Барышня-крестьянка

Корова, Отморозок и лепечущая вокруг печи Мирослава, безуспешно пытавшаяся нас успокоить, вмиг замерли. Мать стояла с ухватом, держа его на плече и тяжело дышала. - Кирилл ударил его по голове, а потом ты обмотала его в простыню и оставила на печи. Сколько он здесь лежал? – я театрально оглядела то место, где сидела и развела руками. – Он бездыханно лежал на перекрыше и никто от него и звука не слышал. А совсем недавно, пока я на работе была, он пропал. – я приблизилась на четвереньках к краю печи и, нарушив напряженную тишину избы, резко рявкнула. – Это вы его убили! - Ну-ка рот-то свой закрой, бестолковая бестолочь. – он встал и сделал шаг ко мне, но тут же остановился, опираясь на стену и тяжело дыша. Похоже, это было лучшее оскорбление, что он смог придумать. Брат был сильнее, но он был на грани рвотного позыва, а мне наконец удалось осуществить то, о чём я так долго мечтала – застать Корову врасплох так, что её гримаса глупо вытянется, а глаза начнут беспорядочно бегать. Всё, на что она была способна – это выплёскивать желчную ругань, проклинать, материть и бить, однако я наконец я всковырнула то, что заставило Корову задуматься, помогло её ограниченный, пропитанный ядом и нездоровой любовью к сыну мозг рассмотреть вещи по-другому. - Пошла ты, мелкая дрянь. – заметно тише сказала Корова, а затем поставила ухват в угол и подошла к умывальнику, споласкивая лицо. – Мелкая ты, неблагодарная, гнусная дрянь. Я думала, что Ольгха моё главное наказание, а это ты. Обе вы неблагходарные скудоумные потаскухи. Как на мать вешаться, пропитания просить, в голодные обмороки падать, рыдать и от хвори сознание терять, так это вы все горазды. Особенно ты и Евлашка, немощные такие, что и дня без еды не можете. А мать родная, которая выкормила, выпоила, вырастила и на ноги поставила, у вас плохая! Я убилася для вас вся. До болей диких работала, без сна, без еды, всё вам, всё вам! Всё отдала! Всё токмо для вас делала! – она кинула в меня треснутый глиняный горшок и он разбился, ударившись о стену возле моей головы. – Всю себя, всё здоровье, всю силу, всю красоту вам, мелким паразитам, отдала. А стоило вашему Отцу, который с городских заработков ни шиша не присылает да на шалав уличных тратит, приехать, как все ему рады. Токмо не он вас все эти лета растил, а я! И обязаны вы все мне! Костя вас так безбожно колотил, что вы, бывало, и спины не могли разогнуть. До крови об стену бил, орудиями колотил, а плохая у вас мать! Я тебя кормила, я тебя поила, я тебя вырастила и воспитала. Я тебя родила. Я твоя мать. И ты мне, как дочь, должна свой долг отдать. А долг этот нескончаемый, я дала тебе жизнь, дрянь ты эдакая. Без меня тебя бы здесь не было, а значит если тебе сказано пахать – ты пашешь, прясти – ты прядешь, молчать – ты рот свой закрываешь. Как только пришло твоё время мне этот долг отдавать, ты вмиг стала буйная. С Отцом, главное, сама милость. Мать сделала то, что должно было быть сделано. Умалишённая, что в твоей больной башке-то творится? Я нарочно тебя к погоревшей избе привязала, чтоб запомнилось тебе, каково это – из дому сбегать, поголодала бы, да опомнилась, а ты лишь хуже стала. Каждый день то ты как раньше смиренна и послушна, то опять буйствуешь, к одной Славке лезешь. Я была ошарашена её словами о том, что мой характер постоянно менялся. Я никогда не была полностью покорна. Давая ей делать со мной всё, что вздумается только тогда, когда я была заперта в избе без света, еды и воды, в остальное время, не привязанная верёвкой к скамье, я всегда отпиралась, огрызалась, защищалась и не давала опустить меня ниже, чем есть. Я могла терпеть побои лишь чуть-чуть, но стоило ей зайти дальше, что Корова делала всегда, я не переставала давать отпор. О какой покорности идёт речь? Я лучше сдохну, чем буду выполнять всё по одному лишь твоему приказу. Больная, больная женщина. Однако больше всего меня заставили остолбенеть слова Коровы о том, что Константин Евстропьевич нас бил. И бил жестоко, безбожно и даже страшнее, чем ненавистная мною родительница. Я попрощалась с Отцом ещё давно, была уверена, что он мёртв с того самого мгновения, как началось моё заточение в избе как пряхи. Но отчего-то зажившая рана вскрылась и кровоточила так, будто надежда на то, что он ещё жив, есть. Я наотрез отказывалась верить, что Отец мог как-то нам навредить, а особенно так бесчеловечно. До крови? Так больно, что не разгибалась спина? Не может такого быть, он бы никогда так не поступил, он наоборот защищал нас, правда? Ведь правда? Он же отец. Хотя, Корова мне родная мать. - Но Костю я не умертвляла. Отец ваш был груб, жесток и своенравен настолько, что на любые возражения отвечал кулаком. Но я не губила его. – сердце стучало в горле, пока я ждала того, что она дальше скажет. - И? Где Отец? - Нет его, чё ты заладила? Урюпа, тебе бы токмо и языком чесать, шла бы ты в баню уже. – Отморозок был чертовски зол моим вопросом, но был готов вот-вот выбежать на улицу, чтобы не вывернуть роскошный обед Курицыных прямо в избе. - Что с Отцом? – сейчас на меня никто не наброситься, я ценный товар и могу позволить себе впервые задать вопрос, который мучил меня столь долгое время. - Решил я всё с ним, ясно тебе? Мать опасалась, что Курицыны сюда на сватовство могут заглянуть и сказала мне решить, я решил. Переложил пока. Тревожно и изучающе я смотрела на её лицо, на котором отпечаталась лютая злоба, желчность и тяжёлый многолетний труд на солнце в виде глубокий морщин и обвисшей кожи. И я была ужасной дочерью, ведь не чувствовала ни сострадания, ни сожаления, ни благодарности от её жалостливого рассказа. Честно говоря, мне плевать, как ей было невыносимо тяжело, Корова вырастила четверо своих родных детей и одну невестку дистрофиками, а как старшая дочь из дома ушла мне до сих пор неизвестно. Ни разу за всё время я не видела ни одного из своих братьев сытыми или хотя бы без синяков на теле. И именно поэтому я искренне, полным сердцем и всей душой, вкладывая весь свой дух и энергию, всепоглощающе люто её ненавижу. Корова смотрела в одну точку, не отрываясь. Она погубила Отца ещё несколько месяцев назад и аккуратно завернула в простынку, однако теперь это заставляет её лоб хмуриться? Куда же они переложили его с печи? Как же я устала от вечного тяготения, какого-то странного чувства, от которого руки опускаются, по ночам не спится, еда в рот не лезет даже при крайнем голоде, и дыра в груди растет и растет, засасывая жизненные силы. Чувствую, что я истощена настолько, что правда начну молиться. - Всё, мам, пошли. – Отморозок встал с тяжёлым кряхтением. - Пошли, родной. Идём. Ты мужик, тебе такое надобно. А вы, лентяйки несчастные, в баню идите. Живо. – Корова вмиг отвлеклась и помогла распухшему сыну опереться на неё. Она глянула меня широко открытыми глазами, ясно давая понять, что мне лучше закрыть рот и идти готовить себя для жениха. - На медовуху нам хватит, но может поторгуемся и на самогон. – они даже не закрыли дверь, уходя дальше в темноту. Мирослава набрала воздух в лёгкие, чтобы крикнуть: "Но мать обязана быть на обряде омовения невесты, иначе...!". Та лишь что-то промямлила, не удосуживаясь даже повернуться к ней лицом. Я поморщилась. - Чёрт с ними. Чёрт с этой дрянной, жалкой, бесчеловечной семьёй. *** Я сидела на маленькой лавочке, склонив голову к груди. Мирослава зачерпнула деревянным ковшиком воды и облила мою голову сверху. Ручейки освежили мою голову, томившуюся в косах долгое время, и пробежали до самых колен. Свежесть меня приободрила несильно, ведь она напоминала мне о том, для кого я омываю своё тело. - Ты не помнишь, чтобы Отец нас бил? - Нет, Лапушка. Как я в ваш дом пришла, он был ужасно строг, но руки никогда не поднимал. - Ясно. После смерти Отца мы о нём не говорили и отчего-то мне казалось, что Мирослава всё знает и понимает лучше всех, однако молчит мне же во благо. Или же это просто от того, что взгляд женщины бесповоротно меняется после предательства мужчины? - Лапушка, сейчас я буду приговаривать тебе женского счастья и удачи, завтра ты перестанешь жить в отчем доме как дева и оживишься как жена в новом доме. - Ты хотела сказать «умру в отчем доме»? – она лишь вздохнула. Мирослава облизнула сухие губы и тихо-тихо запела, растягивая слога хриплым голосом, наполняя комнатку маленькой бани, освещаемой одной лишь лучиной, ещё более унылым настроем. Пер-вым ра-зом, доб-рым ча-сом Не я го-во-рю, вы-го-ва-ри-ва-ю, Свя-ты-ми сло-ва-ми за-го-ва-ри-ва-ю, - закрыв глаза, я представила, что слушаю церковное пение, находясь под куполом божьего храма. Голос Мирославы производил на меня исцеляющее действие: я знала, что любима и оберегаема, и поэтому в моих глазах волшебное пение превращало Мою родную душу в святую деву. Не богиню с мечом, девственную скромницу или пленительную красавицу, как часто изображают женщин среди всевышних, а человека с настолько доброй, открытой и бескорыстной душой, что само его сердце светится от чистоты – в такой степени Мирослава была святой. Свя-ты-е ус-та пов-то-ря-ют, Ра-бу Бо-жи-ю Прас-ковь-ю бла-гос-лов-ля-ют. – она погладила меня по голове. Рай-ски-е во-ро-та от-кры-ва-ют-ся, - налила ещё воды из ковшика сверху. Ан-ге-лы-хра-ни-те-ли спус-ка-ют-ся. Ник-то счастья её не ук-ра-дет, - Мирослава поцеловала меня в макушку. Никакой порчей не изведет. – она уже не пела, а приговаривала. Слово мое крепко, дело мое лепко. Ключи в святых руках, замки на Небесах. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. – перешла на шёпот, из её глаз потекли горячие слёзы. Ныне и присно и во веки веков. Аминь. – Мирослава поцеловала меня в лоб. Мы так и остались в этом положении, обнимая друг друга. «Так вот что значит сестринство», - подумала я, прижимаясь к её холодным ключицам. Дверь бани отворилась. Мирослава закрыла меня собой, прогоняя прочь незнакомого человека, который мешает священному обряду невесты перед венчанием. Нежданный гость замешкался, однако всё же выглянул, показывая виноватое лицо. Как забавно, в баню вошла моя настоящая сестра Ольга, мягко закрыв за собой дверь. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, но потом я убрала мокрые пряди, с которых текла вода, с лица и грубо спросила её зачем она здесь. Мирослава тоже глядела на Ольгу с предостережением, опасаясь, что та снова что-то удумала. - Получилось так, как ты хотела? – едко обратилась я к единокровной сестре, намекая, что Кабана она меня натравила успешно. - Ольга, для Пранечки сейчас нужны токмо хорошие намерения. – более мягко сказала ей моя духовная сестра. Незваная гостья стояла у порога, уже начиная потеть от жары, но всё же не решалась говорить. Уязвимый, смущённый вид Ольги и то, как она прятала глаза, пристыдили мою пылкость. Я накинула рубаху, больше похожую на мешковину, на своё тело, чтобы прикрыться, и вздохнула. - Что такое? – она всё ещё избегала наших взглядов и смотрела на свои пальцы, перебирающие ткань уже грязного сарафана. - Дай мне… - она сглотнула. – Дай мне свою ленточку. – я вопросительно взглянула на неё, не понимая, о чём она говорит. - Ольгха, неужто ты собралась замуж? Не за барина ли? – Мирослава сделала шаг к ней навстречу. - Просто дай и всё. Тебе же не жалко? К вам сегодня точно никто не придёт. Отдай, пожалуйста. – Ольга глядела на меня с мольбой. - Замуж? – я обратилась к Миролаве. - Когда одна девица выходит замуж, её подруги, которые ещё в девках, просят у неё ленточки с косы, чтобы завязать себе и тоже вскоре стать невестами. Ольгха, неужто тебе это так надобно? - Я видела своими глазами, что парни со всей деревни хотят тебя. – её просьба и отношение меня усмирили, но не разжалобили. Я отчётливо помню, как она буквально подложила меня грязному Кабану и наблюдала за этим. – У тебя с этим проблем не будет. Уходи. Ольга помялась, обдумывая свои действия, а затем медленно взяла свой сарафан за низ и сняла его через голову, вместе с этим задевая и рубаху, которая задралась и открыла то, от чего мы с Мирославой одновременно ахнули. Пряча всхлипы, она закрыла рот одной рукой, а второй поправила приподнявшуюся на округлившемся животе ткань рубахи. - Ольгха… - Мира подняла на неё полные слёз глаза и протянула навстречу руки. Кому как не ей, беременной женщине, сейчас стоит говорить с ней. – Как так, родная? - Ой, девоньки. – Ольга села на тоненькую скамью и, поставив локти на колени, зарыдала себе в ладони. Отчаянно и громко, срывая голос, как рыдают только дети. – Я не знам, что мне делать. Я не знам. Барин давно на меня не глядит, взашей выгнал, а домой меня мать точно не примет. Спала я в коровнике последние седмицы, а потом отметила, что краски-то у меня пропали подавно. Ой, девоньки. – Ольга всхлипывала, по-детски мыча от рыданий. Мирослава зачерпнула в ковш воды и поднесла ей. - Кому ж я такая нужна? Барин прогнал, Степану я не надобна, другие молодые на меня уж не смотрят. – она смотрела в пол пустыми глазами, отсвет от лучины плясал по её похудевшему и осунувшемуся лицу. Я прежде никогда не видела надменную сестрицу такой поникшей. – Девоньки, мне некуда пойти. – О, родная. – Мирослава села рядом и крепко обняла её. Как удивительно, что человеческие тела устроены так, что при объятии головы людей оказываются именно в ямке между шеей и плечом, будто этот жест был естественным, задуманным природой. – Я сделаю всё, чтобы Марфа Богдановна пустила тебя обратно. Скоро холода, я не позволю тебе жить в хлеву. О, родная, бедная девочка. Смотрела на обнимающихся беременных девушек из-под опущенных ресниц. Я должна была простить Ольге то, как она пыталась подложить меня под жирного мужика и опорочить ли потому что она пришла поплакаться о своей беременности? Мало того, ещё и приютить? Смешнее бреда в жизни не слышала. Она сама виновата во всём, что с ней произошло. В конце концов, она по своей воле ложилась с барином в постель, не так ли? Сама раздвигала ноги, а теперь пожинает плоды своих необдуманных действий. Мои ли это проблемы? Она за всё время не передала нашей семье и корочки хлеба, хотя сама жила в барском дома, я уверена, спала на перине, носила дорогие наряды, которыми так хотела похвастаться, и вкушала блюда с серебряной посуды. Однако всего сильнее меня выводил из себя тот факт, что Мирослава в ту же секунду к ней прижалась и начала утешать. А как же я? Она думает, что у Ольги ситуация хуже, чем у меня? Почему Мирослава называет её «родная»? Одно только присутствие Ольги заставляло меня сжимать челюсть от негодования. Пусть забирает свою жалкую ленточку и уходит восвояси. – На. – я протянула ей ленту, которой завязывала косу, как можно ближе к лицу. – Бери и уходи. – Прасковья, так нельзя. – Мирослава посмотрела на меня с укором и даже назвала по имени. – Ты получила то, что хотела. Иди отсюда. – Ольга, ты пойдешь с нами домой. Я тебя устрою, уложу, буду за твоим ребёнком следить. – я закипала внутри, наблюдая, как ласково Мира обращается с моей сестрой. Неужто она забыла, как та со мной обошлась? Со всеми нами? – Правда, лапушка? – я отвернулась. – Правда ведь? – Где нагуляла, туда и иди. – Прасковья! Немедля возьми свои слова назад! – Мирослава встала со скамьи и пригрозила мне пальцем. Я глянула на Ольгу, гордо не поднимая головы, а лишь стреляя глазами, а она в ответ ударила меня по руке, и лёгкая ленточка, освободившись от моей хватки, плавно извиваясь, приземлилась на пол. Мира попыталась взять меня за руку, но я отдёрнула её и отвернулась. – Ну и пошла ты знаешь куда. – по всхлипам я поняла, что Ольга вытерла лицо рукой и начала натягивать сарафан обратно. – Так и знала, не надобно было сюда идти. Ты никогхда не ценила то, что я для тебя делала, жадная пустоголовка. - Это я жадная? – я повернулась к ней, встретившись с полным гнева взглядом. А я была не права, называя Ольгу красивой. Некогда тяжкая работа в поле, ранняя половая жизнь и, не знаю, всякая дрянь, которой Ольга питалась в доме барина, пока мы ели объедки, сделали своё дело. И это было отчётливо видно в тёмной комнате при свете лучины. На загорелом лице проглядывались мелкие морщинки вокруг глаз и на лбу, губы были сухие и потрескавшиеся, веки уставшие, а смуглая кожа далеко не гладкая и чистая. Меньше тридцати ей не дашь. А ещё у неё висит грудь, растяжки по всему некогда полному телу, где до сих пор складки и шрамы, а стопы её венистые и крупные, как у мужика. И была бы у меня ещё хотя бы пара мгновений, я бы точно нашла ещё с десяток её недостатков и признаков раннего старения. Я не чувствую к этой девке ни капли уважения и сострадания и её проблемы меня не касаются. Она мне не сестра. – Слышать это от человека, который кувыркается в барском доме на перине и питается одними деликатесами, даже смешно. Ты отвернулась от семьи, чтобы согревать постель старику при деньгах, и за всё время не то что еды не дала, только плевалась в нашу сторону. – с каждым моим словом Ольга распалялась всё больше и больше, кипя от злости. Её глаза расширялись так, будто она не могла поверить в то, что я говорю. - Кувыркаюсь с барином? Сплю на перине? Тебе, мелкой безответственной вше, даже представить невозможно, на что я пошла для семьи. Я это токмо для вас всех и делала! – она так топнула ногой, что половицы крошечной бани дрогнули. - Для нас? Для кого? Единоличница! Ты только и делала, что надменно глядела, не делясь с семьей и куском хлеба, хотя у помещика трапезничала, в вышитых белых нарядах к людям выходила. - Да что ты вообще знаешь?! – она крикнула, швырнув в меня свой сарафан. – Что ты можешь знать, дура набитая? Это ты меня бросила! Вы все меня бросили, я осталась совсем одна, а как я стала сподручна, так залепетали о помощи. Тут одна единоличница и это ты. Избалованная девка, с тебя родители всю жизнь пылинки сдували, а я, как старшая сестра, батрачила, чтобы вас, мелких, прокормить, и как вы мне отплатили? Как мать меня отблагодарила? А ты? - «Пылинки сдували»? – мы с Ольгой орали друг на друга, подходя всё ближе, грозясь вцепиться в волосы, она то и дело протягивала руку, чтобы схватиться за мою голову. Однако меня это не заботило, и я не обращала внимания в пытающуюся успокоить нас Мирославу, которая встала между нами, и продолжала говорить накопившуюся желчь прямо единокровной сестрице в лицо. – Я даже не помню, когда в последний раз ела. Ты сама-то видишь, как я выгляжу? Мать привязала меня верёвкой и заперла в избе, как животное, это по-твоему родительское благодушие? Я сутками вязала в темноте, пока меня морили голодом, били и не выпускали на свежий воздух. Это я здесь избалованная? Последние месяцы я только и делаю, что довожу себя до изнеможения на станке, но ни мать, ни тупой брат не сказали мне и словечка благодарности, а только продолжали жрать, а теперь, как женитьба подтвердилась, они совсем с катушек слетели. Да что ты вообще можешь знать, дура набитая? – я повторила её слова и, наконец, взглянула в глаза Ольге. Её пыл умалился, румянец на щеках пропал, и она смотрела на меня совсем иначе. Так, словно я пытаюсь рассказать ей небылицу. – Я отдаю всё, что у меня есть, чтобы прокормиться, а ты раздвигаешь ноги и получаешь всё, что ты хочешь. Живёшь в барском доме, ходишь в расшитых нарядах, пляшешь на вечерницах, пока мы с Мирославой и братьями делим каждую крупицу меж собой. Ты грязная потаскуха! – Ольга слушала меня молча, но последние слова вновь заставили её щёки пылать румянцем от гнева. - Прасковья! – Мирослава возмутилась, но меня это не остановило. Она пыталась закрыть меня от Ольги или хотя бы заставить меня замолчать, чтобы не наделать глупостей, но я продолжала. - Слышала меня? Так о тебе даже мать думает, знаешь ведь? Всё, что ты делаешь, что у барина, что среди любых парней, это раздвигаешь ноги. Ты права, никому ты не нужна, потому что кроме умений жалкой подстилки у тебя ничего нет! – Мирослава взяла меня сзади за плечи и яростно шептала прекратить. Но я дёргалась и вырывалась. Настал момент, когда я выскажу Ольге за все её гнусные поступки. - Ты думаешь, я так просто забуду то, как ты обманула меня и подложила под этого мерзкого Степана, а потом просто смотрела, как я зову на помощь? Мне было страшно, а ты только этого и хотела, да? Опорочить, опозорить пред всеми, загубить мою честь, чтобы хоть как-то сравнять с тобой? Что я тебе такого сделала, Ольга? Ответь! Ты просто злобная баба, губительная для всех вокруг. Возжелала роскоши, стала греть постель богатому старику, а как оказалась брошенной и использованной, так сразу домой захотела? Как бы ни так. – прядки волос упали на лицо и я задрала голову, чтобы смахнуть их, и гордо посмотрела Ольге прямо в её наглые глаза. Каюсь, я искренне хотела задеть её за живое, за самое нутро, чтобы наконец увидеть, что ей стыдно, что она извиняется, хочет прощения. Что хоть кто-то из этой семьи чувствует вину за то, что сделал со мной. Но этого не произошло, ведь мои слова лишь стали дуновением ветра, превратившим искру внутри неё в разгорающийся, бушующий огонь. - Ты думаешь, я этого хотела?! – голос Ольги предательски дрогнул на последнем слове, её брови сложились домиком, от чего на лбу появилась морщинка, а на глазах выступили слёзы. С каждым вдохом она говорила всё громче, переходя в отчаянный, полный ярости крик. - Ты вообще знаешь, как я жила там? Старый хрыч, который, по-твоему, всё мне давал, бросил меня на пол, как собаку! Жрала объедки, оставшиеся после его трапез, спала на холодном полу, пока он храпел на мягкой постели, стирала вонючие порты и блузы в ледяной воде, перемывала всё имение одними лишь своими руками, каждый день от пола и до потолка чистила одна, зашивала, штопала, варила и на стол накладывала, вставала спозаранку, чтобы всё это токмо успеть. Однако ж коли б я не намывала, убирала, стирала и есть готовила, меня бы этот жирдяй сразу взашей вышвырнул, некуда мне было пойти. А ложилась я в полночь, вся грязная и полуживая. А знаешь почему? Не хочешь угадать, мелкая ты избалованная себялюбка? – Ольга тяжело дышала, продолжая срываться. Буду честна, я впала в ступор и не могла и слова сказать, узнав, как на самом деле она жила. Но худшее было впереди. – Да, именно то, о чём вы, курицы-наседки, сплетничаете, шепчетесь, распускаете слухи. Но мне всегда было начхать что обо мне всякие дуры думают, ясно тебе? И матери так передай. Меня это не трогает. Мне хоть бы что. – Ольга всхлипнула, и я увидела, как она изо всех сжимает челюсть и губы, чтобы не разрыдаться. – Мне хоть бы хны. Мне всё равно. Наплевать мне. Но сдаваться я не собиралась. Рассказ Ольги сдавил мне что-то в груди, от чего в горле сдавливало и становилось всё тяжелее дышать. Горечь? Совесть? В гробу я видела чувство вины по отношению к человеку, который открыто говорит, что ему плевать на то, как меня чуть не изнасиловали по его умыслу. Она вогнала меня в краску, просто пригвоздила к полу одним лишь своим словом «избалованная», я не могла оставить это так. Она не мать, её не боюсь. - О, я знаю, что тебе всё равно. – мой голос слишком сильно дрожал, выдавая мою неуверенность, но я прикрывала это глупой улыбочкой и псевдо-гордыней. – Я тебе больше скажу, вся деревня знает, что чувства стыда у тебя нет. Ты жалуешься на слухи, но каждая собака знает, что ты плывешь от мужских взглядов. Раз тебе так противно, что ж ты на вечерницах перед парнями пляшешь? Что ж ты под Степаном как грязная потаскуха извиваешься? На кой чёрт ты вообще ходишь туда, зачем ищешь его похотливого внимания? Тебе плевать, под кого ложиться, за это тебя шлюхой и зовут! Не оправдывайся необходимостью жить у барина. – Ольга молча смотрела на меня, словно окаменевшая, не способная отвести мелких от изумления зрачков от моего надменного выражения лица. – Если бы ты не хотела этих сплетен, не желала иметь секундного, незначительного, исходящего исключительно от животного разврата внимания таких же как ты пустоголовых лодырей, то ты бы не пыталась лобзаться с кем ни попадя. Такая ты есть, сестра. Грязная, отчаянная, голодная до мужских взглядов. Ты шлюха. И вот она – победа. Ольга вмиг ссутулилась и равно выдохнула, резко дёрнула головой, пытаясь сдержать слёзы. Я могла физически ощутить то, как мои словами раскалёнными щипцами сдавили ей грудь и не давали даже полностью вздохнуть. Так ей и надо. Будет знать, как обращаться со мной как с куклой-пустышкой. Пусть она и не извинилась передо мной, зато я наконец её пристыдила, застала на её лице выражение обиды и несправедливости, которое испытала я. Поступок, что она совершила, был отвратителен по отношению ко мне, и вот жизнь заставила её поплатиться. Судьба протянула ей разменную монету, соответствующую её предыдущим решениям. Жаль, что на эту жалкую копеечку она может позволить себе только тонкую подстилку в коровнике, придётся просить милостыню. Или опять опускаться на колени перед стариком. А в чём я не права? Такие пустоголовые девушки, как она, сами раздвигают ноги. Я горделиво задрала подбородок и неотрывно глядела на наспех одевающуюся Ольгу, трясущиеся руки которой были готовы вот-вот разорвать несчастный сарафан. Вот это я молодец, поставила её на место! Сначала Корову пригвоздила, а затем и собственную сестру. С этого момента со мной несомненно будут считаться, и никто не позволит себе обращаться со мной как с ущербным скотом. Будет знать теперь, она же шлюха. Трясёт всем, чем знает, перед парнями, обжимается с кем попало и ещё жалуется, что со стариком ей не нравится, сама ведь эти ноги раздвигает. Пожинает плоды своих собственных… И моя горделивая улыбка превратилась в пристыженное покусывание губы в то же мгновение, когда Ольга обернулась и взглянула мне в глаза, заставив опустить подбородок и плечи. Она не смотрела на меня злобно, не приподнимала бровь, безмолвно высказывая свою брезгливость или недовольство, не впивалась яростными очами в самое нутро, как она это умеет делать, не угрожала, не сжимала челюсти, не пыталась ударить, как она обычно поступает. Совсем наоборот, моя единокровная сестра безжизненными и полными отчаяния глазами, потерявшая дар речи от моих слов, просто смотрела на меня мёртвым взглядом, наполненным слезами. Её мелкие зрачки, как и ресницы, чуть дрожали, и впивались в меня так, словно я с каждой буквой своих обвинительных речей забирала часть её души. Ольга глядела на меня так, словно была последней овечкой, забившейся в угол, а я приближалась к ней с ножом. Но не было в этих наполненными слезами глазах страха, гнева или жажды мести. О нет. Я смотрела на себя в её зрачках и видела волка в овечьей шкуре. Словно я была единственной надеждой и последней каплей доверия, оставшейся в её сердце, и как только она оказалась прижата к стене без возможности бежать, я сбросила белое одеяние и оскалила зубы. Сестра смотрела на меня как на предателя, которому она открылась слишком сильно. Я ожидала чего угодно: бешенных криков, безжалостных кулаков, отчаянных истерик, но не удушающего молчания и этих глаз. Тех самых, что снятся мне до сих пор, и чьего преследования я яростно избегаю, проводя ночи напролёт над написанием этого злосчастного дневника. Ольга сглотнула, а затем горячо зашептала, выплёвывая ядовитые слова одно за другим. - Это всё ты. Ты с матерью виновата. Как жрать стало нечего и сроки платить оброк поджали, сразу мать забегала. Знала, что в Сибирь сошлют. Она могла гривенник занять, могла усадить тебя и братьев лапти плести, могла пойти на кухню помочь за лишнюю копеечку. Могла. Но ничего лучше, кроме как предложить дочь, не удумала. – она глянула на меня с презрением и вздёрнула подбородок. – Да, сестрица, я своими ногами к нему пошла, сама их и раздвигала. Знала бы ты, как мне хотелось блевать от отвращения, как я вздрагивала от одного только прикосновения его жирных рук, как рыдала и билась в истерике. – наконец, она не выдержала и крупные слёзы появились в уголках её глаз, Ольга моргнула и они покатились по щекам, очерчивая дугу до самой шеи. Зная, что как только её ломающийся голос дрогнет, она разрыдается, Ольга старалась говорить тише, переходя на шёпот. Очи сестры блестели, и в их глубине отражалась такое горе, что я замерла, боясь пошевелиться и ненароком спугнуть её. – Это было так больно. Мне никогда не было так больно. А как он закончил, то первым делом заверился в крови на простыне и тут же выставил меня за дверь, сказав, что этот год от оброка мы свободны. Глубокой ночью, совсем одна, я шла через всю деревню босиком, рыдая и держась за утробу. Внизу живота так тянуло, так адски болело, но я думала токмо о том, чтобы вернуться. Я шла к вам. Я сделала это для вас. Я ждала, что вернусь в избу, и меня приголубят, пожалеют, приласкают, что мы с тобой вместе поплачем, помолимся, что ты и мать разделите мой грех во благо. И стало мне так горько и стыдно, глядя на готовую разрыдаться Ольгу. Я была серьёзно и бесповоротно на неё обижена, и это негодование я надёжно хранила посреди грудной клетки, прямо меж рёбрами, не позволяла страдальческим речам меня разжалобить, однако обида моя, неожиданно и неподвластно мне, начала таять. Она стучала в груди и наполняла её жаром, который медленно растекался по всему туловищу, и ощущалось это как раскалённое железо: обжигающее, но мягкое и светящееся. Что это? Отчего мои глаза покалывает? Я помню о той боли, что она мне причинила, тогда почему же не злюсь? Хотя нет, злюсь, да ещё как. Её жалобные речи не вытеснили мою ярость, так что же это? Я сглотнула накатывающий горький ком в горле. Какой непросветный, омерзительный и поганый этот мир. Какая гадкая, лицемерная, жалкая в нём я. Своим собственным языком, который теперь надобно отрубить, я сказала беременной сестре, которая расплатилась самой дорогой для женщины ценностью, отдав невинность жирному и старому помещику, что она не более, чем грелка для постели. Под угрозой продажи семьи на каторгу, моя единоутробная сестрица пожертвовала собой, чтобы мы всей семьей могли жить, и теперь она ночует в коровнике и питается тем, что падает с хозяйского стола. Ольга не могла остановить слёзы, которые продолжали литься из её глаз, пока она смотрела на меня так, что мне хотелось провалиться под землю от стыда за свои слова. Она словно видела перед собой лишь предательницу, доверенного друга, который обманул для собственной выгоды, и глядела на меня отчаянно, с болью в очах, не понимая природу моих поступков. Я считала Ольгу надменной и распущенной завистницей, однако отныне видела перед собой только преданную и сломленную девушку. Её использовали и выкинули, ведь теперь она поношенный товар, который возврату уже не подлежит. Ольге же всего шестнадцать лет. - А что вы сделали? Что ты мне сделала? Ответь. – она использовала мои слова против меня, как это ранее сделала я. – Вы закрыли пред моим носом дверь, когда я еле стоять-то могла! – Ольга крикнула, срывая голос, и морщилась, выплёвывая всё больше горечи. – А почему? Потому что кто-то прознал про это и всей деревне ещё вечером растрепал. Я осталась совсем одна и была вынуждена пойти к барину, чтобы спать у него хотя бы на полу за то, что работаю в доме и терплю его нескончаемые сношения. День и ночь, день и ночь и никого продыху! Даже если мне больно, даже если я в бессознании или сплю, даже если сил нет, я была обязана совокупляться и делать всё, что этот больной старик попросит, просто чтобы где-то жить! А теперь я для тебя потаскуха? Шлюха? Бесстыдница, гульня, бездельница, подстилка, лентяйка, безсоромна баба, как вы все меня на деревне зовёте? Я – грязная, ненужная, ничего окромя того, чтоб ноги раздвигать не умею, зато ты сама скромность и добродетель, твоя честь нетронута! Жила в родимой избёнке, не тужила, выходишь замуж на сына старосты и ещё в меня пальцем тычешь, мол, обидела. Это ты меня тогда бросила! Даже не заступилась, когда я умоляла мать на коленях о том, чтобы она меня пустила! И никто этого не сделал, никто из братьев. А как жрать нечего стало, первые прибежали просить. – Ольга бросала мне резкие слова в лицо, произнося их сквозь зубы. – Хочешь услышать, как я прошу прощения за то, что приволокла тогда тебя в хлев? Не дождёшься, неблагодарная тварь. Потому что мне не стыдно. По телу, начиная с корней волос, пробежали мурашки от страха, который на меня наводила Ольга. Даже Мирослава оцепенела от полных ненависти глаз и слов моей сестры. Ольга отстранилась и начала натягивать на себя сброшенный сарафан, приговаривая, насколько бесполезной была идея приходить сюда и чтобы я засунула свою ленту куда подальше. И уже во второй раз тот человек, у которого я жду извинений, обвиняет меня сам и называет избалованной и неблагодарной тварью. Мирослава, взяла Ольгу за плечи, пытаясь отвернуть её туловище и прикованный мёртвый взгляд от меня, отвлечь хоть чем-то. - Оленька, но мы же тогда не могли пойти против слова Марфы Богдановны и Кирилла. Мы сами сидели напуганные, слышишь? Мы желали помочь, но сами не могли. - Всё вы могли! – Ольга рявкнула, всплеснув руками. Её голос дрогнул, готовый вот-вот сломаться. – Я ради вас…! А вы! Ты, Мирослава, хоть пыталась воспротивиться, узнавала дела мои, еду передавала. А ты, мелкая нахлебница, ничего не сделала. Ничего! Знала, как подавлена и уязвима была, слышала, как вся деревня полощет меня вдоль и поперек, но грелась под материнским крылом. Ты всегда была любимицей что у отца, что у матери, которая всегда тебя в пример ставила, как «саму покладисту, смирену, покорну и трудолюбиву дочь». А за меня ей вечно было стыдно, всегда я не такая была. Неровная, нехозяйственная, ненужная. А теперь я для неё ещё и потаскуха. Ничего, зато гордости за одну дочку ей теперь хватит сполна. - Ольга, я не… - что ей сказать? Что забыла? Это даже жалко. Что не знала? Я бы и сама в такую чушь не поверила. - Рот свой закрой. Слышала я всё. – она вытерла глаз рукавом. – Пошла и ты, и мать. И Кирилл, конченный увалень. Пошли вы все. – Ольга всхлипнула и начала набирать воздух ртом, стараясь не разрыдаться как ребёнок прямо передо мной. Она дышала отрывисто и громко, иногда кашляя, и продолжала держать дрожащую ладонь у век, стыдливо прикрывая свои слёзы. - Оленька, но куда же ты пойдешь? – Мирослава пыталась задержать её у двери. Внутри меня всё горело, и даже гордость уже не сдерживала горячие слёзы и горькое, тяжкое и неподъёмное осознание своей вины. Я стояла, не двигаясь, сжимая ткань рубахи в руках, и смотрела в пол. Ольга пережила то, чего я до смерти страшусь. «Такого и врагу не пожелаешь», - неожиданно меня осенило значение этих слов. Как бы я не негодовала, не осуждала и не чуралась сестры, я от всей души не хотела ей зла, а особенного того ада, что прошла она. Я была полной дурой, брезгливо смотря на её тело, ведь оно принадлежит девушке, которая переступила через себя, отдала частицу собственной души для благополучия семьи, ждала от меня тепла, а взамен осталась брошенной. Как бы я не была зла, мне стыдно за те слова, которыми я её называла. И я готова растоптать гордость, и не позволявшую пойти навстречу первой, чтобы хотя бы дать ей понять. Я дрянь. Много ли в целом мире людей, кто готов пойти на такое ради семьи? А я ещё Ольге рассказывала, как без сна и продыху тружусь за станком, как пряжу в избе без света и ждала её жалости. Вот бестолочь. Ольга отдала всё, что у неё было, и, будь у неё возможность, возложила на алтарь больше, чем есть. Она в самом деле оторвала часть себя ради нашего блага, а взамен получила гонения из отчего дома, брань всей деревни и необходимость оголяться ради пропитания и крыши над головой. Не зря Мирослава учила состраданию ближнему, кто я была такая, чтобы судить Ольгу, не зная правды? Кто я такая, чтобы пользоваться теми жертвами, на которые она пошла, но гнать её взашей из родного дома? Я ей единокровная сестра и поступлю как надобно. Даже если для этого нужно будет наступить себе на горло и простить удушающую обиду. - Попробую найти юношу из прошлых и заставить жениться. А что тут? Я и так порчена, мне сейчас… - Прости меня. – обе девушки обернулись. – Ольга, прости меня. - Лапушка. – Мирослава ласково посмотрела на меня. Однако Ольга замерла, бегая глазами и ища подвоха. - Я никогда не желала тебе зла. Я не знала, как плохо тебе живётся в барском доме. Правда. Прости, что называла тебя теми словами, ты этого не заслуживаешь. Я благодарна тебе за то, что ты сделала для нас, всех нас. Спасибо. Прости. – какая я жалкая, только это и смогла из себя выдавить. Как бы я не сопереживала Ольге, обида всё ещё сидела глубоко во мне. Она была права, я избалованная себялюбка, ведь даже ради семьи я бы не поступила так, как она. Не шелохнувшись, Ольга стояла на пороге, готовая выйти в предбанник, и не могла оторвать от меня взгляд. Как бы я не старалась, я не могла его прочитать, ведь видела в нём и сомнение, и недоверие, и пренебрежение. Словом, одно отвращение. Готовая к новому выплеску яда, я опустила глаза. Как только она снова начнёт жаловаться на мой счёт, я вмиг буду давить на неё её поступком в хлеву, ведь ей «даже не стыдно». В невидимом пространстве, где между нами есть десять шагов, я сделала ровно пять ей навстречу, возможно, четыре с половиной. Теперь только ей решать. - И ты меня прости. - Что? - Я тоже тебе боли не хотела. Правда. – слова Ольги подействовали на меня как пощёчина. Сначала укололи в самое ранимое место, пробуждая в мыслях немой вопрос: «Я прекрасно помню твоё лицо и бессовестные глаза, как ты можешь врать, говоря, что не хотела причинить зла?», а затем оставили лишь болезненное послевкусие, ведь тот же самый вопрос однозначно прозвучал и в её, на самом деле, хорошенькой голове. Я так ждала её извинений, грезила о том, какой триумф буду чувствовать после того, как поставлю Ольгу на место. Однако я продолжаю стоять в этой крошечной баньке и молча смотреть на неё, не зная, что и сказать. Что теперь? Этого ли я хотела? Тяжёлый груз упал и рухнул где-то внутри, оставляя после себя холодную пустоту, словно дыру, сквозь которую дует ветер. И красивые, на самом-то деле, у Ольги глазки. Ведь они отражают всю боль, что она и видела. Какие здоровые у неё ноги, полные сил и жизни несмотря на то, какой путь они прошли. Личико у неё такое очаровательное, ведь на нём остались следы её улыбок, радости, порой горести или злости, всех её чувств. Тело моей сестры абсолютно здоровое, стройное, выносливое, оно столько вытерпело, но всё равно полно жизни, это ли не счастье? - Я с радостью передам тебе ленточку. Она тебе всё ещё нужна? – Ольга коротко кивнула. Подняв ленту для косы с пола, я протянула её на открытой ладони. У то и дело всхлипывавшей рядом с нами Мирославы в уголках глаз появились блестящие слёзы, она взяла каждую из нас за руку и сказала слова благословления. - Обнимитесь теперь. Давайте, родные мои, посмотрите друг на друга, улыбнитесь и простите все обиды. Вы же сёстры. И пусть всё будет и дальше хорошо меж вами. Создавалось ощущение, будто мы два магнита, которые пытаются соединить неправильными концами. Казалось бы, ещё чуть-чуть и они сомкнуться, но ближе определенного расстояния они не готовы соприкасаться, и то же самое было со мной и Ольгой. Она всё равно была для меня словно чужая. Я никогда не смогу её понять и вряд ли люблю её, но уважаю. Она моя единокровная сестра. Держу обиду, которая медленно рассасывается по венам, чтобы дать сердцу смягчиться, но смотрю на неё открыто. Мы обнялись, готовые пойти друг другу навстречу, но пылающая, хоть и идущая на спад, обида не давала нам сделать объятия такими, какими желала Мирослава. Однако ей этого всё равно было достаточно, чтобы реветь навзрыд и благодарить бога за наше примирение. Корова так и не соизволила прийти. Должно быть, они с Отморозком валяются где-нибудь под телегой или скамьей, празднуя мою скорую свадьбу, но мне ничуть не жалко. Обряд омовения невесты Ольга и Мирослава провели вдвоём, как мои сёстры, не обе кровные, зато обе родные. Они успокаивали меня, приговаривая, что обязательно будут со мной рядом, что в новом доме ко мне отнесутся достойно и как они счастливы проводить так время втроём. Я была безумно благодарна двум смелым беременным девушкам, которые сами-то не знали, чем кормить будущих детей, но делились со мной добротой. Чувствуя нежные прикосновения Мирославы по моим волосам, тёплую воду, смывающую горькие обиды и гнев, слушая голос Ольги, гармонично исполняющий песни, мне становилось только хуже. Как бы я не старалась, слёзы продолжали литься из моих глаз так непрерывно, что превратились в маленький ручеёк. Это же проводы. Прощание с невестой, последняя её вечеря с близкими женщинами, после чего она умирает в роли дочери в родном доме и рождается как жена и будущая мать в новой семье. Только отчего мне кажется, будто мне провожают в последний путь? По обычаю, отмытую и отпетую невесту накрывают белой простыней, покрывающей её с ног до головы и ведут в избу, чтобы никто не сглазил чистоту девушки по пути. И как только я вышла из бани в объятия ночи, выпуская наружу густой пар и вдыхая полной грудью, я поняла, что не смогу в последний раз посмотреть даже на луну. Девушки взяли меня за руки и вели вперёд, а я всё продолжала лить слёзы, наблюдая, как они проскальзывают через ресницы и падают мне под ноги, ведь это весь обзор, что мне открывала ткань. - Я не хочу. Я не могу. Я так устала. – продолжала рыдать, представляя, как буду с самой зари драить, пахать, мыть и стряпать, а ночью лежать под тучным, неповоротливым и вонючим телом. Обслюнявленному материнской любовью, Кабану ничего не стоит ударить меня, и, я уверена, он с радостью это сделает, а что уж до моей будущей свекрови… Мрак. - Тише, тише, Лапушка. Мы с тобой. Всегда с тобой. – она сжала мою руку сильнее. – Пришли. Судя по всему, дверь была настежь открыта, ведь храп из дома был слышен даже за его стенами. - Переночуешь с нами, Ольга? Ты нужна мне завтра, прошу. – надеюсь, она чувствовала, что из-под покрывала я смотрю на неё с мольбой. - Я бы с радостью, но мать меня сразу, как увидит, выгонит взашей. К тому же, лучше мне пред Степаном завтра не появляться. - Плюй на него. Приходи для меня. Мне противно даже смотреть на него, я даже… - Хорошо, я приду. – теперь Ольга говорила мягко и нежно поправляла складки на ткани. – Только пообещай мне, что больше никогда меня не отвергнешь. Чтобы то, что произошло тогда, больше никогда не повторилось. - Конечно. – сказала я твёрдо. – Ты моя сестра, часть нашей семьи, родная кровь, я никогда не откажусь от тебя. – я слышала, как она вздохнула и, вроде как, кивнула. Неловкость меж нами сохранялась и послевкусие обид стало лишь чуть менее горьким, однако, ведает бог, как я была рада тому, что она сейчас рядом. - Вот и славно. – вздохнула Мирослава. – Завтра вставать на рассвете, Лапушка. Ложись спать, утра вечера мудренее. – помню, как эти слова, особенно из её уст, показались мне странными. Обыденно Мира сказала бы помолиться, поблагодарить бога за день, за хлеб и мир вокруг, однако теперь она его и не упоминала. - Правда. Прощай, Ольга. Буду ждать тебя завтра. - Прощай, Пранька. Мирослава помогла мне аккуратно переступить через порог, после чего поцеловала в лоб и уложила на нары. Укутавшись в тонкое покрывало полностью, я оставила щель только для глаз. Я лежала и думала лишь о том, что ждет меня впереди. Таращась в пустоту, не моргая до тех пор, пока из очей не начали литься слёзы, я тихо всхлипывала и рыдала. Вот и всё. Настало время и мне занять роль пустой, не имеющей души репродуктивной прислуги в доме людей полных и бездушных. Тишину избы нарушал лишь храп Коровы и Отморозка, но урчание моего живота было отчетливо слышно даже так. Я ужасно голодна. В кои-то веки я не покрыта толстой коркой грязи и мои волосы не слиплись в один большой колтун, однако этого недостаточно. Я не хочу радоваться лишь тому, что у меня есть возможность мыться раз в месяц. Я хочу жить. Боже, я так хочу жить. Нет ничего, чего бы я сейчас хотела больше, чем жить. Не выживать, собирая крохи хлеба и крупицы зёрен, стирая пальцы рук до кровоточащих мозолей, падая в обмороки от голода, учась врать и избегать побоев, оборачивать стопы в мешковину, чтобы хоть как-то уменьшить боль босых ног, или продавать тело, как это делала Ольга даже не по своей воле. А что значит жить? Значит быть свободным. Не иметь пут, связывающих твои ноги, или кандалов на руках, которые ты носишь лишь по праву рождения. Будь я вольна, я бы выбрала никогда не работать, лишь смотреть в окно, гулять по живописным полям, вкушать такие удивительные лакомства, как картофель, мясо и хлеб, и проводить время со здоровыми, сытыми и счастливыми близкими душами. Ах, если бы в избе было окно, пусть даже разбитое или мутное. Я бы взглянула в него и отыскала звезду, любую, даже самую маленькую и незаметную, и взмолилась, отчаянно прося меня услышать. Хоть не мне, но подари жизнь Мирославе. Чистой, светлой и чувственной душе. Дай шанс моим братьям. Помоги Ольге. Обрати свой взор на Володю. Изо дня в день мы убиваемся ради пропитания и выживания, но рёбра всё равно продолжают торчать даже сквозь одежду. Рука, которой я подпирала лицо, была настолько мокрой от слёз, что мне пришлось её вытереть о покрывало. Как же я устала от вечного тяготения, какого-то необъяснимого чувства, от которого руки опускаются, по ночам не спится, кусок в горло не лезет даже при крайнем голоде, и дыра в груди растет и растет, засасывая жизненные силы. Чувствую, что я истощена настолько, что правда начну молиться. Чувствую, что истощена настолько, что правда начну молиться? А ведь я правда на грани. Не хочу ложиться спать, ведь как только открою глаза утром, пути назад уже не будет. Я с недоверием смотрела на верующую Мирославу, но взгляни на меня сейчас. Насколько отчаялась, чтобы решиться на такое? Я сложила ладони вместе и сглотнула, не зная, как начать своё обращение. Первым делом я представила, будто в стене избы появилось крошечное оконце, сквозь которое открывается обзор на все на одну звезду, зато на самую яркую и большую. Затем прижала руки ко лбу, всё ещё безудержно и тихо рыдая, и взмолилась небу, вкладывая в каждое слово частичку себя. - Боже, прошу, услышь мою мольбу. – горячо шептала я, всё больше обливаясь слезами. – Я благодарна тебе за всё, что ты дал, как меня и учила Мирослава. Спасибо тебе за крышу над головой, за возможность изредка есть хлеб, за моих братьев и, самое главное, за мою родную душу Миру. Но я так больше не могу. Я истощена и уморена до смерти. – даже сквозь шёпот мой голос дрогнул. - Молю, избави меня от нищеты, жестоких побоев и изнуряющей работы. Взываю к тебе, сделай так, чтобы моя жизнь больше не принадлежала никому, кроме меня самой, чтобы моя семья избавилась от нужды платить за право жить. Прошу, пусть у Мирославы родится, как она и хотела, девочка. Перед глазами вмиг пробежали пугающие картины будущей жизни в доме Курицыных, где моей главной ролью, целью и единственным смыслом существования является вынашивание плода и уход за хозяйством, домом и моими новыми властителями. И нет ничего более бесчеловечного и мерзкого, чем быть сосудом, куском мяса, который можно бить, если он не подчиняется и выбросить, когда его срок годности истек. Потребую ли я слишком многого, если попрошу относиться ко мне бережно? – Молю, не оставляй меня в мире, где сердца черствеют и руки грубеют. Даруй мне силы идти по жизни с высоко поднятой головой, не гнуться под тяжестью боли и страха. Пусть я стану той, к кому обращаются с уважением и смотрят в глаза прямо, но не высказывают недобрых намерений. Я не прошу о мести, а лишь мечтаю, когда придёт день, когда мир будет смотреть на меня с благоговением, а не с угрозой. Я вытерла ещё одну слезу, обжигающую тонкую кожу. Сердце так ныло и сжималось от горечи, последних потрясений и изнуряющей работы, что мне хотелось засунуть руку в рёбра и стиснуть его в кулаке до тех пор, пока оно не лопнет. Даже кости мои мягче, чем чёрствое, оледенелое сердце. А ему так хочется наконец вздохнуть и свободно запеть, пустить по венам всю эту боль так, чтобы она растворилась. – Милосердный, услышь мою тихую мольбу. Я не прошу богатств или власти, лишь дай мне неопровержимую силу. Силу такую, которая сделает меня достойной, даже если на пути меня встретят худшие из преград и горестей. Я устала от нескончаемого унижения, прошу, пусть найдется место в этом мире, где мой труд, моя улыбка, моя суть будут приняты с теплотой. Не дай мне упасть в отчаяние, но даруй надежду, что и для меня настанет время, когда я засияю. Мечтаю, чтобы присутствие моё ощущалось как тёплый ветер, в тишину и спокойствие которого желают не вторгаться, а лишь находиться в его присутствии, почувствовать хоть мимолётное дуновение, следить за каждым плавным движением. – вздохнула и сказала вполголоса так, будто обращаюсь к самому Творцу. - Боже, я так хочу жить, будь милосердным, даруй мне свободу. Убаюкиванием лёгкой дрожи в плечах и медленно сходящими на нет всхлипами, я провалилась в сон, проронив напоследок самую горячую и горькую слезу. Открыть глаза не позволяла жуткая головная боль, которая резала даже меньше, чем ощущение пустого, свернувшегося в трубочку от голода желудка. Чтобы не испытывать эту боль, я зарылась головой в простыню и постаралась вернуться в понятный мир сновидений, где я не вижу ничего, кроме бесконечной черноты, однако что-то вновь пробудило меня. Сон постепенно уходил, придавая ясности сознанию, и я медленно разомкнула глаза, морщившись от маленькой полоски просвета в темноте избы сквозь щель двери. Голова была слишком тяжела, а конечности слишком слабы, чтобы вмиг подняться, я съёжилась и морально заставляла себя снова уснуть, но затем словно вынырнула из воды и поняла, что далёкое эхо, разносимое волнами, на самом деле было криком, раздающимся совсем близко. Я приподнялась на локти и устало огляделась, заставляя глаза привыкнуть к темноте. Храп Коровы был громким, но кряхтение и хриплые стоны Мирославы, больше похожие на обрывки крика, были отчётливее. Моя родная душа сидела на краю полатей, свесив ноги, и держалась за живот. Я в это же мгновение вскочила, пошатнувшись от боли в коленях, и обратила внимание на её впалые глаза и фиолетовые мешки под ними на блестящей жёлтой коже лица, к которому прилипли мокрые пряди волос. Верхняя часть её белой рубахи была влажная от пота, а нижняя была мокрой от… Весь воздух из моих лёгких выбило одним ударом. Мирослава рожает.