Мудрость обнимающая лотос

      Гроза медленно наползала с горизонта. Ее было не остановить, как не отвести последний удар, что направляет само Небо. Осталась последняя фишка, последний щелчок веера. Последний шелест рукавов. Последний шаг. Последняя нота флейты. Последняя искра Цзыдянь. Последний блик погребального пламени на белом нефрите. И остался его последний ход, последняя партия нашего Верховного Заклинателя. Партия отчаянная, тонкая и сложная. Как же мне теперь не отметить ваших заслуг, господин Цзинь? Столько лет вы стояли с нами лицом к лицу, давали нам достойный отпор.Столько лет вы смотрели на нас со своего возвышения – бесконечно-одинокий и вместе с тем бесконечно-величественный. У нас с вами был шанс на примирение – дважды. У меня и у вас – был шанс отступить. Годы никого не оставляют неизменным, как не оставались и мы с вами глухими ко всем обстоятельствам. Как вы справедливо увещевали меня о том, что я не даю вашей природе проявиться. Я вняла вашему совету, я отступила, позволила вам проявить себя. И что вы принесли нам? Власть – единственное, что вы умели любить в этой жизни, господин Цзинь. И как жаль, что она осталась к вам безответной. Но такова уж судьба дочери Фэн – провожать Верховных Заклинателей клана Цзинь в последний путь. Молчание и предвкушение – этим стал Мир вокруг нас. Этим стали и мы... *** Я издалека услышала его шаги и подавила улыбку, сделала вид, что ничего не замечаю. К поступи А-Лина присоединилась еще одна. – А-Инь, – прошептала я и вслушивалась в пространство в поиске третьего нашего ребенка. А-Шэнь находился неподалеку, в библиотеке. Ветер донес до меня шуршание свитков под его пальцами и то, как мой сын настороженно поднял голову, едва порыв Ветра принес вечернюю свежесть в его уединение. – Матушка? – спросил он, приподнимаясь на своем месте. Я пошевелила пальцами, словно крутила в руке монетку, и теплый порыв послушной стихии тут же ласково потрепал по щеке моего младшенького. “Он... он отзывается на Ветер”, – я сглотнула и улыбнулась, закусила губу, давя внутри волну надежды. Он не просто знал, он почувствовал меня в этом порыве. Из груди вырвался судорожный всхлип, я готова была смеяться и плакать одновременно. – Цзян не останутся без Фэн, – пробормотала я, утирая непрошенную слезу, и тут же вслушивалась в пространство за моей спиной. Уединенная беседка в южной части Пристани – разве может быть место лучше для грядущего? Позади меня наш дом, передо мной, сколько видно глазу, озеро с раскрытыми еще в этот час совершенными цветами. И небо – такое чистое, такое бесконечное, как и озерная гладь, отражающая его в себе. И в этом отражении лотосы плыли по небосводу, окруженные редкими облачками, как вуалью, в трепетных объятьях Ветра. Мелькнувший в отдалении белоснежный журавль, и, кажется, в клюве он нес к самому горизонту сорванный лотос. Нес, чтобы увенчать в этот час чело моего Великого Предка драгоценным символом. Моим символом… Это зрелище рвало мне душу надвое, и против воли я все же обернулась на заросли тростника, устремляясь одним осколком туда, дальше по тропкам, через сады, пристани, через открытые галереи и мостики, через ристалища и коридоры поместья. Туда, к нему… К нему одному, моему господину Лотосов, моему прекрасному, грозному Владетелю трех ядов. К моему главе Цзян, моему бесконечно-преданному мужу. Саньду Шеншоу. Цзян Ваньинь. Цзян Чэн. А-Чэн. Фуцзюнь. Воздуха не хватило в груди, дрожащей ладонью я схватила сама себя за горло, ногти впились в кожу, грозя пустить мне кровь. Но в этот момент я не задумывалась над этим, жадно ловила воздух ртом. Краем гаснущего в волнах боли и тоски сознания я уловила, что А-Лин и А-Инь были еще далеко: у их тетушки и матери еще оставалось время для своей собственной тоски. Лотосы… куда бы я ни взглянула, были лишь лотосы. Ветер, оставшись без приказов своей хозяйки, сам кружился между ними, ласково качал их. И цветы подавались на его касания, словно тянулись следом. Лотос – первый его подарок мне. Подарок, на который он решился сам, испуганный, выступивший из-за фигуры отца. Страх был на его лице, страх и вина, когда он протягивал мне еще мокрый от влаги цветок под одобрительное, тихое восклицание Цзян Фенмяня. Взгляд его больших глаз скользил от моего лица к лицу А-Сяня, выдавая А-Чэна с головой. В тот миг ему было стыдно за те слова, что он наговорил мне за завтраком, сорвав на мне остатки обиды за своих изгнанных собак. А увидев меня рядом с А-Сянем, нас, еще держащих в руках остатки лепешки, разделенной надвое, он вздрогнул, словно его ударили. Потерянный, ошеломленный одной мыслью, что может остаться один… Что разом может потерять и только обретенного друга, и меня. Испуг сменился ревностью, столь жгучей, что на протяжении долгих лет не сразу было понятно, кого наш дорогой А-Чэн ревнует. Понимание пришло позже, на веселом приеме с последующей охотой, за считанные недели до нашего отбытия в Гусу Лань на обучение. Лотос был на мне, искусная вышивка украшала мою грудь, когда я в одеяниях ученицы вошла в банкетную залу следом за госпожой Юй. Мы с А-Ли держались в стороне в двух шагах от нашей наставницы и матушки, прикрывали лицо своими хушанями,* едва слышно перешептывались. Гости поприветствовали хозяйку дома и двух ее спутниц, я отвела взгляд от А-Ли лишь для того, чтобы замереть. Я бы споткнулась, запуталась бы в своем подоле, наступила бы на подол госпоже Юй, вызвала бы не просто поругание – ее ярость, но сестрица ловко подхватила меня за локоть. Мне ничего не надо было говорить А-Ли, шицзе все поняла без слов, проследив за направлением моего взгляда. Наша возня осталась незаметной для госпожи Юй, Небо явило ко мне свою милость. Я запнулась, потому что увидела его, высокого, в парадных одеяниях с драгоценным серебром в волосах. Он поднялся со своего места, справа от стола отца, и прежде чем приветственно склониться перед своей матерью, замер. Я смотрела на него из-за плотной расписной ткани, и румянец растекался по моему лицу. А-Чэн глядел в ответ – лицо его стало пунцовым, глаза огромными. Я позволила себе на краткий миг отвести хушань от своего лица, чтобы он оценил всю красоту легкого макияжа, и тут же, повинуясь порыву, снова скрыла свое лицо за веером. Лишь глаза вспыхнули поверх отороченного широкой лентой края. А-Чэн впервые видел меня в женской ипостаси и в эти мгновения даже не скрывал своего потрясения и восхищения. Мгновения, которые нам показались вечностью. Лотос красовался в моих волосах, в моем мужском пучке, изогнутой позолоченной шпилькой, когда я с мечом в руке шла в бой против заклинателей Вэнь. Лотос обагрялся кровью, черной и красной, когда я, не щадя себя, врывалась в ровный строй наших врагов, оставляя вверенный мне десяток далеко позади. Лотос был со мной, когда я шагнула во Тьму, под мелодию Чэнцинь, в которую для меня едва уловимым напевом заплетался звон колокольчика Цзян. Он смотрел на меня не отрываясь, и его взгляд проникал сквозь плотный барьер черного тумана, разрезал, как меч тонкий лепесток сливы. И лотос на красном гребне был спрятан в моих волосах, когда я томилась в заключении темницы Цзинь… Я не отрываясь смотрела на озеро перед собой, сжимала себя за горло, пытаясь прервать спазм от страшной боли внутри меня. Быть рядом с А-Чэном, ладонь в ладонь, сердце в сердце – единственная моя мечта, единственное, что я, оставив все свои титулы, сняв с плеч все роскошные тяжелые одеяния, хотела всегда. По-настоящему, с такой жаждой, с таким голодом, что противостоять ему было невозможно. С дрожью, со стоном я наконец глубоко вздохнула, отняла дрожащую ладонь от шеи, и взгляд мой упал в сторону Луаньцзань. Я знала, что толкнуло меня вслед за Вэй Усянем, не только любовь сестры к брату, не только жажда свободы и равенства. Право называть черное черным, а белое белым. Война и победа, как всегда и бывает, оставила после себя хаос, а знание, переданное мне с кровью предков, упорно шептало: на месте одного свергнутого тирана всегда прорастает другой. Правило вечное, как горы и долины. Как Небо, что раскинулось над нами. Прежде нас был целый клан, нас – судей, что всегда выбирали сторону справедливости, советников, что никогда не отказывали в наставлении, не делая разницы между заклинателями. Тех, кто управлял Ветром, поднимал бурю. Бурю, что приносила с собой семена. Семена, которые каждый из Великих кланов заботливо сажал в землю, удабривал грядущий урожай своими добродетелями. Перемены – страшное оружие клана Фэн, основа нашей силы. Они приходят, не спрашивая ни у кого разрешения, они приходят, чтобы нарушить привычный порядок вещей. И рушится мир, и горят старые остовы в очистительном огне, пеплом удобряют почву для нового урожая. Это то, что видится всем и всегда, но лишь на первый взгляд. Все как и всегда решает лишь точка зрения, ведь есть разница: смотреть на скалу у подножья и взирать на мир с вершины. Фэн управляли не только переменами – обновлением. Наш Ветер приносил свежесть в умы заклинателей, позволял родиться новому. Любая постройка нуждается в поддержании себя: прогнившие стропила заменяют новыми, меняют черепицу на крыше, перестилают полы, заменяют драпировки… Вечной может быть суть, самосовершенствование. Форма же должна быть изменчивой, оттого мудрецы всегда советовали искать ее отсутствие. Тот Ветер Перемен был пронизан вонью Темного Железа. Этим словам главы кланов внимали бы раскрыв рты, говори их мужчина, глава Фэн… Но перед ними все эти годы была женщина. Женщина, у которой оставался лишь путь поступков, свершений. Женщина, с которой спрос жестче, чем спрашивают мужчины друг с друга: ведь если уж разбивать вдребезги “статус женщины – скромный”, так покажи, чего ты стоишь! И это было справедливо. Никто не займет свое положение без усилий, нельзя добиться славы и признания, не подкрепляя слова делами. Прежде чем приказывать, надо научиться служить. Прежде чем научиться служить, нужно научиться исполнять свой долг. И прежде чем исполнять свой долг, нужно понять его необходимость. Нужно не просто принять не раздумывая сложившийся порядок вещей – осознать его, пропустить через себя, через каждую частичку своего существа, растворить себя в нем и собраться заново. И Фэн, моя кровная семья, совершили высший подвиг служения. Своей кровью, своими жизнями они бросились наперерез поднимающемуся на вершину врагу. Своими смертями они дали понять, откуда придет угроза, чтобы дать подготовиться всем остальным. Наступают темные времена, – провозгласила эта жертва, – но в единстве, в общей мудрости вам хватит силы пережить их с меньшими потерями и большей выгодой. Та природа сердца, которой я обладала, являлась подарком поколений моих предков. Мы – судьи, мы – советники. Мы – воины и защитники. Фэн дали мне все. Я не могла не оценить тонкую иронию самих Небес, что словно спрашивали всех своих детей: вы помните, что мудрость приходит разными путями? Так что вы будете делать, обладай такой мудростью женщина? Что будет, если голос Закона зазвучит мягкими, бархатистыми нотками? Услышите ли вы слова правды, услышите ли вы предупреждения, внемлите ли просьбе и мольбе, что сорвется с уст женщины? Глядя в сторону Луаньцзань, я внимала воспоминаниям, шепоту моей другой части души – Демоницы Илина, что, гордо вздернув голову, бок о бок вместе со своим братом получила право называть вещи своими именами. Я вспоминала себя, испуганную и растерянную, словно это не я недавно командовала десятком заклинателей и шла в наступление. Я помнила свою боль и свой страх, свой мятущийся взгляд, что скользил по лицам заклинателей в Зале Беседы, в тот самый миг, когда мой брат бросал вызов главе Цзинь. И натыкалась лишь на суровые, кое-где презрительные взгляды. Они не видели во мне в тот миг ни воительницу, ни заклинательницу, хоть я и сжимала в ладони свой меч. Они видели перед собой вздорную женщину, которая решила делать что хочет, и, как обычно, поступили по своему обыкновению – решили одернуть, вернуть меня в привычные рамки. Высокое собрание не желало ничего слышать о новом пути, высокое собрание желало вкусить мира и покоя под руководством Цзинь Гуаньшаня. Большому собранию не было дела до высоких истин, до сложных игр и переплетений энергий, до новых троп. Все эти слова, все призывы прислушаться из моих уст были для них пустой болтовней. Они снисходительно улыбались мне, как улыбались своим дочерям и женам, когда те говорили, по их мнению, “очаровательную глупость”. Я вспоминала свое отчаяние в тот миг, стоя перед ними. Тогда были не готовы – мы все. А впереди, прикрывая меня собой, стоял он. Грядущий Старейшина Илина. Господин Мертвецов и Демонов. Мой Господин. Вэй Усянь. Вэй Ин. А-Сянь. Мой брат… Он сжал мою ладонь, он повел меня за собой, понимая, что в залах, которые мы оставляли за спиной, нет мне места. Нет места нам обоим. Он понимал, возможно, даже лучше меня: если я останусь рядом с ними, если приму их правила, если я склонюсь, я погибну. Они все сделают из меня послушную игрушку, прирученную диковинку, поздравляя себя с победой. Он понимал не разумом, но сердцем. А-Сянь знал меня с детства, бессчетное количество раз он вытирал мои слезы, прикладывал лекарства к моим синякам и ссадинам. Прижимал меня к груди, выслушивая мои жалобы. Он научил меня важной вере – вере в себя, в свои таланты и дарования, вере, что если тебе есть что показать миру, нужно сделать это незамедлительно. И там, на самой вершине горы Мертвецов, там, где нет места ничему живому, я познала свободу. Я поняла то, что не успели передать мне мои матушка и отец, вверяя меня заботам всего мира заклинателей. Тот, кто лишен цепей внутри, бесстрашен перед оковами снаружи. Я познала силу, познала то, как важна при этом скромность и сдержанность. Ведь чем больше мощи сконцентрировано в твоих руках, тем больше ответственности. Поддерживать слабых. Уничтожать предателей… Демоница Илина во мне упрямо шептала, напоминала о том, сколько несправедливости мне пришлось проглотить на этом пути. Смириться с потерей отца, отступить. Ждать подходящего момента и его же плести, осторожно, по шажку, по слову готовить весь наш мир. Демоница Илина упрямо шептала мне, что мой долг перед Юньмэн Цзян исполнен. На Пристань Лотоса никогда больше не опустится горький пепел, никогда больше не взрыкнут барабаны войны у этого порога. Демоница Илина вела холодный расчет, ничего личного, всего лишь факты. Без этой ледяной сдержанности невозможна острота ума. Демоница Илина подсчитывала выгоды и убытки… Все эти годы я учила и наставляла каждого – от заклинателя до слуги по всей Пристани Лотоса. Я подарила клану будущее – целых два сына. Я помогала Цзян Чэну во всем, принимая его помощь в ответ. Так что же, теперь, когда явился мой Господин, разве я не вернусь к своей свободе? Не стоит ли мне задуматься о себе, о своем благополучии? Самолюбиво ли это после стольких лет служения, танца на нитях и цепях привязанностей? Не воли ли я желала, преклоняя колени в Зале Предков? Не о полете ли пело мое сердце все эти годы, тихо, обливаясь кровью от ран минувшего? Любовь… а стоит ли она потери этой свободы? Стоят ли эти шелковые оковы моих запястий? Цзян или Вэй. Черное или фиолетовое. – Тетушка! – голос моего племянника вырвал меня из гнетущих размышлений. Я обернулась через плечо и, улыбнувшись, на выдох вернула себе спокойствие. А-Лин топтался у порога беседки, взволнованно сминал ткань бело-золотого одеяния. Он опустил голову, тяжело вздохнул, набираясь сил, отвернулся, словно хотел скрыть от меня свое лицо. Мой А-Лин искал в себе храбрость перед грядущим разговором. Я улыбнулась, свернула бумагу, жестом предложила ему сесть напротив. А-Лин снова вздохнул, чтобы спрятать дрожь в руках, потянулся налить мне чаю. Я кивнула, принимая от него чашку, жестом предложила налить самому себе. Он покачал головой, не поднимая головы: не хочу, мол. В ветвях смоковницы, росшей неподалеку, ветер колыхнул листву, и, пользуясь этим, А-Инь поудобнее устроился на своем надзирательном посту. Я поднесла нефритовую чашку к губам, спрятала за ней улыбку, изо всех сил делала вид, что не замечаю их спланированной вылазки. Племянник осторожно посмотрел на меня, потом резко поднял руку к голове: с отрешённым видом поправил шпильку в пучке. Я едва не расплескала чай от смеха: столь очевидный условный знак не обманул бы и наших конюхов. Но, не поведя и бровью, я предпочла насладиться глубоким ароматом напитка. – Ты хочешь поговорить о событиях в городе И? – нарушила я молчание первой, решив не затягивать неизбежное, не заигравшись с тонким бамбуком. А-Лин едва не подпрыгнул на месте от неожиданности, округлил глаза. – Нет. Не то чтобы... Не… – ожидаемо отрицал он, разом потерявшись в словах. – Цзинь Лин, – я тяжело вздохнула, с громким стуком поставила чашку на стол, отодвинула ее от себя. Движение было несколько резким, отчего моей племянник отпрянул назад. Я редко бывала с ним строга, стараясь воспитывать его в доверии, в наставительных беседах, всегда была с ним открыта, но когда такие моменты выпадали, он знал, что лучше не спорить. Он привык к громовым раскатам Цзыдянь, смирился с ворчанием шифу Лань, но лишь вой Ветра мог напугать юного господина Цзинь по-настоящему. Тяжело вздохнув, А-Лин посмотрел мне прямо в глаза. И уже я едва не отшатнулась: передо мной, словно тень, показался облик Цзинь Гуаньшаня. Я видела, как Цзинь Лин мысленно произносил требования, так и не решившись сказать их вслух. Я видела, как почтение и любовь ко мне боролись со жгучим желанием проявить свой характер, потребовать ответа от госпожи Цзян как будущий Верховный Заклинатель, показать через этот властный порыв, как сильно ему нужна была правда. "Даже не знаю, глава Цзинь, радоваться мне или печалиться вашему облику на его лице”, – с горькой иронией подумала я. "Несомненно, радоваться, госпожа Цзян. Иные не встают выше равных", – ответил бы Цзинь Гуаньшань. Я покачала головой, в груди защемило, на мое лицо против воли набежала тень ностальгии. Я медленно повернула голову к безграничным в час заката озерам Юньмэн Цзян, пристально вгляделась в горизонт.       Тоска по врагу – это совершенно особенное чувство. Здесь нет места привычным во время сражения ярости и мести, что уходят вслед за ним. У таких как мы, каким был Цзинь Гуаньшань и каковой являлась я, Цзян Тяньчжи, иных битв не бывает. Только насмерть. Но когда победа в руке, а твой враг теперь памятная табличка в Зале Предков, на смену бушующим страстям приходит терпкая, горькая скорбь. "Он ведь не в счёт, глава Цзинь. Он даже не ваша тень и не ночной мо́рок. Мы с вами были равны, ваш же сын..." "Понимаю, понимаю госпожа Цзян. Дракон не оправдал ваших ожиданий,” – раскатисто рассмеялся бы мне в ответ Цзинь Гуаньшань. Я посмотрела бы ему в глаза и честно ответила: "Не оправдал. Да и не дракон он, прямо говоря! Так, большой карп, что едва вмещается в фонтан. Которого пришлось откормить до блевоты", – отвечала бы я, совсем не заботясь о недостойных госпожи и женщины словах. Глава Цзинь рассмеялся бы, показал, что оценил такую грубую остроту, а позже и парировал: "Госпожа Цзян! Вам всё подавай равных воинов! Дочь Не Минцзюэ, одним словом! Все бы вам по гладкой дорожке идти: и противники под стать, и друзья! – он наставительно погрозил пальцем, напоминая, как редко желаемое обращается действительностью. – И всё же, не вы ли восхищались его умом?" Я бы рассмеялась: "Лишь потому, что он в нем от вас, господин Цзинь". – Да, – дрогнувший голос моего племянника снова вернул меня из забытья. А-Лин повел плечами, сложил ладони на поверхности стола и, сердито нахмурившись, во всем подражая в этот миг своему дядюшке Цзян сердитым голосом, не терпящим никаких возражений, бросил: – Я хотел поговорить о господине Мо. Это же… – решимость в один миг оставила Цзинь Лина, а ладони на столе сжались в кулаки. Он отвел взгляд, пряча от меня свой гнев. Гнев, за которым он хотел скрыть страх – а если он ошибся? Я терпеливо ждала, позволяя ему провести свои расчеты, покрутила перстень на указательном пальце, подушечкой пальца очертив выгравированный символ Не. Не без вызова я отмечала, что во внутренней борьбе между разумом и чувствами внутри Цзинь Лина, разум, казалось, одерживал верх. И я же против воли вздрогнула, когда он медленно поднял на меня взгляд, и сердце мое снова сжала ледяная рука. Мой мальчик метался между тем, что узнал, и тем, что слышал все эти годы. Как мы с А-Чэном ни пытались оградить его от слухов, не вышло – и дядюшка Яо сделал все, чтобы у нас не получилось. Весь вид А-Лина говорил, что он хочет наконец-то знать правду. За этим он пришел ко мне, а не к своему дядюшке. Цзинь Лин хотел услышать все из уст непосредственной участницы событий. Как хочет знать ее и мой сын, что сейчас едва дышал в своем укрытии, надежно спрятанный от случайного моего взгляда за листьями смоковницы. “Еще бы заклинанием прикрылся – было бы совсем хорошо. Юность…” – подумала я, изучая своего племянника с вежливым интересом на лице. А-Лин все никак не решался выступить вперед, все никак не мог определиться с тактикой. Время шло, драгоценные мгновения утекали из его рук, удар сердца, еще один – и он вот-вот пропустит нужный миг. – Я уже взрослый, тетушка, – А-Лин ухватил ускользающую возможность за хвост. Я едва слышно выдохнула, взмахнула рукавами, заметно расслабляясь. Тетушка. Не госпожа Цзян. Что ж, тем больнее будет удар. Одно лишь меня успокаивало – открытый перелом заживает быстрее всего. И в этой боли он будет не один… А-Лин замолк, покрутил в руках пустую чашку, словно хотел найти в ней опору. Я усмехнулась в ответ, мои черты стали жесткими, глаза превратились в две щелки. А-Лин побледнел, сжал чашку ещё крепче, но взгляда не отвел. На его лице читалась решимость, подпитываемая запалом юности, времени, когда кажется, что все по плечу: любые битвы, любые горы. По знаниям любые тайны. Эта милая наивность согрела мое сердце. Ему предстояло возвыситься над нами, повести нас всех вперёд. Нашему сыну предстояло возглавить клан Цзян. А значит, пришло время для жестокого урока. Урока, что только сблизит Пион и Лотос, обновит цепь привязанностей между двумя Великими Кланами. В том, что их ждет, они будут вместе...

***

Я спешила в дом с ристалища, как часто бывало, покидала пространство для тренировок последней. Ночь не раз заставала меня на вытоптанном кругу, а вечерняя прохлада напоминала о необходимости передохнуть . Я решила сократить себе путь, пройдя наискосок двор перед Залой Меча. В голове царила приятная пустота, по телу разливалась легкая усталость – сталь и искусство меча приносили мне удовольствие. Подойдя ближе к одному из выходов на площадку, я услышала приглушенный шепот, остановилась, осторожно выглянула из-за угла: наши дети сидели на самом краю каменной плиты, а перед ними раскинулся небольшой прудик с Лотосами. А-Лин сидел, понуро свесив голову. Еще бы, этим утром ему знатно досталось от наставника по мечу – юный господин весь день дулся. Вот и теперь он яростным шепотом жаловался А-Иню. – Что с того, что я стою ровно? Я же могу парировать удар сбоку! А этот У Ян не дает мне развернуться! Даже тетушка говорила, что самое главное умение в бою – это подстраиваться под обстоятельства! А-Инь, – он отстранился от его плеча, с надеждой глянул на своего друга. – Я же подстраивался! А-Инь сочувственно вздохнул, положил ему руку на плечо: – Они к нам суровы, потому что сами в нашем возрасте видели немало. Так дядюшка Не говорит, а ему надо верить. Они переглянулись между собой, А-Лин сердито выдохнул воздух сквозь зубы, всем видом показывая, что готов начать спорить немедленно, но А-Инь в ответ лишь крепче сжал его плечо. – Так-то оно так… – вынужденно согласился мой племянник и тут же решительно разрубил воздух ладонью: – Ну ничего, мы им еще покажем! – грозно обратился он к качнувшимся в прудике лотосам и гневно повернулся к своему другу, выпалил: – Герои, тоже мне! Куда им будет тягаться с нами, с молодым поколением Цзян и Цзинь! А-Инь гордо выпрямился от этих слов, важно кивнул в ответ. А-Лин дернул головой и хмуро оглядел двор. Не заметив ничего подозрительного, он тяжело вздохнул и снова взглянул на лотосы перед собой. Я спрятала смешок в кулаке, быстро посмотрела по сторонам с одной мыслью: "Жаль, А-Чэн не слышит!" А-Инь похлопал своего друга по плечу. А-Лин, обрадованный поддержкой, важно продолжил, всем телом повернувшись к своему другу. И голосом, не терпящим никаких возражений, объявил: – Вот я стану Верховным Заклинателем, а ты будешь моей правой рукой! – он легонько ткнул А-Иня в грудь. Наш сын не шелохнулся: несколько ударов сердца они смотрели друг на друга не отрываясь, понимая всю серьезность момента, всю важность этой клятвы, которую А-Лин произнес за них двоих. Зная, что не встретит в своем друге, в своем брате никакого возмущения и возражения. Порыв ветра пронесся по двору, и это прикосновение стихии словно стрело с их лиц не по возрасту серьезное выражение. А-Инь радостно закивал, широко улыбнулся в ответ: – Тогда мы всем покажем! И матушке с отцом придется нас принимать… – он щелкнул пальцами в воздухе. Дальше я не стала дослушивать: прижав ладонь ко рту, я слилась со стеной, сложившись пополам от нахлынувших воспоминаний, вздрогнула в попытке сдержать внутреннюю тупую боль, что терзала меня от слов. Слов, сказанных чистым и громким голосом, слов, в которых также звучала горячность юности и убежденность молодого мужчины. "Вот станешь главой клана, а я буду твоей правой рукой... У Гусу два Нефрита, у Юньмэн – два героя." Объятая вихрями воспоминаний, я не услышала, как из темноты ко мне выступил А-Чэн. Я заметила его только тогда, когда он встал вплотную передо мной, когда его рука легла на мою дрожащую ладонь. Я быстро вскинулась на этот жест, в ужасе искала на его лице следы гнева. Но мой муж всем видом показывал, что все слышал. Скорбь и тоска, боль от утраченного промелькнула на его лице и развеялась от теплой улыбки, расцветшей на его губах. Я подалась к нему, мы переплели наши руки, я бросила на него отчаянный и умоляющий взгляд, он в ответ качнул головой из стороны в сторону. – Не бойся, –тихо прошептал он, – я не злюсь. – А-Чэн, они... – Пусть у них получится то, что не вышло у нас. Пусть они будут вместе, во всем, – слова его подхватил теплый ветер, унося в Небеса.

***

      Я едва не вцепилась ногтями в кожу, предчувствуя боль А-Лина, его потерянность от тех слов, что вот-вот прозвучат из моих уст. Мне было вдвойне тяжелее знать, что рядом А-Инь, верный и преданный своему другу, знать, что эта правда сметет их, растопчет на какое-то время. Разрушит их привычную картину мира.       Как когда-то было с А-Чэном. Как случилось и со мной. Я оттягивала этот миг сколько могла, прятала его за расписными ширмами. Я готовилась. Готовилась к их ненависти и злости. К их гневу. Готовилась потерять их, чтобы потом обрести. Я посмотрела в его открытое лицо и приготовилась уничтожить его веру.       Мне, как всякой женщине, как всякой тетушке и матери, было тяжело снимать со своих детей детские одеяния. Мне бы хотелось подольше держать их в чистоте и беспечности. Но я знала, что этим не помогу им, а только наврежу. Сделаю слабыми перед невзгодами этого мира и не дам даже выйти на тропинку, чтобы достичь своего невозможного. Я посмотрела на него, как посмотрела бы на любого равного. И тут А-Лин не стушевался: он расправил плечи, сложил руки на столе, кашлянул, прочищая горло. – Да, А-Лин. Это он, – я не стала смягчать удар, подбирать слова. Не стала прятаться за широкие рукава или чашку с чаем. Я была суровой и жестокой. Я говорила без единого намека на жалость и на сострадание. Я говорила с ним так, как говорила бы с любым, кого считаю себе ровней, отвечала бы, справедливо рассудив – нашлась смелость спрашивать, значит хватит храбрости и узнать. Я подавила блики Фэнбьян, которые могли бы выдать меня с головой: – Это действительно тот, о ком ты думаешь. Это действительно Старейшина Илина. И он вернулся. Теперь навсегда, А-Лин, – я не скрыла от него торжества в голосе. А-Лин словно окаменел, мне казалось, что я слышу, как со звуком разбитого фарфора на тысячу осколков в этот миг разлетелась его душа. Лицом он стал бледнее покойника, воздух с трудом наполнял его грудь. Сердце стучало все тише, а взгляд на миг затянулся пустой пеленой. За спиной сбоку раздался грохот – А-Инь рухнул на землю и тут же вскочил, отряхиваясь на ходу, забыв о вежливости и почтительности. Он стрелой влетел в беседку, выпалив на ходу: – Матушка! И вы так об этом спокойно говорите! А-Инь остановился в двух шагах от столика, замер рядом с А-Лином, посмотрел на него, все еще безмолвно взирающего на расставленые по столешнице предметы пустым, ничего не выражающим взглядом. Охнул, вмиг взял себя в руки да так и не увидев поддержки в друге, решил стать поддержкой ему. А-Инь сжал кулаки и выпалил, в его голосе звучал знакомый гнев, гнев его отца: – После всего, что этот мерзкий выродок с вами сделал? – для острастки он топнул ногой, не замечая, как А-Лин медленно поднял голову, сконцентрировал на нем свой взгляд. А-Инь подался вперед, все с тем же гневом интересуясь: – После вашего заключения, вашего позора, вы спокойны? – он задохнулся от собственной дерзости, наблюдая, как я снова пригубила чай. – Даже радостны... – в отчаянии пробормотал мой сын, умолк и в бессилии сжал свой пояс. Моя холодность, мое равнодушие терзали его душу, он не знал, что ему сделать в первую очередь: броситься ко мне, требовать от меня ответов или прикрыть своей грудью А-Лина, который медленно приходил в себя. Мой племянник подарил мне быстрый взгляд, в глубине его глаз скользнул не по-юношески ледяной стальной блик. “Вот значит как, тетушка…” – говорило выражение его лица. Встретившись со мной глазами, он дернул губами в кривой усмешке и тут же отвернулся от меня, в задумчивости изучая озеро лотосов. Я перевела взгляд на своего сына и спокойно поинтересовалась: – Сделал? Разве он заточил меня в темницу Башни Золотого Карпа? Разве Старейшина обрек меня на позор поражения и плена? – я небрежно смахнула с рукава пылинку. Видела, как А-Лин слушает, внимательно, не желая поднимать на меня взгляд. Внутри него клокотала обида, боль, ненависть, грозя уничтожить разом все, что связывало нас с ним. А-Инь шумно выдохнул, словно получил удар под дых, заметался в разные стороны, шагнул, было, к выходу, но, бросив взгляд на А-Лина, вернулся к нему, опустился рядом с ним. Племянник неловко качнулся, оперся на своего друга, замер, словно желая дослушать. – Разве Старейшина Илина бросал в мою спину камни и мусор? Он ли вел меня по улицам Ланьлина? Он ли решил запереть и тайно, ночью, послал ко мне своего переговорщика? Кажется, это было решение господина Цзинь. "Да, госпожа Цзян, все верно. Отдать А-Лина вам на воспитание – одно из лучших моих решений," – я готова была поспорить на половину своего приданого, что слышу Цзинь Гуаньшаня так же четко, как свое сердце. А-Лин шумно сглотнул, повернул ко мне свое бледное лицо: в его чертах показалась надежда. Вцепившись в ладонь своего друга, он натужно просипел: – Тетушка! Он же… Старейшина… Он же вас украл... Он же… вас пытал… Он же… склонил вас… чтобы ударить моего дядюшку… – А-Лин цеплялся за эту старую ложь, как за последнюю ниточку. Я спокойно выдержала его умоляющий взгляд, рубанула воздух ладонью, широким, медленным жестом обвела пространство вокруг себя.. – А-Лин, – дрожащим голосом обратился к нему мой сын. А-Лин повернул к нему свое бледное лицо с бисеринками пота, растянул губы в усмешке: – Все хорошо, спасибо, – едва слышно выдохнул он и повернулся ко мне. “Скажите, что вы лжете, тетушка! Скажите, что все это сейчас – игра моего дядюшки Яо! Что угодно скажите, тетушка!” – кричал он мысленно, но так, словно этот крик вырвался из его груди. Не сумев дальше выносить этого зрелища, против воли я позволила себе легкую улыбку. А-Лин заметил и слегка нахмурился, а от моих последующих слов нашел в себе силы приподняться, оторвать свое плечо от плеча друга. – Посмотри на меня, А-Лин. Почти семнадцать лет ты видишь меня каждый день. – Тетушка... – только и смог выдохнуть он в ответ. На миг его благородное юное лицо сморщилось, только на миг передо мной предстал беззащитный малыш. Малыш, который хотел как в детстве броситься к моим коленям, забраться ко мне на руки, найти в моих объятиях покой. А-Инь дернулся, лишь крепче сжал его руку в своей, изо всех сил давя то же желание в своей груди. Для себя он определил, что сейчас будет стойким, ради себя, ради А-Лина. Ради того, чтобы пережить этот миг и потом вновь потребовать ответов. Он стоически выносил это испытание. Он изо всех сил держался за остатки спокойствия и рассудительности, знаменитых качеств Цзян. Их мир рухнул одновременно, но он не мог позволить слабости взять над собой верх. Так же, как и я когда-то тайком лила слезы, оплакивая Пристань, госпожу Юй и господина Фенмянь, в один миг превратившись в холодную, отстраненную Фэн. Мою боль не слышал ни А-Сянь, ни А-Чэн, лишь А-Ли догадывалась, почему все чаще мне нужно было уединение. Мой сын был сильным… – Ты видел, как я управляюсь с поместьем и мечом. Ты видел, как я наставляю учеников и заклинателей клана Цзян. Слышал песни и истории о моем участии в Низвержении Солнца. Мой десяток рассказывал тебе истории о сражении при Луаньцзань. Ты слышал разговоры моих учениц. Видел глубокие поклоны даже от заклинателей Цзинь. Видел почтение, что проявляют ко мне в Цинхэ Не и в Гусу Лань. Я покрутила в руке чашку, пожала плечами: – Даже в шипении твоего дядюшки Яо все эти годы был толк и крупицы правды. Он кивал каждому моему слову, изо всех сил сдерживая крупную дрожь. Он старался размеренно дышать, контролируя вдох и выдох. Так, как я его научила, вложила это знание, превратив его в рефлекс. А-Лин не собирался отказываться от этого знания, он вскинул на меня взгляд, и гнев снова мелькнул в его глазах. "Я знаю что ты плел все эти годы, Гуанъяо. Я знаю, что ты готовил нашим детям. Никогда, слышишь?" – я до жалобного скрипа сжала пустую нефритовую чашку в ладони, взмахом другой руки прогоняя тень, что решила подобраться поближе, прячась в вечерних сумерках. Ветер пронесся по округе, своим воем отпугивая незадачливого шпиона, развеивая запах надушенного шелка бело-золотых рукавов. А-Лин поднялся на ноги и тут же отстранился от А-Иня, наклоном головы поблагодарил его за поддержку. Мой сын отступил на несколько шагов назад, к выходу, замер в проеме, как стражник. Посмотрев на меня, он тут же отвел взгляд, словно нашел чрезвычайно интересным отделку потолка. Цзинь Лин смотрел на меня, и с каждым моим словом внутри него росла решимость. И вот уже на меня смотрит юный господин Цзинь, смотрит свысока, высокомерно изучает мои черты. Господин Цзинь, который давит в своей груди все намеки на родственную любовь и жалость к госпоже Цзян. В его чертах я прочитала силу, которая поднялась в этот момент – силу возненавидеть меня раз и навсегда, по этой же тропе увести за собой А-Иня и А-Шэня, если придется, позвать с собой дядюшку, чтобы уберечь и защитить, от меня, безумной женщины. А я тем временем говорила, делая вид, что мое сердце не пошло трещинами от его взгляда: – А теперь ответь мне, юный господин Цзинь: видя и зная больше многих, умея складывать лучше других , можно ли безнаказанно и легко украсть такую как я? Можно ли такую заклинательницу, как я, держать на цепи, словно собаку? Можно ли меня покорить? Трава ли я под ногами, юный господин? Цзинь Лин отвернулся, словно от пощечины да так и застыл. А-Инь тут же отозвался робким, едва слышным: – М-матушка... А-Лин посмотрел на него рассеянным взглядом, едва нахмурившись, медленно покачал головой из стороны в сторону и снова обратился ко мне. Я не отводила взгляда от племянника: жестокого, пренебрежительного. Он сжал кулаки до скрипа, изо всех сил прятал от меня поднявшуюся боль. – Так значит... Все эти годы... Дядюшка Цзинь! – А-Лин сделал несколько шагов ко мне, остановился. Я вскинула бровь, ухмыльнулась: – Дядюшка Цзинь что? Был ли он прав насчет меня? Я пренебрежительно хмыкнула, презрительно скривилась. – Да! – А-Лин тут же топнул ногой. – Я хочу знать! А-Инь вмиг оказался за его спиной, подхватил его за плечи, но он дёрнулся, злобно посмотрел в его сторону. Из последних сил он вцепился в свою гордость, а больше ничего ему не оставалось. Нижняя губа задрожала: юный господин Цзинь сжимал и разжимал кулаки, яростно вглядывался в мое лицо. – Сядь. Обратно, – мой голос хлестнул плетью, я мотнула головой на место напротив себя. – Ну уж нет! Пока вы не расскажете мне!.. Я равнодушно пожала плечами, потянулась к чашке чая, с ленцой поинтересовалась: – Ты же взрослый, А-Лин, разве не так? – Тетушка! – Что? – мой голос был ледяным, словно Ветра с перевала Тянь-Шань. – Ты требовал от нас принимать тебя за равного, но сейчас передо мной мальчишка! Не ты ли хотел быть посвящен в наши дела? Не ты ли жаждал сидеть не за детским столом, юный господин Цзинь? – я ударила ладонью по столешнице, а мои дети отпрянули назад: на их лицах выступила обида и смятение. А-Лин задохнулся, отвернулся, пойманным в клетку тигром заметался по беседке. "Прекрасно, Тяньчжи. Ещё пару слов – и ты будешь как госпожа Юй." Я перевела взгляд на растерявшегося сына: – Раз уж ты тут, А-Инь, – словно вспомнив о его присутствии, я махнула рукой, предлагая присесть напротив. Закатное солнце блеснуло на вышивке широкого, до пола, рукава, наполнило лотосы на шелке цветом не только золота, но и крови. Сын послушно присел на свое место, а племянник продолжал мерить беседку шагами. А-Лин с сочувствием кивнул в сторону своего друга и снова заметался рядом со мной. Я решила нарушить гнетущую тишину, бросив им обоим спасительную соломинку: – За спланированную вылазку хвалю обоих. За скрытность обоим выговор. А-Инь постарался улыбнуться, коротко поклонился в мою сторону. А-Лин остановился, сжал кулаки, резко развернулся ко мне, борясь с собой изо всех сил. Услышав намек на похвалу, он все же поклонился передо мной. Его горящий взгляд дерзко говорил мне: “В последний раз. За все, что вы сделали”, – эта мысль, казалось, напугала его самого. Он поспешно отвернулся, заметался все быстрее, как вдруг остановился. Он развернулся в мою сторону, как кукла на шарнирах, и заговорил, уже желая протянуть мне спасительную соломинку. Не желая рвать наших нитей, не желая признавать чудовищную правду: – А как же... Как же моя матушка? Мой отец? Вы... Вы! Вы предали их память? – его голос надломился, а следом поникли плечи. Он тут же замотал головой, прижал ладони к ушам, слово не хотел сам слышать тех слов, что только что произнес. – Вы же... а как же ваш траур, как же тропа Цзюнзцы? Я серьезно смотрела на него, зная, что он сейчас не заметит, как я с силой вцепилась в отороченные широкой лентой рукава. “Начни я сейчас рассказывать тебе события, чья игра принесла Смятение, – ты не услышишь меня. Решишь, что я спешу оправдаться, а значит – не поймешь. Я решаю, когда этот миг приходит, Гуанъяо, не ты. Довольно раздора, что ты сеял между нами!" Внутри меня все заледенело, мне стоило больших усилий не вскочить, не сжать их обоих в объятиях, не зашептать им обоим: "Прости". Моего мальчика рвала на части боль, колотила крупная дрожь. А-Инь был не в силах ему помочь, все, что он смог, это воскликнуть со смесью отчаяния и обиды: – А-Лин!! Что ты такое говоришь! Сядь, пожалуйста. Это же моя матушка, как ты можешь?! Она нам все объяснит, да, матушка? – А-Инь переводил растерянный взгляд с меня на своего друга. Тот быстрым движением утер выступившие злые слёзы, шагнул в мою сторону и едва не подпрыгнул на месте от голоса за своей спиной. – А-Лин! – раздалось властное, угрожающее – все мы обратились на этот голос для того, чтобы увидеть застывшего в двух шагах от входа А-Чэна. Мой муж сурово и пристально смотрел на наших детей, и от этого взгляда они быстро склонили головы. Я было поднялась ему навстречу, но мой господин Лотосов остановил меня взмахом ладони. Юный господин Цзинь попятился под тяжелым взглядом, под неспешными шагами своего дядюшки и остановился, когда спиной почувствовал высокие деревянные перила. Цзян Чэн замер прямо перед ним, вопросительно приподнял бровь. На миг он угрожающе навис над ним, а Цзыдянь заискрилась. Только вдох, и Цзян Чэн отстранился, отступил на несколько шагов назад, продолжая буравить испытующим взглядом своего племянника. А-Инь ерзал на своем месте, кидая то на меня, то на них растерянные взгляды, полные мольбы. Он верил, что все можно решить, если дать мне договорить. Мой сын верил, что это все недоразумение, ведь я госпожа Цзян, и я обязана знать, что происходит в мире. "Ведь так, матушка?! Так?!" – кричал мне весь его облик. Я лишь грустно покачала головой, протянула к нему руку ладонью вверх. А-Инь отпрянул от меня, задохнувшись. – М-матушка, вы... – он вскочил, отступил на несколько шагов назад, бросил отчаянный взгляд на меня, потом на своего отца. – Извинись немедленно, юный господин Цзинь. От ярости в голосе А-Чэна даже мне стало не по себе: я резко обернулась, желая знать, что происходит за моей спиной. А-Лин смотрел перед собой невидящим взглядом: нижняя губа дрожала, руки, плотно сжатые в кулаки. Он молчал. Остекленевший взгляд остановился на мне, потом скользнул по А-Иню, который сделал несколько шагов ему навстречу. Фуцзюнь застыл вполоборота: Цзыдянь искрилась и шипела, готова была вот-вот развернуться. – Ты не понял меня, А-Лин? Он медленно поднял взгляд на своего дядю, вздернул подбородок в последней попытке сохранить самообладание, пристально вгляделся в черты А-Чэна. В глазах А-Лина пылали погребальные костры. И все он же нашел в себе силы через внутренний крик задать один короткий вопрос: – Ты знал? А-Чэн не дрогнул, движением ладони погасил Цзыдянь, сложил руки на груди и припечатал его одним резким, коротким: – Знал, – и добил следом, – даже участвовал. Мне казалось, я слышу, как вдребезги разбиваются осколки нашей прежней, счастливой жизни. А-Чэн повернулся ко мне, как бы говоря: "Я не мог оставить тебя в этом одну." Я кивнула, улыбнулась ему глазами: "Спасибо." А-Инь судорожно вздохнул, рванул к А-Лину, подхватил его за локоть. – Матушка, отец, вы... – он обвел нас ошарашенным взглядом, яростно поджал губы, тряхнул головой. Я с деланным равнодушием пожала плечами, А-Чэн скользнул вбок, пропуская их обоих вперёд. Они медленно побрели к выходу, оглядываясь на каждом шагу. На Юньмэн Цзян медленно наступала ночь: в сумерках лица всех четверых были искажены, превратились в страшные маски. Наши дети застыли на пороге, не в силах остаться с нами и не в силах перешагнуть его, ступить на землю. Фуцзюнь подошел ближе, сжал мое плечо. Я накрыла его руку своей. Дрожь передалась ему, вернулась ко мне, замыкая нас обоих в цепь. – Кому я могу теперь верить? – хрипло выдавил А-Лин, опираясь на своего друга. Он смотрел перед собой невидящим взглядом. – Мне, – тихо выдохнул в ответ А-Инь. Наши ладони с А-Чэном сжались крепче. – Ты, прав. Идём.       Они не обернулись, решительно ступили на землю, найдя опору друг в друге, переглянулись и отправились прочь. Раздался звонкий собачий лай, и к уходящим в ночь присоединилась Фея. Никто из нас не собирался выговаривать им за нарушение воли их отца и дядюшки, что приказал им до грядущего банкета и шагу не ступать дальше Юньмэн Цзян. Они задумаются об этом, они сложат воедино все, что было, когда гнев и боль разожмет свои шипастые тиски, когда разум в них возьмет верх над чувствами. Мы провожали их взглядами, то и дело останавливая один другого от того, чтобы броситься следом: то А-Чэн, то я, рвались вперед и вздрагивали, останавливались, чувствуя прикосновения другого. – А-Чжи... – А-Чэн обнял меня со спины, крепко прижал к себе. Меня колотила крупная дрожь, я готова была разрыдаться, вцепилась в его предплечья мертвой хваткой, находя в его объятиях силу. – Тише, я здесь. Я с тобой. – Они... они справятся, А-Чэн. Справятся. Я глубоко задышала, восстанавливая дыхание. А-Чэн погладил меня по голове, поцеловал в висок и подрагивающей ладонью подвинул чашку ближе. Я постаралась найти утешение в ароматном чае.

***

      Тихий стук в дверь нарушил покой моей радости ученого мужа. Я широким шагом пересекла приемную, одним движением распахнула тонкие створки. На пороге застыли в поклоне Цао Гуй, Лан Ван и У Ян. Я быстро и внимательно оглядела их, одобрительно кивнула. Одетые в темно-серые цвета, лица прикрывали платки – они сливались с темнотой, не оставляли никому чужому и шанса себя заметить. – Идите по следу. Держитесь в пределах сотни чжаней. Не вмешивайтесь. При опасности: ты, Лан, и ты, Цао, прикрывайте. А ты, У Ян, доложишь. Гуанъяо слишком опасный противник, чтобы оставлять уход молодого поколения на самотек. Все трое низко поклонились, сложили ладони в почтительном жесте. – Будет сделано, госпожа Цзян, – ответил У Ян. Они поклонились еще раз, и я махнула рукой, одним властным жестом приказала исполнять, пристально наблюдая за тем, как они скрылись в предрассветном тумане. Ехидный внутренний голосок спросил меня: "Так-то ты учишь их самостоятельности?" Я покачала головой и тут же ответила самой себе: "Гуанъяо не Вэнь. А Вэнь были не Гуанъяо." Я тихо закрыла дверь, отрезая себя от стены тумана.