Абсолютно правильные мы

расскажи мне, как те, кому нечего сообщить, любят вечеринки, где много прессы все эти актрисы метрессы праздные мудотрясы жаловаться на стрессы, решать вопросы, наблюдать за тем, как твои кумиры обращаются в человеческую труху расскажи мне как на духу почему к красивым когда-то нам приросла презрительная гримаса почему мы куски бессонного злого мяса или лучше о тех, у мыса. Вот они сидят у самого моря в обнимку, ладони у них в песке, и они решают, кому идти руки мыть и спускаться вниз просить ножик у рыбаков, чтоб порезать дыню и ананас даже пахнут они — гвоздика или анис – совершенно не нами значительно лучше нас Вера Полозкова

***

      Спазмы в желудке выдавливают внутренности наверх. К глотке. К горлу. Крутит и крутит. Выворачивает. Тошнота мерзкая, гниющая. Прямо на корне языка. Тело дергается — губы сжимаются плотнее. Слезы от дурноты мешают разбирать ступеньки. Держись, Кулёмина. Надо дойти до туалета. Лена еле-еле поднимается по лестнице. Медленно, прижимаясь к бетонной стене. Собственная рука на животе сжимается, комкая майку, будто удерживает желудок на месте. Голова кружится. Неужели в ее бокале было что-то еще, кроме виски? Ранетки в туре не первый месяц. Да и это не первый тур. Все afterparty, все закрытые тусовки — уже давно привычное дело. Такая же работа, как концерты для подростков. Вечеринки, светская приторно-сахарная, до мерзости слащавая ночная жизнь — ее работа. И алковеселье — ее работа. Лена давно научилась пить и точно не могла опьянеть от пары бокалов стандартного для ее образа бунтарки-гитаристки напитка «Виски-кола». Туалеты в этом андеграундном, черт бы его побрал, клубе, на втором этаже. Не внизу, в бункере, а наверху. Только надо дойти. Ад? Нет. Повседневная жизнь. Грохот музыки бьет по вискам. Отзывается в черепной коробке болью. Девушка зажмуривается на последней ступени — кажется, сознание уплывает. Не здесь, пожалуйста, только не здесь. Надо дойти до кабинки и запереться там. Не здесь! Не при всей этой толпе… кого? Что-то с мозгом. Она здесь… с кем? Концерт. Последний в туре. Масштабный, грандиозный. Прямая трансляция и толпы фанатов со всей страны. «Олимпийский» дубль два. После — тусовка в «Ауре» для всех с приставкой ВИП. И там был полный состав группы. Позже — предложение поехать в место «поинтереснее». Кажется, Аня и Наташа не соглашаются, прикрываясь плохим самочувствием Прокопьевой. Женька с Нютой… где они? Что с ними? Им так же хреново? — Эй, помощь нужна? Выглядишь отстойно! — Лена не может в темноте рассмотреть, кто к ней подходит. Или это из-за боли в затылке, отдающей по глазным яблокам изнутри? Кто-то касается липкими руками ее предплечья. На уровне животных инстинктов: она дергается. В туалет. В туалете будет безопаснее. Не отвечай. Иди! Лена не понимает и не слышит, но, вроде бы, незнакомец забивает. Проваливает. Метры до двери — кажется, она шла сюда всю жизнь. Какой-то дерьмовый финал. Слепящий. Яркий. Белоснежно-мертвенный свет заливает коридор с рядом кабинок. Лена молится только о том, чтоб зрение ее не подвело — это действительно женский туалет? Доползти, опираясь на двери закрытых кабинок, до той открытой, что выцепили воспалённые глаза. Дёрнуть дверь. Повернуть пластиковую ручку замка. И съехать вниз по стенке. Сидит на полу богом забытого клуба (а, может быть и в одном из самых популярных?). Ей плохо так, как никогда не было. Это не физическая боль после ринга. Это не алкогольное отравление после первого в жизни коньяка. Это не рвущие душу чувства от ссор. Это она. Сбывшаяся мечта о славе. Бесконечные концерты и толпы фанатов. Красивая жизнь молодой девчонки с обложки глянцевого журнала, которой завидуют все вокруг. Автографы и интервью, зависть, гонорары и подарки, зависть, месяцы разлуки с домом и круговорот отелей, зависть, собственные стилисты и все как в кино. В дешевой штампованной мелодраме, выдуманной под тщательно проанализированную и изученную целевую аудиторию. Это — самая популярная в стране молодежная рок-группа и самая любимая девочками-подростками бас-гитаристка. Ее рвет. Некому принести попить. Голова кружится. Кабинка, словно яркая картинка, размытая водой. Чьи-то голоса то громче, то тише. То вообще пропадают. Ее вырубает — а мысли о девочках. Лена сильная. Она смогла сбежать из бара. Женя, Женька. Надо позвонить. Шарит по карманам кожаной жилетки, ставшей частью выдуманного образа Лены-Ранетки. Нет мобильника. Дерьмо. Такое дерьмо, Кулемина! Неужели в куртке остался? Еще раз сташнивает. Джинсы проверить. Нет. По бокам пусто. Лена скатывается на один бок. Задний карман — Витя часто говорил, чтоб она не носила так телефоны. Сядет же на него. И прав оказался. Лена достает телефон — экран треснул. И хрен с ним. Так спать хочется. На экране — 00:03. Женя… ответит ли? Витя… он спит, наверное, дома. Гудки-гудки-гудки. — Лен? Что-то случилось? — его голос охрипший. Грубоватый. Разбудила. — Вить, — ох, а ее голос вообще пропал! Хуже, чем у курильщика со стажем в тридцать лет, — забери… Лена заходится кашлем. — Лена?! Лен, ты где? Просто скажи, где ты? Да, где? — После концерта в «Ауре» на Литейном… — Лен, я первым рейсом прилечу! Лететь часа полтора, но до утра… блин, билеты если… Витя-Витя. Сердце сжимается от его «прилечу». Еще бы — он так хорошо знает любимый Питер. Знает, где «Аура». Только вот они не в «Ауре». Лена его перебивает. — … из «Ауры»…куда-то… типа бункер… Давай, вспомни. Не засыпай. Помоги ему хоть чем-то! — Твою мать! — ругается. Конечно, ругается, — Лен, ты сможешь там до утра находиться? Ты цела? Ты одна? Кажется, его сонное состояние мигом прошло. А вот ее рубит с каждой минутой сильнее. — Все хорошо, — она шепчет тихо-тихо, ведь на большее голоса не хватает, — я закрылась в туалете. Я у девчонок тут уточню и напишу тебе. Только бы не вырубиться. Только бы не уснуть. Потерянно чувство времени. Они разговаривали только что или уже прошло больше часа?

***

      Так много мелких ссор в этот год. Сказка закончилась. Решать вопросы привычным для двоих методом больше не получалось. Да и секс не давал ответ на вопрос, как жить дальше. Что вообще должно быть в этом туманном «дальше»? А на разговоры не было ни сил, ни времени. Обоюдные упреки — по каким поводам? И не вспомнить. И все-таки он летит сюда. Летит к ней из Москвы по первому ночному звонку. А ведь они наговорили друг другу тонну мерзости пару дней назад. Поцапались по телефону, как кошка с собакой. Степнов просто не брал трубки. Она просто … да, приревновала. Переживала. Вдруг, пока Лена колесит по городам России и ближайшего зарубежья, нашлась новая Уткина? Новая Яночка? Новая Крис?! Вдруг появится кто-то, кто будет всегда рядом? У кого не подгорают стейки, кто не ест попкорн тоннами? Кто-то, кто сможет быть дома вечерами и смотреть киношки? Или выходить в парк на пробежку? Лена со школьных времен спорт забросила, всецело отдавшись музыке. Как танк на пролом шли девчонки — и вот, кажется, дошли. Что на нее нашло? Что заставило вспылить из-за пары пропущенных? Лена считала, что просто скучала. Но зависть к выдуманной женщине иссушивала и без того вытрепанные нервы. Тысячи девушек по всей стране завидовали ей — а она завидовала незнакомке из своих фантазий. Хроническая усталость невозможна в столь юном возрасте — так сказали в пиар-команде на просьбы девчонок перенести съёмки клипа в Екатеринбурге. Что заставляло нырять в пучину жизни, смердевшей дорогими парфюмами и алкоголем? Темной, как сцена, освещенная неоновыми софитами? В жизнь блестящую и пластиковую, под оберткой которой пустота? Лена считала, что контракты. Обязательства. Профессионализм. Её работа — быть девочкой из рок-группы, увлеченной тусовками. От мыслей, сонно-спутанных, явно вызванных чем-то одурманивающим, отвлекает светящийся экран телефона. «Сажусь в самолет. Прилечу, в Ауре узнаю, куда вы двинули». И прибью — не написал, но точно подумал. Что ж. Разговор давно ждал своего часа. Лена все еще сидит на полу. Опирается спиной об одну из стен. Подтянула колени к груди. Обнимает свои ноги. Холодно.

***

      Она решается выползти из кабинки, когда спазмы отпускают. В ногах слабость, икры ноют, спина каменная. К раковине наклоняется — в пояснице тянет. Умывается. Полоскает рот. Но вместо облегчения ее снова накрывает. И тошнит в раковину. Наверное, она умрет, если придется пережить все по второму кругу. Снова кабинка. Снова замок. Снова расплывающиеся картинки перед глазами и тошнота-тошнота-тошнота. Не надо было подниматься на ноги. И снова сумасшедшие Американские горки в животе, карусель мыслей в голове и раздирающе одиночество в полном посетителей клубе. Только бы не нашли и не сфоткали. Хотя. Шоу будет грандиозным. Как любят в этом мире. Эффект взорвавшейся бомбы — и либо ей доплатят за черный пиар, либо лишат гонорара за финальное выступление. Злая, горькая ухмылка опускает уголки губ вниз. Целевая аудитория, считываемый образ, упаковка, план продвижения и планы продаж. И почему Лена раньше, в трезвом состоянии, не замечала, что эти слова они используют и для товаров, и для людей?

***

— Лен, ты здесь? Это явь? Или дурман? Лена молчит. — Кулёмина? Дотянуться до замка на двери, не вставая. Щелчок. Секунда. — Господи, Лен… Да, дорогой. Видок, видимо, пиздец, раз даже ты дар речи потерял. А за три года ты успел многое увидеть. За последний год уж точно. Лена совершенно искренне. Абсолютно. Не понимает. Как. Но он пришел. Как и сто лет назад, нашел тот проклятый ринг. Но Лена еще в первое лето — лето после ее выпускного — поняла, как хорошо он знает северный город. Они же тут гуляли — будто в прошлой жизни. Тогда еще Лена заметила, что люди здесь куда отзывчивее и разговорчивее, чем в Москве. Ее отпустило, слава Богу. Но сопротивляться желанию закрыть глаза после бессонной ночи невозможно. Тело, измученное пытками, отравленное какой-то дрянью, прижатое к его груди — у Лены больше нет сил быть сильной. А Витя… это раньше он шептал «держись», «ты сильная», «ты боец». Сейчас молчит. Умыл в туалете, но скорее всего косметику смыть не смог. От туши ресницы склеенные, щеки чешутся от тонального крема, румян, бронзатора и чего-то еще, чем визажист пользовалась перед концертами. Странный фиксирующий макияж спрей, от которого кожа зудела. Степнов не нашел ее куртку. Надел на нее что-то теплое и мягкое. И вот теперь, в такси, баюкает, как ребёнка. Уже раннее утро. Темное, сырое. За окном моросит ледяной дождь. На улицах ни души. В машине тепло, но еще теплее у него под боком. Какая ирония! Насмешка судьбы над её старыми страхами. Ведь именно с ним всегда хотелось быть старше. Всегда болезненно-эмоционально Лена воспринимала именно его отношение к ней, как к ребенку. А теперь так хочется, чтоб это не заканчивалось. Заботы? Тебе хочется заботы, Кулемина? Да. И чего-то, чего она не понимает. Не может вычленить и разобрать на атомы это чувство из вороха других. Что-то такое, чего раньше никогда не хотелось. Не секса, а поцелуя в висок. Это все так странно. Обоюдной. Согревающей. Заботы. И? Обволакивающего. Теплого. Спокойного. Ее точно накачали.