Барышня-крестьянка

Молодая особа дрогнула, услышав лёгкое постукивание пальцев по стеклу. Она в тот же миг поняла, что это он. Поставив перо обратно в чернильницу, она накинула шаль на плечи и подошла к окну. Впустив прохладный ветер в комнату вместе с ночным гостем, она затворила ставни и посмотрела на молодого человека с укором: - Это было опасно! Ты знаешь, что ключница встает чуть ли не на рассвете. Она может тебя увидеть. - Я принёс тебе яблок. – он протянул ей пару свежих плодов из-за пазухи, не переставая глядеть на неё с искренней улыбкой. - Спасибо. – девушка выдохнула и села на край кровати. Подняв взгляд на гостя, она отметила, что в темноте, где единым источником света является лишь пламя свечи и только-только выглянувшие лучи солнца, его брови и ресницы казались чёрными, как уголь, что делало лицо более строгим и очерченным, словно дорогая рама для картины. - Пишешь? – юноша приблизился к туалетному столику, на котором царил полный беспорядок. Истинные леди держат такое место в чистоте, а молодая особа плохо им подражала. - Аккуратно, а то чернила прольёшь. – девушка подошла к столу и попыталась сформировать стопку из множества разбросанных бумаг. Пламя свечи от дуновения ветерка колыхнулось и потухло, оставив двоих почти в полной темноте, нарушаемой лишь треском дров в печи на первом этаже. – Я не могу спать. Ничего не помогает. Я поняла, что начала забывать имена и лица людей, поэтому решила записать всё, что со мной произошло. Только ни единая душа кроме тебя не должна знать об этом. Я прячу записи на шкафу. - А что ты писала про… тот день? - Ещё не дошла. Как только начала переносить воспоминания на бумагу, было тяжко. Я плакала над каждой страницей, но сейчас уже легче, спокойно пишу даже о побоях. - Я б тоже хотел уметь писать. Али читать. Али буквы хотя бы знать. Хочу быть умным, как ты. - Я могу тебя научить. Хочешь, алфавит напишу, чтобы глаза буквы запомнили? - А гхлаза имеют память? - Глаза. Гла-за. Убирай эту гх. - Гклаза. - Да. – молодая особа опустилась на стул и, аккуратно обмакнув перо в чернилах, принялась выводить на желтоватой бумаге буквы. – Смотри, это «А», «Б», «В»… - А как же Аз, Буки, Веди, Гхлаголь? - Это старый алфавит, его уже никто не использует. – она повернула на него голову. – Откуда ты знаешь кириллицу? Ты же говорил, что не умеешь читать. - Да, как читать я не знам. - Не знаю. - Не знайу. – юноша вздохнул, ему тяжело давался звук «ю», и потому он говорил его слишком сухо и отчётливо. - Токмо эти «Аз, Буки, Веди» и знайу. - Ясно. А вот это «Г». – она взглянула в сосредоточенные очи собеседника. – «Г». Глаза. – и улыбнулась. - Глаза. – он повторил точь-в-точь, не отводя изучающего взгляда от девушки. - Смотри, получается! Дальше «Д», «Е»… - А напиши своё имя. - Может лучше твоё имя? – она вопросительно взглянула на него. - Тебе это может пригодиться. - Сначала твоё. Пажалста. - Конечно, однако я должна тебе сказать. – она облокотилась на стул, сурово глянув на него. – Тебе больше нельзя залазить ко мне в окно. Это слишком опасно, тебя за это могут высечь так, что спины лишишься. - Никак нельзя? – он просто не мог оторвать от неё глаз. - Нет. Я и так прилагаю много усилий, чтобы выдавать себя за дворянку. Мы не можем всё это потерять. Больше не приходи. - Прошу, мне же будет так тяжко. Обещаюсь, я буду тихим, как мышь, ты только не прогоняй меня. - Извини. Обещаю, на этой неделе мы пройдемся. Мне как раз нужны новые перчатки. - Что угодно. *** Ужасно сильно хотелось спать, глаза слипались, голова так и тянулась к груди. Слишком много потрясений за один день, я не могу продолжать осознанно мыслить. Я хочу плакать, моё лицо буквально болит от желания выплеснуть то застоявшееся в мышцах горе и ярость, которую я была вынуждена держать в себе. Я потеряла братьев, ту незначительную свободу и иллюзию выбора, что у меня была до сих пор. - Лапушка, смотри на меня. Не засыпай, слышишь? Смотри на меня. - Я скучаю по мальчикам. – прошептала я. Слёзы подступали к глазам, и я закрыла их ладонью. - Я тоже, лапушка. – она почти доплела мою косу. - Я есть хочу. - У нас ничего съестного нет. Хотя, у меня корочка припрятана. – я помотала головой. Мы сидели в тишине, пока следующие слова не вырвались из меня надорванным, горячим шёпотом. - Я не хочу замуж. – слёзы покатились из моих глаз, обжигая сухую кожу. – Мирочка, я не хочу замуж. – я повернулась к ней и прижалась к её костлявой груди, ключицы были выпирали настолько, что казались острыми. Ровно там, где раньше теплилась надежда, теперь обжигает горечь. В грудной клетке находилось нечто тяжёлое, что я вытащить не могла, оно тянуло всю мою душу вниз, за собой. Но Мирослава протянула руку и вернула её на место. - Тихо-тихо. Лапушка. – она пригладила мои волосы. – Я с тобою. И всегда рядом буду. - Он будет издеваться надо мной. – крохотное пламя лучины дрогнуло и на мгновение в горнице стало темно. - Нет. – она сказала твёрдо. – Не будет. И пальца он на тебя подымет. Чего бы мне это не стоило, я не позволю ему тебя обижать. – я взглянула на неё со слезами в уголках глаз. Как странно, Мирослава не сказала ничего про полное повиновение мужу и ценность брака. - Я ничего не боюсь больше, чем лечь с ним в одну постель. - Он свинья. – я была так удивлена резкостью её слов, что даже не смогла ничего ответить, продолжая изучать эмоции на её лице. Она смотрела в одну точку и продолжала гладить мои волосы. – Моя родная, будь ты даром, то точно стала бы самым великим, драгоценным сокровищем, самой красивой из цветов, самой редкой из самоцветов. И будь моя воля, я бы отдала за тебя всё, что имею. Но не могу. Ты станешь дочерью другой семьи, женой и, в скором, матерью. Ты станешь женщиной. И как бы я не хотела тебя сберечь от лап того, кто тебя не достоин, всё, что я могу – находиться подле столько, сколько позволит мне мой век. – Мирослава поцеловала меня в макушку. – Своей кровью буду тебя защищать, он тебя не тронет. - Мира. – я жалобно всхлипывала, глотая воздух и собственные слёзы. С каждым её ценным словом в моей груди разрасталась чёрная, бездонная дыра, втягивающая в себя последние капли самообладания. Я бесшумно ревела, прижавшись лбом к её выпирающим ключицам, пока Мирослава нежно поглаживала мои плечи. – Ты даже представить себе не можешь, что эти слова для меня значат. – смогла наконец произнести не без заикания. – Я тебя люблю. Мирочка, я так тебя люблю. Я не знаю, что я бы без тебя делала. Я не хочу с тобой расставаться. - Лапушка, мы и не разлучаемся. – она взглянула мне в глаза. – Вы ж толком-то и не заключили ничего. Сначала будет сватовство, нескоро после этогхо смотрины, а там через месяц сговор и токмо потом венчание. Курицыны так далеко не пойдут. С тем, что невеста в дом к жениху идёт, а не наоборот, уже всё нехорошо. Боле тогхо, у тебя и приданого-то не много. А значит они несерьёзны. Не бойся, до свадьбы не дойдет. – я сглотнула слёзы и вздохнула. - Не дойдет? - я рвано выдохнула с облегчением. - А как правильно проходит сватовство? - Первым делом около рождественских праздников родители жениха приходят к невесте в дом вместе со свахою, там девица их угощат, стряпню свою показыват. Если жених знаком с семьёй невесты, то на второй день после проводят смотрины невесты, там она и жених видят друг друга в первый раз. И вконец сговор, где родители обсуждат сроки свадьбы и гостей на ней, приданое, выкуп невесты. А там и венчание. - Около рождества? Так почему же Степан решил свататься сейчас? Куда он так торопится? – вопрос повис в воздухе, ведь мы обе знали ответ. – Это ужасно. Хотя, есть ещё много времени до свадьбы, могу дышать спокойно. - Смотри. – Мирослава всегда начинала заметно нервничать и поджимать губы, когда разговор заходил о моём будущем, поэтому решила отвлечься и начала разворачивать пыльную мешковину, куда было завёрнуто нечто алое. Она делала это настолько бесшумно, насколько могла, чтобы не разбудить храпящую Корову, которая легла спать сразу после того, как убаюкала пьяного Отморозка и наказала Мирославе подготовить меня к полудню. – Это твой наряд. Приблизив наряд к лучине, она показала мне алый льняной сарафан, скромно расшитый простыми узорами, который был настолько пыльным, что казался розоватым. Она аккуратно приглаживала его, сдувая пылинки. - Моё приданое. Я в нём под венец шла. Нравится? - Чудесный сарафан. Ты в нём, должно быть, была такая красавица. - Оставь. – она улыбнулась. Но в её глазах, разглядывающих нити сарафана, было нечто тоскующее. В её очах более не отражалась та единственная искра слепой веры и уязвимости от преданности. Ах, Мирослава, если бы только я могла тебя спасти. – Солнце уже взошло, пора лицо тебе красить. Повернись ко мне.

***

Я сидела на скамье при параде, наряженная и накрашенная так, как полагается товару-пустышке на продажу. Отморозок красовался перед матерью сапогами и рубашкой, которые забрал у Отца, а та хлопала и ликовала, любуясь красавцем-сыночкой, пока Мирослава всячески обхаживала меня, поправляя косу, наряд и краску на лице, которую в конечном итоге мне пришлось смыть, ведь проснувшейся Корове не понравилась «мазня Славки» и она принялась сама красить мне лицо. Соскабливая с самого дна берестяной коробочки оставшиеся белила, от запаха которых меня мутило, Корова наносила мне краску на кожу, больно проводя грязными пальцами по лицу, сунув руку в печь, сделала два мазка углём на тех местах, где были брови, а губы и щёки натёрла смесью диких ягод, которые успела сорвать Мирослава. - Ну вот! Вот как невеста выгхлядеть должна! Вишь, Славка? Всё ярко, красно. - Да. – она уже давно не называла Корову «маменькой», как часто делала раньше. Пока Корова вслух непристойно восхищалась телосложением своего сына, что было обыденным для этого дома, я обратилась к Мирославе. - А почему красный наряд? Почему не белый? - Дура малолетняя! – рявкнула Корова, хотя я спросила это просто чтобы поговорить с Мирочкой. – Думать умеш али нет? Какая невеста белый оденет? Башкой-то подумай своей хоть раз-ту. Тако событие – сватовство, венчание, а ты собралась каку-то белу тряпку одеть? Надо всё лучшее, всё самое яркое, да чтобы всем в гхлаза бросалос! – и она снова повернулась к Отморозку. – Вот, Кирюша, Параша сегходня невеста, а рядом с тобой и не заметят её. Ух какой! Он продолжал хмыкать себе под нос, запрокидывая голову и любоваться сапогами. Они были выцветшие, почти протёртые и потресканые. Зато сапоги. Обувь тех, кто при деньгах. - Праня сегодня самая красивая. – Мирослава сказала твёрдо и необычно громко для её тихого голоса. Она смотрела на Корову прямо и серьёзно, что даже заставило её замолчать. Что-то в Мирославе переключилось, поменялось на уровне её самых глубинных устоев. Она смотрела на всё вокруг, изучая и наблюдая, она меньше говорила, извинялась, просила и молила и всё чаще отводила задумчивый взгляд, уходя в свои мысли. И как бы я не пыталась, не могла пробиться в этот постепенно пустеющий взгляд, увидеть в нём своё отражение так же, как раньше. - Рот закрой и сарафан поправляй. Как покончишь, иди и баню затопи, натаскай дров. – бросила Корова после небольшой паузы. - Но Мирослава беременна! – я встала со скамьи. Корова глянула на меня так злобно, что мне тут же захотелось сесть на место и опустить глаза в пол, прижав плечи к ушам. Но я выстояла, чуть нахмурив брови и сжав зубы так плотно, как могла. - Затоплю. – лишь ответила Мирослава, но не отвела от свекрови изучающий взгляд, медленно переводя его то на неё, то на мужа. О чём же ты тогда думала, моя милая Мирослава?

***

Та изба, в которую мы с Отцом когда-то приходили посмотреть на корову, и была домом старосты деревни. Большая и просторная, построенная из светлых и крупных брёвен, имеющая трубу, высокое крыльцо и цветные наличники на окнах, изба делилась на две части: летнюю, иначе говоря, парадную, куда нас и должны были пригласить, и на зимнюю, которая была более тёплой и куда семья перебиралась в холода. По сравнению с нашей жалкой покосившейся избёнкой, больше похожей на землянку, их дом выглядел как расписной терем. Однако люди, живущие там, не славились сказочным гостеприимством. Осунувшаяся, намалёванная и измотанная, я стояла перед крыльцом Курицыных, стараясь не заплакать. Глаза щипало от осознания моей безысходности, страха и щебечущих передо мной Коровы и Отморозка. Она то и делала, что указывала мне, как правильно войти, улыбнуться, сесть, встать, молчать, понравиться, подать и показать себя. И не дай бог я облажаюсь. Отморозок, выступающий на сватовстве вместо отца, не переставал повторять о том, как богат он теперь станет и сколько медовухи разом купит как только получит хоть один рубль. Словно невзначай мимо дома старосты в этот день необходимо было быть всем: крестьянки сидели на лавках и даже на траве, плетя корзинки, моя горшки и занимаясь чем угодно, лишь бы насобирать больше сплетен. Судя по всему, поля были вспаханы и засеяны уже к обеду, раз вся деревня оказалась свободна в столь ранний час. По какой-то причине каждый хотел высказаться насколько сильно я недостойна быть невесткой старосты. Букет в моих руках казался мне уже дохлым, я нарвала полевые цветы поутру, но они уже потеряли свою свежесть и клонили худые головки к земле. Как и я, неспособная отвести взгляд от своих ног. Дорога была пыльная, лапти, которые были мне велики, чуть не расходились на слои от дряхлости, а солнечные лучи были ещё слишком низко чтобы освещать крыльцо. Вот я и стала взрослой. К моим лаптям приблизилась вытянутая тень и я подняла голову. «Володя», - я прошептала и улыбнулась настолько, насколько мне позволяли едкие белила. Как только я повернулась к нему, Корова рявкнула ему не приближаться, он остановился. Мы смотрели друг на друга недолго, а затем Володя направил указательный палец себе на лицо и сделал гримасу, мол, "Что это?". Я усмехнулась и пожала плечами. Неужели я так плохо выгляжу с этой краской? - Здравствуйте! Сваты, дорогхие! – завизжала Корова так, что я вздрогнула. После томительного ожидания Курицыны наконец открыли нам дверь. – Счастье-то какое! Вот невестушка-то испереживалася вся, как жениха своего, суженного родного, любимого увидеть хочет. – она взяла меня за плечи и мне захотелось съёжиться от прикосновений. – Какова девица! И красавица, и хозяюшка, и работяща баба, всё есть! - Через порогх-ту не гховорят, войдите в дом. - Ох, ну конечно-конечно! Кирюша, возьми мать за руку. – они начали подниматься по ступеням. Ах если бы время могло застыть прямо здесь и сейчас. Всё что угодно, лишь бы отложить этот парад лицемерия. - Испереживалася, гховорите? – я узнала этот голос. – Сёчас узнаем с какою силою. – Я взглянула на Володю в последний раз, а затем повернулась и подняла уставшие веки на крыльцо. С порога на меня глядел бородатый, грязный и обрюзгший мужик. Кабан. Мой жених. Я переступила порог дома Курицыных и мой рот вмиг наполнился слюной от божественного запаха свежего хлеба, мяса и ещё чего-то. Чего-то съестного. Чего угодно, что было горячим и сытным. Казалось, что я могла утолить голод одним лишь ароматом этой избы. Летящая, я вошла в горницу и первым делом уставилась на стол ненасытными глазами. Это была не горница, а настоящая светлица. Чистая просторная комната, наполненная светом, идеально подходила для приёма гостей или занятий рукоделием. Мои ноги чуть не подвели меня и почти подкосились, когда я обратила внимание на источник великолепного аромата и вживую увидела запечённую курицу, торжествующе стоящую посреди трапезного стола. Настоящая тушка, целая, вкусная, манящая, дымящаяся только из печи. Я потеряла дар речи и чуть не лишилась самообладания. Мясо! Мясо, мясо, настоящее мясо! Живот скрутило до боли так, будто кто-то продавливал ногтем дыру в моём желудке. Когда я в последний раз ела? - Что ж, день добрый. – грубым басом поприветствовал толстый мужчина с пышной кудрявой бородой до самого пупка. Я вмиг пришла в себя и поняла, что вся моя семья смотрит на стол. Как изголодавшиеся животные, позорище. - Э… а… - брат, выступавший в роли отца, сглотнул. Недавно он храбрился, что он Авдею Михайловичу всё выскажет, да так, что тот у него в ногах прощение будет искать. И что ж теперь? – Авдей Михалыч, кхм, вот э… - Авдей Михалыч, родненький, кормилец наш, спасибо тебе за доброту твою душевную, за то, что в дом свой впустил да таких ничтожных людей на сватовство позвал. Как рады мы - слов нет описать! – она долго репетировала, что будет говорить. – И тебе, Агхриппина Никитишна, матушка, поклон земной, что на дочь мою младшу посмотрела да приметила. Век буду тебе благходарна. Здравствуй, Степан Авдеич, здрав будь. – её необычно доброжелательное поведение и широкая улыбка гнилыми зубами, должно быть, ослепили Курицыных, потому как они стояли молча. Из-за их спин выглянула широкая низкая женщина в скромной сороке, обрамляющей круглое лицо. - И вы здравы будьте. Я (даже не помню её имени). Сваха буду. – она оглядела меня с головы до пят своими маленькими глазками, которые сильно выделялись на плоском и блестящем, как блин, лицо. У этой женщины даже не было бровей, из-за чего ей приходилось постоянно вытирать лоб платочком, чтобы капельки пота не дошли до век. – Сядем. - Сядем. – повторил староста. Я отреагировала на его басистый громкий голос и взглянула на него и оцепенела. Авдей Михалыч отошёл с того места, где стоял, и я встретилась глазами со своим отражением. На стене горницы, прикрепленное верёвочкой к гвоздю, висел маленькое круглое настольное зеркало, из которого на меня смотрела самая страшная невеста, которую я когда-либо видела. На меня смотрела несуразная, безобразная, неподходящая ни к месту, ни к платью костлявая, пугающе отчаянная девчонка. Она глядела своими изголодавшими, дьявольскими, неестественно яркими глазами так, что они пугали даже больше, чем её белое и безжизненное, как полотно, лицо и чёрные и толстые, как мохнатые гусеницы, брови. Тонкая и натянутая кожа была словно обёрткой на призрачном черепе, очертания которого были прекрасно видны благодаря моей костлявости. Волосы были зализаны так, что казалось, будто светлая, почти прозрачная коса растёт из лысины, один лишь платок спасал положение. Те пряхи были правы, я юродива. Какой бы наряд я бы не надела, он всё равно бы выглядел ровно так же, как этот: огромная тряпка на угловатом теле, всё равно что мешковина на пугале. Продолжать смотреть на себя в зеркало было невыносимо. Я даже не уродливая, я страшная. - Чагхо стоиш? – по привычке рявкнула Корова, но вмиг опомнилась и фальшиво улыбнулась Курицыным. Я отвела взгляд от зеркала, но уже не могла сосредоточиться. Я страшная. Мои впалые, фиолетовые синяки под глазами были настолько глубоки, что их не получилось закрасить даже белилами, из-за чего, скорее всего, мой огромный лоб не полностью белый, а губы настолько незаметны. – Сядь уже. – я плавно опустилась на скамью и опустила глаза в пол. - Что ж. Я начну. – сваха подсобралась, чтобы казаться выше и приступила к своей, очевидно, заготовленной речи, то и дело поглядывая на стол, в то время как я оглядывала комнату. – У Прасковьи приданое скудное, малое, а для вашей семьи очень даже малое. – «Какая светлая, просторная горница. Настоящая роскошь. У них даже есть окна. Окна! Целых две штуки!» - И как свахе мне не понять, отчего на сватовство собираются в доме жениха, а не невесты. Плоха примета. – «Их печь абсолютно белая и чистая, у них даже есть дымоход. Как, должно быть, замечательно жить в доме, где не пахнет гарью и на всех поверхностях не осыпается зола». – И что невестка не то что сама не нагхотовила, а вообще к столу ничагхо не принесла. Худо. Очень худо. – «Их полавочники не забиты утварью для готовки и земледелия, тряпками или посудой. Все полки заняты исключительно миниатюрными вазочками, богато расшитыми кокошниками и сороками, украшениями, цветами или травами. В женском углу всё опрятно, каждая спица, пяльце и иголочка имеет своё место на полке, ровно как и принадлежности в мужской части. Неужели они совсем не работают?». – С другхой стороны, за Прасковью мне гховорила Агхлая Дмитренна, хорошо гховорила, я бы даже хотела на её работы взглянуть. – «Все поверхности горницы покрыты узорчатой тканью, эта изба так и кричит о том, как богаты те, кто здесь живут. Красный угол выглядит по-настоящему неприкосновенно и священно, он оформлен тканью, выделяя маленькую серебряную икону посередине, стоящую в окружении деревянных. Они уважают божий алтарь, а он взамен их так благословляет? Будь у меня еда на столе в тёплом доме, я бы молилась на коленях пред иконой с утра до ночи». – Посмотреть, гховорю, хотела бы. - Парашка, показывай. – яд, который Корова скрежетала сквозь зубы, глядя на меня исподлобья, пробудил меня от мыслей. Как бы я не старалась, всё равно погружалась в какой-то туман. Разговоры проходили мимо моих ушей, от цветастых тряпок в глазах рябило, а от запаха желанной еды мой организм переходил на крайне опасную грань – помутнение и срыв, помешательство и отвращение, желание и тошнота, полностью сухая ротовая полость, но так и норовившие вырваться слюни от голода. Я физически ощущала то, как глаза Кабана изучают меня, ждут ответа, да такого, какой заслужил бы только победитель, царь зверей, самый лакомый кусочек, которому мать за столом заправляет платочек за воротник рубахи. Надо же, он сегодня даже надел бархатный кафтан. Он на нём не застегнулся ни на одну пуговицу. Как же я хочу уйти отсюда. Хочу бежать, бежать. Уносить ноги так, как я это делала в первый день в моей жизни, который я вообще помню. Я смотрю в одну точку на столе, склонив голову, пока семья жениха решает, достойна достаточна ли я хотя бы навыками моих стёртых пальцев для главного выигрыша, который в это время хлебает суп огромной ложкой, но всё равно проливает жидкость мимо рта на скатерть, рубаху, порты и на подобие слюнявчика. Меня передёрнуло, когда он стал чавкать и (убереги меня, боже) хрюкать. Свинья. - Мне, как матери, знаете, это тоже очень тяжело даётся. – Агриппина Никитична всхипывала, вытирая сыну подбородок платочком. – Как брачный возраст-ту пришёл, мы Степанушке вовсю невесту искать стали, саму лучшу, красну да хлопотливу, дабы не хуже матери родной ухаживала. Ой! – она закрыла лицо руками. – А он всё не хотел, не нравились они ему. Гховорил: «Мне, мама, окромя тобя не нужон никто», а я опротив сына-то как пойду? Опротив родной кровинушки, родногхо дитя. Как? – Корова чуть не вывихнула шею, так отчаянно кивала на слова жены старосты. – И вот уж как за двадцать пять-ту гходков Степанушке-то пошло и бабы меня начали спрашивать, и мужики во деревне, мол, когда уж внуки-то? А я то Степанушке гховорю, да он не хочет, а сердце материнское-то кровью обливается, коль о женитьбе его подумаю, что девка в дом придёт, я мать всё-таки! - Да! Да-да! – активно слушающая собеседница сама чуть не плакала, ей то нет ничего дороже почти единственного сына. - И вот он увидел эту вашу. А я всё отговаривала, я всё причитала, ох как плакала, на шею ему вешалас, а мой Степанушка как в один день пришёл, сказал: «В жёны ту хочу», так и беспокойно стало в нашем доме. Гхлавно, невесть гхде он её увидал, да даже с матерью родной не посоветовал. С той, что воспитала, выкормила, выпоила, обогревала и баюкала. – Агриппина Никитична заговорила резко, отрывисто. – А я настаивала. Я угхрожала. Я против была сразу же. Чтобы в дом наш замарашку какую привёл, какая невидаль! Да гхде такое видано, чтобы невеста в дом к жениху приходила на всё гхотовое, сама стол должна гхотовить, прибрать и намести в доме, а не наоборот! На мне во какая сорока! Во! А я обязана буду терпеть самый нищий люд в своей избе? С моей-то сорокой?! – она перешла на крик. – И грязная ваша девка не нужна мне. Пшли бы вы подальше, да чтоб я вас не видала больше. Ты, дура старая, сыну окромя порваной-то рубахи не смогла ничагхо найти, али у вас это самая «парадная»? Какая невидаль! Приволокла свою замарашку в какой-то старой тряпке да лаптях. Ты на рожу-то эту взгляни! Да её бы любой мужик постыдился замуж-то брать. У меня сам барин совет просит, что лучше в поле сажать в этом гходу, а я в невестки возьму эту… Эту! - Ма. – Кабан ударил по столу кулаком так, что весь дом содрогнулся. – Не ори. - А потом снова принялся громко хлебать суп. Агхриппина Никитична вздохнула, а затем зарыдала, закрыв лицо руками. - Кхм. – староста прочистил горло и резко бросил взгляд на Отморозка, который пытался стащить со стола калач. - Мы как сына не отгховаривали, он всё равно на своём стоял. Да я бы и пинком его отдал за кого надо, да поздно уже. А возраст тот, что с женитьбой откладывать нельзя. Дооткладывались. – он плюнул словами в свою жену, которая от этого только пуще зарыдала. – Приданого достойного у вас нет, денегх нет, но девка хотя бы молода ещё, нарожать успеет. Волос длинный, хороший. Хоть на том спасибо. Однако худая до болезненности. – Авдей Михалыч глянул на меня таким уничижительным взглядом, что я съёжилась. – Пусть на стол нам накроет. А мы и посмотрим. Коль услужливая, так и порешим. Оставшиеся часы я нескончаемо пыталась доказать, что я достаточна. По приказу жены старосты исполняла любую работу, которую та дотошно оценивала вместе со свахой. Я показывала, как мету полы, варю крупу, кладу корчагу в печь с помощью ухвата, вытираю пыль, расставляю столовые приборы, тарелки, накладываю еду членам семьи, штопаю, вышиваю, вяжу, мою полы, кланяюсь старшим в пояс, танцую, чищу и нарезаю овощи, заплетаю косу, мою посуду, разливаю кипяток из самовара в чашки, кормлю жениха, изо рта которого всё время что-то проливалось, вытираю ему лицо платком, от чего меня чуть не вывернуло, пою, вытираю посуду утиркой, накладываю членам семьи второе блюдо, а затем и приборы для чаепития и всё это время Агриппина Никитична не затыкалась, ругая мою хозяйственность, расточительство, отсутствие мастерства в рукоделии, сетовала на мою неровную спину, худое тело, слабые руки, пренебрежение к любимому сыночке и моему будущему мужу, жаловалась на недовольное лицо, недостаточное количество вовлеченности в быт их дома, отсутствие «эти́кета» и знаний о том, как накрывать на стол, способностей к танцам и пению, плохое качество помытой посуды и полов, невкусно сваренную крупу и, наконец, неправильно выраженное уважение их дому. Казалось, будто я нахожусь в нескончаемом, растянутом, бредовом сне в то время, как в реальной жизни сплю в душном жарком помещении, всё тело чешется, мучает адская жажда и болит голова. В настоящем кошмаре. Хотелось наконец открыть глаза, выйти на свежий воздух и испить воды из ручья, чтобы вдохнуть жизнь в свой до смерти уставший дух и убежать далеко-далеко, где нет ни голода, ни босых грязных ног, ни необходимости работать, чтобы не умереть. Я повторяла себе, что скоро всё это закончится и лишь продолжала смотреть на половицы, не смея поднять голову. За всё это время я ни разу не взглянула в глаза ни одному человеку, только слышала причитания жены старосты, а иногда и свахи и тут же пыталась выровнять осанку пока толкаю тяжелую корчагу в печь, а ухват трясется от старания моих немощных рук. Они в любом случае не возьмут меня в невестки, у меня скудное приданое, скандально известная на всю деревню семья и нищее положение. - Как ты вилку-то ложишь? – кричала Агриппина Никитична. «Меня не возьмут. Не возьмут. Главное перетерпеть». – А ну рожу сделай попроще да сделай как надобно! – «Перетерпеть». – И ты так собираешься будущему старосте хлеб подавать? – «Ещё чуть-чуть». Авдей Михалыч молча сидел, наблюдая за моей работой и изредка тёр морщинистый лоб. Наконец, староста шумно вздохнул и все вмиг замолчали, опасаясь издать хоть звук. Даже Отморозок, напихавший себе в рот сразу четыре куска хлеба, не смел начать жевать. Авдей Михалыч прочистил горло и сказал твёрдым басом. - Решил я. Всему быть. - Авдей, да как же так-то? – Агриппина Никитична глядела на него с широко открытыми глазами. - Я ещё не видала, как она в поле работает, как кур ощипывает и очищает, как окна моет, как… по-хорошему кашу варит в конце концов! - Авдей Михалыч, вы обдумайте как следует! – встряла сваха. Хотя я ей даже благодарна. - Что же это? Всё? – Корова, чьи глаза вмиг загорелись, забыла все обидные слова, брошенные ей женой старосты. – Условились, родственнички? – Авдей Михалыч скривился от последнего слова. – Что же тогда. – она лучезарно улыбалась несмотря на плач и гнев Агриппины Никитичны. Я сидела в оцепенении так, будто меня мои конечности сковало. В горнице резко потемнело, градус понизился до нуля, а тишина давила на перепонки. И замечали это все, кроме одного человека. – До смотрин, а там и до сговора, а там и до… - Нет, вы с этим обождите. – приостановил её староста. - К чёрту. – перебил Кабан, говоря с набитым ртом. – К чёрту всё это, хочу свадьбу завтра. - Степанушка, но как же так? – Агриппина Никитична взяла лицо сына своими полными ручками. - Так ничегхо же не гхотово. Сыночек, посмотри на маменьку-то свою, взгляни в глаза-то мои. Что же ты говоришь-то такое? Что же ты матери-то сердце режешь? Да ты посмотри-то на неё. Грязная, худая, да куда тебе такая-то жена? Да ты обожди. Что же ты со мной делаешь, Степанушка? Ты не жуй, подумай. Хотя нет, ешь, ешь, кушай сколько нужно будет. Но ты подумай, она же нищая, худющая, как палка, да зачем тебе… - Коль помрёт при родах, новую возьму. Ту, которую ты, ма, выберешь. – в горнице воцарилась гробовая тишина. А затем жена старосты радостно залепетала, пока он сам подгонял нас выйти на улицу. Люди, будто невзначай окружавшие избу старосты, вмиг переключили своё внимание с нашей невежественной семьи на нечто, что заставило их кланяться в пояс и лепетать что-то о здравии. Авдей Михайлович вмиг вышел вперёд, спустившись с крыльца, и показал рукой людям, чтобы те разошлись. И пока у меня была возможность, я заметила, насколько достойно были одеты крестьяне этой части деревни. Очевидно, мехов и золота на них не было, однако мужчины были одеты в чистые и видные кафтаны, носили гладкие сапоги и шапки из войлока или сукна, а женщины в обыденный день предстали в красочных сарафанах и небольших сороках или кокошниках, которые были ближе к ободкам. Но как же остро ощущалась разница между опрятными людьми здесь и грязным, болезненным людом, что жила на окраине. Я повернула голову туда, куда смотрели все. Сначала до меня донеслись звуки чьей-то тяжёлой, нездоровой, отвратительной одышки, которая, казалось, принадлежала человеку, который поднимался в гору с булыжниками на плечах, а затем были слышны и медленные, грузные шаги, приближающиеся к дому. Первым из-за угла избы показался круглый, как пузырь, живот, который начинался чуть ли не у подбородка и настолько перевешивал остальное тело, что его владельцу приходилось при хождении откидываться назад и подпираться тростью не перед собой, а сбоку. Тонкие и несуразные по сравнению с остальным туловищем ноги в дорогих кожаных туфлях шагали тяжёлой поступью, каждый раз оставляя след каблука на дороге. Наконец, перед нами полностью показался пожилой мужчина с обвисшим, как у собаки, лицом, чьи веки и щёки под тяжестью тучности тянулись вниз, а вместо шеи красовался ещё один подбородок, который стойко держался благодаря накрахмаленному воротничку его идеально белой, чистой рубашки, поверх которой был надет короткий сюртук, не застегивавшийся на его обширном животе, а также узкие брюки, обтягивающие тонкие ножки. От одного его вида у меня шли мурашки по коже, сам этот человек словно являлся олицетворением чревоугодия, одного из семи смертных грехов, и теперь ясно почему, ведь пройдя самостоятельно не более трёх сажень, он махнул рукой и был вмиг подхвачен носилками, покрытой хлопковой простынью. Он морщился и тяжело дышал, пока два крупных мужика несли его к крыльцу Курицыных. - Здравия желаю, Борис Харитоныч. – Авдей Михалыч поклонился, а вместе с ним и мы все. Разумеется, барин. - Здравствуй, Авдейка, здравствуй. – он махнул рукой, позволяя нам выпрямиться. Корова натянулась, как струна, и не отводила восторженных глаз от болезненно выглядевшего помещика. – Чего собрались тут все? Праздник какой? - Борис Хоритоныч, мы к вам сами хотели пойти и в ноги вам кланяться, согласия вашего, батюшка, просить, умолять. Рабы божие Степан, сын мой, и невеста его просят твоего разрешения на венчание, кормилец ты наш. Не откажи молодым, батюшка. - Сын твой женится? - Да, Борис Харитоныч, пора ему уже. - А ну, пусть выйдут ко мне. – помещик повернулся набок на носилках, пытаясь запахнуть маленький ему сюртук. Я сглотнула и сделала шаг вперёд только после того, как это сделал Кабан, и, как покорная девица, не отрывала глаз от пола. Голод сдавливал желудок, голова болела от туго стянутой прически, а ноги и руки сводило от долгой монотонной работы. Буду ли я рада, если барин откажет? Несомненно. - Ближе-ближе. Сюда подойдите. – помещик даже приподнялся на локти, чтобы нас рассмотреть. Мы с Кабаном, у которого на рубахе ещё не оставалось горячим огромное пятно от пролитого мимо рта супа, спустились с крыльца и встали в трёх шагах от барина. – Кто ж это? - Прасковья, батюшка. – незамедлительно ответил Авдей Михайлович. - Прасковья. – он потёр полной рукой редкую бороду. – Как же ж я такую девку среди деревни не видел? Пряталась ты от меня? - Никак нет, батюшка. – всё ещё избегаю любого зрительного контакта. Барин продолжал молчать, рассматривая меня, от чего мне стало до жути противно, ведь он всё ещё продолжал дышать так тяжело, будто на его лёгкие давят тяжким грузом. Хотя, он сам на них и давит. - Как же я первым такую драгоценность не разглядел? – среди люда волной прошёлся шепоток, зарождение новых сплетен. На мгновение дыхание задержалось у меня где-то в рёбрах, сдавливая сердце, а затем вновь возобновилось, однако чуть быстрее. Авдей Михайлович кашлянул и переспросил. - Ну-с, Борис Хоритоныч, даёте ваше согласие? – помещик в ответ лишь почавкал, отчего его обвисшее лицо стало ещё более похожим на собачью морду. Он махнул рукой. - Добро. – промолвил он тихо, сквозь зубы, словно думая о чём-то другом, а затем рявкнул носильщикам. – А ну несите меня дальше, хоть деревню свою посмотрю. – появившиеся из ниоткуда Дуня и Глаша, сопровождаемые остальными девками, окружили барина в тот же миг и пошли за ним, стреляя глазками и горланя горе-песни. Помню, как очнулась от тумана, стоящая на крыльце со своим жалким букетом, пока моя мать и брат, хохоча от радости предстоящей богатой жизни, обсуждали, что хотят потратить те единственные четыре копейки, что сохранились в нашем доме на случай крайнего голода, на медовуху. Я еле держалась на ногах от осознания своего жестокого будущего, а моя семья отправилась праздновать выгодную сделку. Разве не смешно? Нет? А мне смешно. Аж до слёз. Они даже не обернулись, а я не могла и двинуться, смотря им вслед. Это конец. - Лапушка! Лапушка! Ну, как прошло? Не согласились? Мой живот крутило от пожирающего меня изнутри голода, желудок болел так, будто его что-то сильно засасывало, но несмотря на это я так и не притронулась и к крошке на столе, набитом сытными блюдами. А моя семья набила себе животы и карманы так, что их одежда на пузе натянулась. За этот долгий вечер я не проронила ни единого словечка, а моя семья болтала без умолку, даже ругая меня вместе с женой старосты. Семья? Кто мне здесь семья? Те, что сейчас уходят прочь, радуясь тому, что избавились от меня за хорошую цену? Или же те, кто ждёт меня в своём доме в качестве немой услужливой роженицы? Или, лучше сказать, как заполнителя места этой роли пока не найдется ещё более молодая и покорная? Какое никчемное слово «семья». - Лапушка! – она взяла меня за руки, возвращая в настоящее. – Лапушка, так худо отвергли тебя? Ну ничагхо, я по этому случаю сегходня крупу на молоке сварю. Подбодрю тебя, а? – я не могла взглянуть в её чистые, полные надежды глаза и поэтому посмотрела на небо. Уже поздний вечер, появляются звёзды. Моя уставшая и к тому же беременная духовная сестра носила дрова и затапливала баню, она не видела ни барина, ни окончания смотрин. - Свадьба завтра. – Мирослава рухнула на ступени. - Как завтра? - Степан захотел завтра. Мы молча глядели в пустоту, пытаясь найти там подходящие слова, но так их и не отыскали, поэтому отправились обратно к нашей избе, накинув на горбатые плечи груз тишины. Я растирала по лицу слёзы, кашляя от едкого запаха белил, которые размывались, а Мирослава шла рядом, приобнимая меня. Как только мы отворили скрипучую дверь в дом, то увидели рыскающих по всем углам Корову и Отморозка. «Ищи, ищи, где-то ещё копеечка должна быть!», - подгоняла его мать, пока сыночек сидел, пытаясь отдышаться от столь активной нагрузки, ведь ходить пешком для него та ещё диковинка. Наелся до отвалу, а теперь хочет ещё и напиться вдрызг. - Пранечку нужно в бане отмыть перед венчанием. – сказала Мирослава, глядя на происходящее пустыми глазами. - Иди ты с ней. Я опосля приду. - Но мать должна омыть невесту, иначе худо будет. - Ты рот закрой, знай, с кем разгховариваш-ту! Не ерепенься, а то косу отрежу тебе, змея! Я завтра стану тёщей старосты, ты на меня рот не разевай! - Во-во! – поддакивал Отморозок, держась рукой за желудок. Видать всё-таки не стоит запихивать в себя всё подряд. - О, нашла! Ржавая, зато копеечка. Любая деньга есть деньга. Всё, Славка, иди там отмой её, чтобы завтра в грязь лицом-то не упасть. А ты не реви, дурында малолетняя. Такой жених у тебя, а ты в три ручья здесь. Как бы дала тебе! – она замахнулась. – Да не стану, до завтра лицо надобно тебе сохранить. - А ты ударь. – я рявкнула ей это прямо в рожу так, что она отшатнулась. – Ударь, избавь от этой никчёмной женитьбы! Я тебя ненавижу! - Ах ты тварь! Малолетняя потаскуха! Дрянь! – она плевала оскорбления сквозь зубы, ища свою тряпку. – Умалишенная! Что ж тебе всё неймется-то, а? Дура малолетняя, как ты меня достала! Одним днём она всё ревёт, любому слову моему покоряется и слова не скажет, а потом найдёт на неё всякое да начнёт орать на меня, утоплением угрожать да винить меня, что я плохая мать! Дрянь! – она бегала за мной, размахивая тряпкой, но я залезла на печь и отодвинулась так, что Корове с её тучным телом меня было не достать. Многочисленные побои в этой избе меня приучили к мгновенной реакции, настороженности и ловкости. Что эта дура несёт? - Это я умалишенная?! Я никогда не была тебе покорна! Ты запирала меня и морила голодом, если я не работала! Ты отдала братьев на мануфактуру, где от тяжести работы загнулся даже Отец! Из-за тебя нам вечно жрать было нечего! – голос уже хрипел от того, как громко я на неё срывалась. - Ах ты паскуда! – она пыталась ударить меня хлёсткой тряпкой, замахиваясь, но всё равно не доставала до противоположного края печи. – Я тебя к Агхлае устроила. Я тебя со Степаном сосватала. Что ж тебе не хватает, а? – она орала на всю избу, тыча пальцем себе в грудь и не отрывая от меня взгляда полных ярости глаз. – Если б не я, вы бы все с голоду подохли! Эти на работе справятся, не первые и не последние. И не тебе мне предъявлять, поняла? Змея! Тварь! – она отчаянно искала глазами, чем меня достать. И её взгляд остановился на ухвате. - Сама ты тварь! Мерзкая, двуличная тварь! Это из-за тебя Ольга ушла из дома. Из-за тебя на нас все исподлобья смотрят. – она даже не обратила внимания на эти слова. Корова взяла в руки ухват и начала пихать его в меня, я защищалась ногами, но она крутила его и оставляла синяки по всему телу. Набрав воздух в лёгкие, я крикнула. – Это ты… Это ты убила Отца!