливо. Она научилась связно разговаривать в такие моменты. Даже несмотря на то, что ее спина прогибается под его движениями. Ягодицы подаются назад, а от каждого глубокого выдоха наверняка начинает кружиться голова. — Лен, это было б ужасно. И наглости у тебя было меньше тогда, — его рука с талии опускается к ягодицам. Сейчас… — Да что ты говоришь! — она резко разворачивается. Отталкивает его. — Ужасно, да? Ты бы смог отказаться? Впервые. У него брови тут же взлетают наверх. Что за игра? Она разве не сама добивалась того, что вот-вот должно было произойти? — Не слышу ответа, Виктор Михайлович. Он запутался. Что ты хочешь? Что задумала? Организм срочно требует ее. Пульсация от неудовлетворенного желания в животе. В мозгах. Скрученное напряжение, вырывающееся из горла шумным выдохом. Закрытые глаза. Он сжимает переносицу большим и указательным пальцами. В кабинке становится прохладно. — Лен, ты бегала от меня всю осень. «Не подходите», «Все закончилось». Ты была похожа на испуганного котенка. Ну, какая тренерская? Она никогда бы не решилась на такое. Не в семнадцать. А Лена… Лена помнит. И страх свой помнит от одного только его взгляда. И неловкость от слов. И тонну давящей на сердце неуверенности. Все помнит. Как же нелепо и смешно теперь. Все те переживания… время размыло их, как вода акварельную краску. Лена помнит. Но так блекло. — Представьте, что этого всего не было. Помните? «Нравишься ты мне, Кулемина»? Дыхание срывается. Щелчок — и теплая вода снова обрушивается на них двоих. — Вы мне тоже нравитесь. Очень-очень нравитесь. Простите, что не сказала сразу. Степнов открывает глаза. Рядом с его ногами намокает сброшенная на пол майка. Лена прямо перед ним. Рядом. С его. Ногами. На коленях.

***

      Струи воды скользят по лицу, оглаживая трепещущие веки. Прямой нос. Высокие скулы. Капли попадают на губы. Он дышит рвано, через рот. Капли попадают в сухое горло, но этого мало. Там, в глотке, такая пустыня. Несмотря на воду вокруг них. Он ее даже не чувствует. Не чувствует ни гранитный холод стен, ни жар душа, ни влагу воздуха — ничего. Биение собственного сердца — и то отошло на второй план. Только ее прекрасно очерченные губы, обхватывающие. Влажный язык, то скользящий по всей длине, то обводящий. Вырисовывающий круги на самых чувствительных точках. Надавливающий. Мягкая горячая щека. Он чувствует, когда Лена рукой слегка направляет его сама. Специально. Медленно. Старательно — будто разучивает новую стратегию поведения на площадке перед игрой. Гладкое скользкое нёбо, которого он касается изредка. Случайно проходясь нежной кожей головки. Его член у нее во рту. Ритмичные поступательные — когда бедра подаются навстречу ее порой неловко-неумелым движениям. И от этого еще более желанным. И все. Все, что он может чувствовать в эти минуты. Ее грудь, касающаяся его ноги. Его пальцы, путающиеся в мокрых волосах. — Лена… Сильнее. Я хочу тебя сильнее. Глубже.

***

      Ее возбуждает это едва ли не больше, чем его. Как минимум, точно также. Все мысли о том, что нужно было поговорить с Леркой, посмотреть пару порнушек, прочитать тупые статьи — вода всё смыла, стоило ей опуститься на колени. Его вкус заставил забыть все сомнения и страхи, а желание дарить любовь диктовало правила, как самый лучший учитель. Пальцами одной руки некрепко держится за его бедро. Вторая путешествует по ноге, торсу. Обхватывает член, когда ее губы его отпускают. Ласкает неспешно, не желая доводить до финиша быстро. Когда Лена мягко толкает его все же назад, к стене, чтоб Степнов мог опереться о нее, он случайно задевает рукой кран, выключая воду. И, кажется, так еще лучше — она не знает. Может судить только по его реакции. Когда вода перестает смывать прозрачную смазку, она чувствует горько-солоноватый вкус острее. Даёт ему возможность выбирать темп. От стен. Громко. Будто из самого нутра, вырывается звук. Полустон. Рычание. Утробно-пугающе-восхитительное. Все ли она делает так? Лена не знает. Но ей нравится. Ему нравится. Что может быть важнее? Она слегка сжимает губы, ускоряясь. — Лена… — охрипший голос скребет по его горлу. Будто у него сейчас температура под сорок и глотку дерет. Пальцы в ее волосах сжимаются. — …сильнее… Он толкается резче — так, что короткие ногти от неожиданности впиваются в мужское бедро. Самоконтроль испаряется, как пар в конце душевой. Тает в жаре ее рта и горла, как сливочный пломбир. Этоневозможноэточертвскиохуительно. Всего раз. На секунду — Степнов уверен — ей становится неприятно. Ей не может нравится так. И он просто не может… не может с ней… её вот так… Убирает руку от её головы. Зато Лена может — перехватывает запястье, останавливая. Отстраняется, только чтобы посмотреть прямо на него. В глаза. — Все хорошо, Вить, — на губах расцветает успокаивающая улыбка, — можешь… сильнее. Я приторможу, если ты… если что-то будет не так. Эта ее фраза. Она так уже говорила. В первый раз. — Обещаешь? Её молчаливая улыбка — лучший ответ. Его Лена. Ее рот. Ее тело. Ее голос. Ее любовь к нему. Степнов только надеется, что она правда остановит его. Если вдруг. Если. Растворяется в этом сумасшествии. Черт, просто… Теряется в ней. Тело не слушается … Леналеналена… девочка моя. Шум в голове. В ушах. Это его дыхание такое сбившееся? А она не останавливает. Ладонь сжимается в кулак в потемневших от воды волосах. Так, черт возьми, хочется это сделать… отпустить тяжелые мокрые пряди, скользнуть пальцами с затылка к челке — откидывая её от глаз — и к скуле. К углу челюсти. Слегка надавить. Открой рот шире, дорогая. Не бойся. Коснуться подушечкой большого пальца угла её губ. Блестящих, мягких, припухших. Таких, что крышу сносит. Таких, что он рвано выдыхает через рот. Дыхание и движения в нее сливаются в едином темпе. Стоны вибрируют в горле — он чувствует. Отдаются на нем дрожью. Ногти, оставляющие следы небольших царапин на ноге. Мышцы напрягаются. Чувствует-чувствует-чувствует. Она немного наклоняет голову назад. Глаза закрыты. Я сейчас закончу, Лена. Клянусь. Оргазм воплощается в хрипе, вырывающимся из глотки. В свободной руке, сжимающейся в кулак, саданувший по стене. В ярком, взрывающемся, уничтожающем мгновении — и тебя нет. Но он успевает. Выходит из её рта почти в тот момент, когда накрывает чернота. За доли секунды Степнов будто рождается заново.

***

      Они под душем. На полу валяются на сквозь мокрые красная майка и черное махровое полотенце. Витя стоит у стены, прижавшись к ней спиной. А она — к нему. Вода все течет и течет, смывая с её груди свидетельство успешного поздравления. Выходить не хочется. Он разминает ее шею и плечи, пока Лена приходит в себя. Она будто открыла в себе что-то новое. Только еще не поняла что, а сил анализировать нет. Зато есть силы сказать важное. Тихо-тихо. Чуть громче шумящей воды. — С Днем Рождения, Виктор Михайлович. Он лишь тихо смеется в её макушку. Запускает пальцы в волосы на затылке, чуть выше шеи, продолжая легкий массаж, от которого мурашки по коже. Но ведь еще не все. Пора переходить ко второй части. Не менее приятной. — Как на счет партии в баскетбол?