Абсолютно правильные мы

♪ Полина Гагарина — Солнце взойдет

Скоро наше Солнце взойдёт

Ярким светом над облаками

Начиная новый полёт, мы станем для любви маяками

      В Приморском районе Питера, в одной из новостроек, кто-то сдает гостям города небольшую квартирку с видом на потрясающий Финский залив. Светлую, с огромными окнами, с кучей столовых приборов и хлопковым хрустящим постельным бельем. В этой квартире не страшен ни холод Балтийского моря, ни дожди, ни вечный туманы. Здесь тепло, пахнет свежемолотым кофе и гелем для душа. Здесь, в коридоре, брошена в одиночестве спортивная сумка с самыми необходимыми вещами. Здесь из душа выходит молодая девушка, укутанная в огромное махровое полотенце. Медленно бредет в кухню, осматривается, словно ищет кого-то. И не находит. — Вить? — Лена не знает, отчего шепчет. Ведь хочет позвать, но голос после финального концерта, полугодового плотного тура и проклятой ночи не слушается. Горло колит. Ей отвечает только тишина. Лена смутно помнит, что из клуба под утро они уезжали вдвоем. Потом, кажется, пришли сюда. А дальше ее вырубило. Уснула в одеже. Проснулась, по крайне мере, в футболке и трусах. Он стянул грязные шмотки и…? И лег спать? Ушел? Когда Лена открыла глаза, в кровати лежала она одна. В квартире была она одна. Сумка у порога — его сумка — доказывала, что Степнов был здесь. В ней их вещи. Лена уезжала с ним — она уверена в этом, как в самой себе. Хотя в самой себе она в последнее время не так уверена, как раньше. Вышел за едой, наверное — так решила, когда проснулась. Поэтому и пошла в душ — безумно хотелось смыть с себя остатки ночи. Вычистить. Отмылить и забыть. Но душ закончился — а она все еще одна. Лена достает из сумки чистую одежу и снова возвращается в ванную. Переодевается. Замирает перед зеркалом. Кто ты? Кто смотрит на нее в отражении? Кажется, в туре она немного набрала. Или это из-за адового сочетания алкоголя и контрацептивов тело отекло. От жизни в поездах, от ставших обязанностью вечеринок, от какой-то пластмассовой реальности, в которой она и не поняла, как и когда оказалась. От худющей, угловатой девчонки-сорванца не осталось и следа. Волосы отрасли до лопаток. Но даже челка не скрывает потухший, уставший взгляд. Боже. Ей словно не чуть больше двадцать. Ей будто чуть больше сорока. Она грустно улыбается отражению — Потрепало нас с тобой, да? — отражение подмигивает и отвечает улыбкой. Ну, хоть что-то не потеряла. Улыбка все еще та. Настоящая. Слышит, как открывается дверь в квартиру. Как тихо он ее закрывает и старается бесшумно раздеться. Видимо, думает, что Лена все еще спит. Да уж, Кулёмина. Точно мы с тобой его заслуживаем? Малолетка, таскающаяся в неадекватном состоянии по барам — то еще счастье. Отражение снова ей улыбается. И часто моргает.

***

      Степнов выглядит не таким замученным, как Лена, но едва ли лучше. Синяки под глазами стали уже хроническими, и она знает — это не от сорванного сна этой ночью. Синева гостем заглядывала полгода назад — сейчас уже живет под его глазами. Соперничает с голубизной. Скулы стали чуть острее. Движения резче. Хаотичнее, жестче. Словно вечно готов куда-то бежать. Поэтому сейчас Лена молча стоит у входа на кухню, наблюдая. Ведь впервые за многие месяцы, именно тут, на чужой кухне, в чужом городе, Витя не торопится. Тихо, медленно, почти в каком-то гипнотическом спокойствии наливает кипяток в кружки. Потрескивает на сковородке любимый омлет, разнося запах перца и каких-то специй. Он любит готовить. Ни ее дед, ни отец не умели творить с продуктами то, что умел Степнов. Жаль, последний год они ограничивались полуфабрикатами слишком часто. Слишком часто у обоих просто не было сил. Остатки свободных часов они предпочитали посвящать друг другу, забывая о самих себе и о том, что им самим нравится. Лена теперь вообще не знает, что ей нравится. Спорт ушел из жизни вместе с подростковым возрастом. Музыка, казавшаяся любимым хобби, переросла в маски-шоу. И шоу не может закончиться. Впереди — главный номер. Лена тихо выдыхает, понимая, что сказать надо. Она и так долго тянула. — Привет, — заходит на кухню и направляется к нему. Степнов разворачивается с двумя кружками, протягивает ей одну. — Привет, — смотрит, как Лена забирает из его рук горячий кофе. — Долго я отсыпалась? — Уже три, — он жмет плечами, — наверное, после того, что ты пережила, это не долго. Радует, что тело все еще способно быстро приходить в себя. Глоток согревает горло и растекается крепким теплом, обволакивающим пустой живот. — Надо поесть, Лен, — вот так просто. Он даже не задает вопросов. Словно на автомате, полуживой. Нет. Хватит. Им надо поговорить не только об Америке. Есть кое-что поважнее. — Вить, — она садится на стульчик у барной стойки, — надо… поговорить. — Сначала завтрак. И снова улыбка расцветает на губах. Это все еще он. И она. Просто запрятанные глубоко внутри.

***

      В квартире, в одной из многоэтажек на берегу Финского залива, на балконе стоят двое. Смотрят на дождь, застилающий потрясающий вид. Дождь, стеной отгораживающий их от красивой картинки, каплями стекающий по стеклу. — Я могу заставить тебя остаться, — Степнов смотрит прямо. Стоит, засунув руки в карманы спортивных штанов. Он прав. Может. Стоит ему сейчас надавить — Лена поддастся. — Эта поездка нужна нам обоим, — голову в бок поворачивает, смотрит на него снизу вверх, — Вить, это же… это Америка. Это запись альбома, это Бритни. Кто от такого отказывается? Это же мечта. — Тот, кому это не нужно? Вдруг это не мечта, а самовнушение? — Это какой-то идиот, — она отворачивается и тоже пялится на ручьи на окне. — Боишься быть идиоткой? — Так же, как и ты. Его вопрос она чувствует. Не занет, как это работает, но просто внутри словно ощущает его недоумение. Лена давно усвоила, что не все поддается логике. Не все можно объяснить, даже если сильно хочется. — Так не может продолжаться вечно. Чего ты добиваешься? Витя молчит. Играть в дурака он умеет на отлично. — Если к моему возвращению ты не окажешься в больнице с какой-нибудь дрянью типа истощения, сердца или срыва, я буду удивлена. — Я здоров, как бык, Кулёмина, — усмешка кривит любимые губы, но оба понимают, что это тоже маска. — Знаешь, я хотя бы понимаю, что кажется, Америка и Ранетки оказались не тем, чего мы все ждали. А ты упрямый, как осел. Признайся хотя бы себе. Иначе ты похеришь все — ты сам все разрушишь, если не остановишься. После завтроко-обеда снова хочется спать. Лена только на мгновение задумывается о том, что ведь никто ей не позвонил. Никто даже не побеспокоился? Степнов сказал, что и Женя, и Нютка из бара уехали — он звонил Женьке. Подробностей Лена не знает, так как на свои вопросы получила краткое «подумай о себе и приди в себя сначала», но девчонки видимо в курсе, что с ней все в порядке. В курсе же, да? Иначе бы ее телефон не молчал бы всю ночь и весь день. Лена уходит с балкона в спальню. Лена не видит, как он смотрит в след. Не знает мыслей. А ведь они такие простые. Такие понятные. Я боюсь все потерять, Лена. Невыносимо боюсь.

***

      К вечеру дождь прекращается. Совсем тихо, почти бесшумно плачет небо за окном, а в квартире тепло и теперь уже пахнет хрустящими круассанами с шоколадом и пышками, посыпанными сахарной пудрой. Этот город он любил, не в последнюю очередь, за потрясающую еду. Определенно, в Питере надо не пить, а есть — можно открыть для Кулёминой Америку. Ебучая ее Америка. Лена во сне забавно морщит нос. Степнов валяется рядом: лежит на спине, смотрит в потолок. Говорить ей или нет? Он ведь ездил к бывшим ученицам. Виделся с девчонками — и от увиденного мурашки по спине бегали. Что с ними стало? Абсолютное равнодушие, потухшие, уставшие. А ведь им всего по двадцать с небольшим. Витя был уверен, что они вот- вот закончат эту историю. Но Ленкина новость о записи альбома и Бритни его поразила. Ввела в ахуение, если быть точнее. Странно — разве так выглядят люди, чьи мечты сбылись? Может, он ошибся? Может, просто застал их уставшими? Может он всего лишь видит то, что хочет видеть так сильно? Даже самому себе стыдно признаться, но он так боялся, что из очередного турне она не вернется — не вернется к нему. Лена в двадцать стала кумиром миллионов детей и подростков. Лена добилась того, что многим в ее возрасте и не снилось. Лена, блин, до сих пор неслась по жизни, словно скорый поезд. Иногда он просто не понимал: почему она все еще с ним? В такие моменты Виктор вспоминал все признания, прошептанные под покровом сотен ночей, все слова, сказанные в смс и записках, оставлять которые друг другу стало их маленькой привычкой. Вспоминал ее сумасшедшие выходки и предложения, на которые, как он думал, он никогда бы не согласился. Но ей до сих пор невозможно сказать нет. Америка… может, Лена права? Может, им правда нужен этот перерыв? Это способ остановиться. У них ведь у двоих проблемы с торможением. Лена переворачивается на бок — лицом к нему. И прижимается. Столько ночей вместе — и только здесь, сейчас, он наконец-то знает, что делать дальше. Шаг первый. Отпустить ее. А потом — привязать к себе на всю жизнь. Он засыпает ближе к утру, думая, что потребовались всего сутки, чтобы решиться круто изменить жизнь. Наверное, так и должно быть — если момент правильный, если решение правильное, если ты нутром чуешь, что теперь все — правильно.

***

В начале апреля в аэропорту Москвы они прощаются на месяц.

***

«Кажется, меня тошнит от Опавших листьев и от бургеров» «Лен… ты же не б», — стирает. «Лен, ты не забыла про таб», — стирает. «От чего еще тошнит?» «Даю слово, Виктор Михайлович, только от еды и ранеточных песен. Вечеринок таких тут нет. А в основном сидим в студии и мотаемся по городам на разогреве в турне Бритни. С самой Бритни, кстати, так и не познакомились. К ней запрещено подходить» «Пиздец», — стирает. Вдох. Выдох. «Сделай тест, Лен». «Я уже знаю, что он покажет» Руки трясутся. Это нельзя назвать плохой новостью, но черт побери, немного не вовремя. Не сейчас. «Делала уже что ли?» «Ага» И молчит. А у него сейчас сердце остановится. Что «ага»? И?! «Кулемина. Ты — единственная причина, по которой я когда-нибудь окажусь в больнице. ЧТО ПОКАЗАЛ ТЕСТ?» «А ты меня не разлюбишь, если я буду бегать, как Светлана Михайловна?» Он читает сообщение три раза. Читает. И читает. «Вить. Ты там живой?» Нет, блять. Твоими стараниями. Нет, конечно, это все не смертельно. Ему не сопливые двадцать, ей не восемнадцать хотя бы. Но от Кулеминой он ждал как минимум истерики в такой ситуации. «Вить! Бургеры, слышишь! В моем животе только бургеры! Тест показал — у вас будет Биг Мак. Я собираюсь начать бегать дома. Но боюсь, школьный темп не вернуть. Хотя ты с твоей занятостью вряд ли будешь бегать со мной» Телефон летит через весь кабинет. Приземляется, слава богу, на диван у стены. Ну, он так и планировал. Так и целился. Откидывается на стуле. Смотрит в потолок. Даже не понимает, что чувствует. Можно испытывать одновременно радость и сожаление? Горькую радость? Сладкое сожаление? Какое еще сожаление, Вить? У тебя вообще-то шаг два по плану. А то, что сейчас чуть не произошло — это пятый-шестой пункт. Поднимается. Идет к телефону. «Я теперь не тренер. Кажется, Полина Андреевна была рада больше, чем я сам, когда говорил о расширении состава и своем прекращении тренерской карьеры» «Может потому что она главбух, на которую ты спихивал еще и управление? Мы с Полиной уже и не верили, что ты решишься. Скучаешь по тренировкам?» «По тебе скучаю» «Две недели. Я тут подумала. После мы скорее всего… даже не знаю, как сказать. Аня беременна. Мы кажется все. Я не хочу в Москву сразу. Дед и родители поймут. И может ты сможешь… короче. Встретишь в Питере?» «С удовольствием. Посмотрим, что можно сделать с твой формой». «Я знаю вид тренировок, в которых ты хорош» «Я хорош во всех видах спорта» «Можешь заняться спортом прямо сейчас ;)» Еще пару сообщений с вложением Степнов решает не открывать здесь, в кабинете. Это у Лены уже ночь. А у него рабочий день. Стояк на встрече с ректором и деканом физкультурного факультета ВУЗа, с которым они собираются выстроить партнерские отношения, явно задаст не деловой тон встрече. До вечера, Лен. До встречи.