Барышня-крестьянка

Она сидела, сгорбившись и держась за низ живота, и тяжело дышала, иногда стоная от боли каким-то глубинным, отчаянным громким плачем. Без возможности заставить себя сделать хоть какое-то движение, я несколько мгновений стояла и смотрела на корчившуюся роженицу. Наконец, я заставила себя моргнуть и дышать грудью, а не открытым ртом. - Мира, Мирочка, как ты? – я подбежала к ней, по пути больно ударившись об угол стола из-за слабых коленей. Она не отвечала, продолжая тяжело дышать и хрипеть от боли. Сделав шаг вперёд, я тут же остановилась, наступив на лужу и поняла, что медлить нельзя. – Родная, скажи, где мне найти лекаря? Или повитуху? Ты только покажи, куда бежать, и я приведу кого угодно. - Нельзя… Повитуху… - она мучилась, всхлипывая и смотря перед собой. – Денег нет. Я сама. - Мирослава, как же так? Плевать на эти гроши, я за тебя всё что угодно отдам! Говори, куда идти! – я осекалась, когда она протяжно застонала, закрывая рот и оглядываясь на Корову и Отморозка. Мне стало так горько от того, что даже сейчас она думает не о себе. – Мирослава! - Все бабы сами рожают. И я смогу. – она запрокинула голову. Тянущая боль внизу живота стала настолько невыносимой, что она завыла. Недовольного кряхтения Коровы долго ждать не пришлось, она отреагировала молниеносно. - Шо ты тут разорався, змеюка подколодная? – она рявкнула своей привычной манере. Громко и желчно. Но потом схватилась за лоб и тон её стал более тихим, но ничуть не менее ядовитым. – Пошли вон отсюда, коль орать собираетесь. И так голова трещит. - Какого чёрта ты лежишь?! – я завизжала, срывая с Коровы ветхий тулуп, который она использовала вместо одеяла. Была в бешенстве и могла себе это позволить, ведь синяки от ухвата, которым меня вчера пихали, до сих пор кололи в боку и напоминали о первой крошечной победе над тиранами нашей семьи. Они валялись, сжимая виски от боли в голове и не имея возможности сосредоточить свои заплывшие глаза, а значит я могла кричать, не опасаясь побоев. Как же я ошибалась. – Мирослава рожает, вставай! Раз не повитуха, так ты. Нужно что-то делать! – бросала взгляды на мою родную душу, следя за её состоянием, и в очередной раз посмотрев на Корову, я поймала лишь размытое пятно её разъяренного лица перед глазами, после этого почувствовав, как челюсть смещается в сторону, и я лечу затылком аккурат в косяк двери. Не раздумывая ни секунды после моих опасливых возгласов, Корова замахнулась рукой в согнутом локте и ударила меня жирным шершавым кулаком так, что ноги сразу отказали, позволяя мне провалится в колкое, ледяное пространство, где перед глазами чернело, но попеременно появлялись звёзды и какие-то разноцветные пятна. На шее стало очень тепло, но это резко сменилось парализующей болью в затылке, которая будто соединяла нервы по всему черепу, от чего малейшее движение отдавало колкостью на голове. Очи моргали поочередно, выхватывая из реальности предметы мебели, но не картину полностью. - Лапушка! Родная моя! – половицы, дрожащие под ногами трясущегося человека, который приближался ко мне. Холодные пальцы на моём лице. - Я сказала вон пошли, скудоумные тетёхи! Разорались тут, пока старшие спят. Не дай бог Кирюшеньку разбудишь, вишь ему как плохо! Я вам щас как…! – Мира рядом со мной дрогнула от страха, отшатнувшись к двери. Она приложила все силы, чтобы пихнуть скрипучую дверцу, но её костлявые ноги были слишком слабы. – Видеть вас больше мочи нет! – не видела, что произошло, но опора подо мной провалилась и я перекинулась спиной через порог, морщась от светлого неба. - Пойдем, лапушка, вставай. – на хриплых выдохах шептала Мирослава. – Поднимайся, моя хорошая. Я попыталась приподняться на локтях и заметила, что порог и половицы около него мокрые. Сознание тут же дало мне пощёчину, и я вспомнила, в каком положении сейчас моя родная душа. Перелезла через порог сквозь боль в затылке, услышав желчное: «И дверь затворите, дурынды», а затем шипение, однозначно вызванное головной болью. - Мира. – я искала её глазами, но в них то темнело, то плясали круги. – Мира? Мира, ты гле? Она опиралась об угол избы и, впиваясь ногтями в древесину, хрипела, стирая с лица пот и слёзы. Босая и в одной лишь сорочке, Мира нагнулась, держась за поясницу, и прислонилась макушкой к дому, продолжая отрывисто и тяжело дышать. Похоже, так ей было легче. - Скажи мне, где повитуха. – я ползла к ней на коленях. Земля была такая же холодная, как руки Мирославы. - Поднимись. Пóлно. Ты посиди на сене, а то рано тебе ещё роды принимать. Я смогу. За один выдох я опустошила лёгкие настолько, что они сжались. Я почувствовала, как грудь становится тяжелее, а язык немеет. Раз за знающей женщиной мы послать не можем, значит рядом с Мирой буду я. Не рассматривая ни на миг её предложение о том, чтобы отсидеться в стороне, я незамедлительно собрала пару охапок сухой травы с земли у передней части дома, всё ещё не поднимаясь с коленей, а затем понесла это к большой куче сена за избой. Здесь Мирослава может хотя бы лечь сможет. Встав на ноги, я тут же была снесена болью в затылке на колени, однако приземлившись на мягкое сено, я неожиданно нащупала что-то холодное и твёрдое. Опасаясь, что этот камень может помешать Мирославе спокойно родить, я попыталась его выкатить, но потом сквозь колосья заметила, что он замотан в рваное тряпье. Расчистив себе взор и проведя ладонью по камню, я вскрикнула так громко, что даже моё тело не смогло этого выдержать и дало мне немеющий подзатыльник. Я скорчилась и одёрнула руку, постепенно задыхаясь от испуга и всепоглощающего ужаса. Однако ноги не несли меня подальше от этого места, а лишь заземлились ровно так далеко, чтобы я видела из сена лишь одну вещь. Шершавую, широкую, мозолистую рука отца. Впиваясь ногтями в собственную грудь, я разрывалась между мучающейся Мирославой и тихим неподвижным Отцом. Моей родной душе нужно где-то лечь, чтобы родить, а значит нужно его пихнуть куда подальше и расчистить для неё место. Сделав пару шагов вперёд, с опаской взглянула в его старческое, спокойное лицо. Погруженное в вечный сон, оно больше не было изрезано глубокими морщинами от его хмурых бровей и едкого рта, тонкая старая кожа лежала как восковая маска, стекающая вниз большими каплями щёк. Жаль, его красивые глаза закрыты, на грязном холсте его лица, запятнанном гневом, разочарованием и раздражением, лишь светлые очи сияли так ярко, что затмевали всё остальное. Неожиданно для самой себя, я протянула руку и провела ей по ледяной, застывшей щеке. Хорошим ли ты был человеком, Отец? Был ли ты правда жесток? Могу ли я судить тебя по тому, что сказала Корова, женщина, подарившая тебе шестеро детей и знавшая тебя десятилетия? Могу ли я судить по тем нескольким часам, что провела с тобой? По рассказам Мирославы? Я не знаю. Но зла на тебя не держу, покойся с миром. Вытерла слезу рукавом. Выдохнула. Собрала все силы и начала делать. Отец был тяжелым, поэтому у меня не получалось ни поднять его, ни перекатить, ни пихнуть в сторону. Моя дорогая Мирослава уже на трясущихся ногах читала молитвы, времени думать у меня не было. Перекинув её руку через своё плечо, я довела роженицу до сена и опустила на противоположную от Отца сторону. Одна лишь мысль о том, что я позволяю своей духовной сестрице рожать рядом с мертвецом, заставляла кровь леденеть, поэтому быстро заняла себя делом. С треском порвав ткань рубахи чуть выше колен, побежала снова в избу, где в горнице забрала худую кадушку и набрала туда воды. Вымочив там тряпки, уже собиралась обратно на улицу, как обратила внимание на храп Отморозка и Коровы. Вот же твари. Напились вчера как последние животные и дрыхнут, пока моя Мирослава надрывается совсем одна. Оба имеют наглость развалиться, забрав все тёплые покрывала и дремать с открытым ртом, почёсывая огромные белые сытые животы. Ну уж нет. Намотав тряпку на кулак, как это часто делала Корова, я замахнулась так, что аж плечо щёлкнуло, и с хлёстом ударила её по лицу. Выпучив глаза и набирая ртом воздух, она охнула, растопырив руки. И пока она металась меж сном и явью, я выскочила за дверь с кадушкой. Она уже подтекала. Мирослава держалась за живот и полулежала на сене с раздвинутыми ногами, но как только я появилась, она их сжала вместе. - Не бойся. – я взяла её за руку, смотря в родные, уставшие глаза. – Мы справимся. Я с тобой. Ты родишь здоровую красивую девочку. Раду. Слышишь? А теперь дыши. – и я втянула носом воздух. - Лапушка, ты что. – её слова обрывались потугами, всё лицо блестело, а обсохшие губы потрескались. – Моя девочка, ты что такое… Иди, пойди в дом. Сейчас я. – но она вместе со мной выдыхала ртом. До крайней боли впивая ноги в собственные ладони, я сжала челюсть. Я справлюсь. Я смогу. Ради Мирославы и её доченьки, нужно забыть о жалости к себе и принять роды. Как женщина. Как настоящая сильная женщина. Я села на колени перед ней и Мира тут же выгнулась в спине и застонала, да так глубинно и отчаянно, что мне захотелось зареветь в этот же миг. Я не готова к такой ответственности, а что если сделаю только хуже? Откуда мне вообще знать, как помогать при родах? Почему я так уверена, что ребёнок должен появиться головой вперёд? С чего я взяла, что… Мирослава вскрикнула так, что я подпрыгнула. Точно. Никакой жалости к себе. Это для моей родной души. Аккуратно протерев её чрево намоченной тряпкой, я проследила, чтобы она лежала там, где мягче. Держа Мирославу за руку, продолжала глубоко дышать вместе с ней, описывая, какая замечательная у неё будет дочка. Это будет умница и красавица, такая, как и мама, добрая и сильная девочка, которая станет гордостью и радостью, чудо, которое станет опорой и наконец разомкнёт цепь проклятий семьи. Вместе с ней кончится и голод, и нищета, и побои, и грязь. Придет Рада и принесет счастье в этот дом. От моих слов моей родной душе становилось легче, однако схватки всё никак не отпускали её. Как мне было жаль Мирославу, она столько мучилась, но была готова сделать это тысячи раз ради своей доченьки. Вода из кадушки уже вся вытекла и впиталась в землю, солнце выглянуло из-за горизонта почти наполовину, а мои колени ныли и на коже остался отпечаток колосьев, на которых я стояла. Но Мира всё тужилась. Наконец, вся вымотанная и не имеющая сил говорить громче хрипа, Мирослава поднялась на локти и загребла руками сено, вкапывая пальцы в землю. Она уже скатилась с маленького стога и почти полностью лежала, но расслабиться не могла. О, Мирослава, моя дорогая Мирослава. Без остановки крича ей дышать так глубоко, как она может, и напрячься, толкая ребёнка, я держала одну её руку в своей, а вторую поставила, ожидая сразу поймать маленькую голову. Роженица сжимала мою ладонь до красноты, она то и дело металась от отчаянного плача до яростного старания и затем беспомощности. Но я была с ней. Каждый миг, что у нас был, я смотрела ей в глаза и до тех пор, пока не увидела долгожданную девочку, поддерживала её словами и собственными слезами. Когда появилась крохотная головушка, у меня не было сил ни реветь, ни кричать, ни даже держать руки так, чтобы они не тряслись. Лицо стягивалось засохшими слезами, безумно мучала жажда, ноги не держали меня, а руки дрожали так, словно мы стояли на морозе. Но это того стоило. Обескураженная тем, какая голова на самом деле огромная по сравнению с женским органом, я испугалась, паникуя, что сейчас моя Мирослава порвется или ребёнок вовсе не пройдет, но липкий, покрытый вязкой жидкостью с парой капелек крови младенец, чуть-чуть застряв в самом начале, позволил мне взять его на руки. Горячая девочка, что была меньше моего предплечья, держала глазки закрытыми и немного хмурилась. Бледная. Какая красавица. Волосики её были тёмные и тоненькие, пальчики крохотные, а вся она сжалась комочком и молчала. Молчала. Рада молчала. - Лапушка, дай мне. Дай мне. – она не шептала и не хрипела. Мирослава даже не смыкала губы, когда говорила, слышались только звуки из самого горла. Ноги и руки её были по сторонам, обессиленные. Я аккуратно привстала на коленях, но не дала боли меня остановить. Держа малышку как хрупкую драгоценность, я положила её на грудь матери, проследив, чтобы голова была на сердце. - Доченька. – по щеке Мирославы скатилась последняя слеза. Она положила дрожащую руку на Раду, но была слишком слаба, поэтому я продолжала придерживать девочку. – Ты такая тёплая. – мать прислонилась щекой к новорожденной дочери и поцеловала её в макушку. Чтобы не нарушать такую красивую и долгожданную любовь, я заталкивала ком в горле, давящий слёзы, вниз. Какие они счастливые. Неважно что произойдет со мной, пусть лишь у этих замечательных женщин всё будет хорошо. Лишь бы им было благополучие. Сейчас только Рада заплачет и всё точно будет как надо. Вмиг рёбра мои показались мне тесными. Слишком они давили на изношенное сердце. Голова даже закружилась и начало подташнивать. Только не это. Нет, забери меня, пытай меня, бей меня. Но не её. Почему Рада не плачет? И с чего я взяла, что она должна плакать? Мне кто-то это сказал? Но отчего же Мирослава не волнуется? Или она не знает? Мирослава такая заботливая и умная, поэтому я не сомневаюсь, что всё, что связано с ребёнком, у неё под контролем. Пока молодая мать грела слезами малютку, я попыталась унять дрожь в руках и выровнять дыхание и только тогда поняла, что плечи мои прижаты к ушам, а бёдра трясутся так, будто кости вот-вот выпадут и со стуком упадут на землю. Медленный вдох и выдох. Села на сырую землю полностью и немного разжала затёкшие пальцы, покрытые корочкой крови, не отрывая глаз от моей родной души. Какое счастье, Бог подарил ей доченьку-красавицу. Я без сомнения могу сказать, наблюдая лишь за её тёплым взглядом, что она будет замечательной мамой. Мирослава – мой эталон, пример человеколюбия, понимания, добродушия, терпимости, чуткости и глубокой, бескрайней и безусловной любви. Она женщина-герой, она моя Святая. Неужто Бог меня услышал? Он правда есть? Сегодня, Господь, ты сделал меня самой счастливой из живущих, я помирилась с сестрой и увидела долгожданную племянницу, как я тебе благодарна. Бедняжка, как же Мирослава устала, вот и глазки уже закрываются. Голова Миры неспешно наклоняется вбок и ресницы приподнимаются медленно-медленно. Каждая мышца моего лица истощена, особенно беспрерывно плачущие глаза, однако я заставляю уголки губ подняться достаточно высоко, чтобы показать зубы. Это самая яркая улыбка, на которую я способна, несмотря на то, как я счастлива. Осторожно положив хрупкую Раду на грудь Мирославе, я резко выдохнула от тянущей боли в предплечье. Хорошая боль, о ней я буду вспоминать через десятки лет, смотря на уже взрослую красавицу Раду, которая точно будет жить лучше всех нас. Я усмехнулась и попыталась встать – нужно взять ещё тряпок и набрать воды, чтобы вытереть маму и дочку – но Мирослава шепнула, еле размыкая губы. - Лапушка, нехорошо мне. Возьми Раду на руки. – я обернулась и увидела, что нижняя часть тела Миры лежит в луже крови, которая становится только больше. - Мирослава! Мирочка, как же так? – хватаю мокрые насквозь тряпки и понимаю, что толку от них нет. – Сейчас, я что-нибудь ещё найду! Я отыщу, ты только дыши! Вскочила на ноги, не замечая боли в коленях, но тут же рухнула на землю. Поднялась на четвереньки снова, на мучения мне плевать. - Постой. Не беги. Это всё. - Что «всё»? Мира, не говори таких вещей! – я кричала на неё и вытирала слёзы, размывающие взор. – Родная, тебе больно? Я сейчас, буквально мгновение, и вернусь. Я тебе помогу, ты только… - Береги Раду, Лапушка. – Мирослава не могла поднять руки, чтобы придержать младенца на груди, и поэтому приподняла плечо, чтобы дотянуться до малышки губами хоть так. - Мирочка, да что же ты говоришь такое? Чушь ведь несёшь! Чушь! Ты сама будешь о ней заботиться. – взяла наименее мокрую тряпку и начала тереть землю под моей родной душой, но кровь не уменьшалась. Слёзы застряли в горле и я лишь хрипела, открывая рот, пока собирала алую жидкость и выжимала тряпку в траву. Я специально поближе подползла к Мирославе и оглядела, но так и не могла понять, откуда идет кровотечение. Ранок или порезов там у неё не было, так что же я сделала не так? Это я виновата, точно навредила ей, пока принимала роды. Это я виновата! Но я исправлю, я сейчас подложу больше сухих тряпок, помою её, отберу у Отморозка краюшку хлеба и дам ей поесть, это поможет. Это всё, что я могу сделать. А если нет? Буду кричать, что есть сил, пока хоть кто-нибудь не услышит и не позовёт повитуху. Какого чёрта мы живём на отшибе деревни! - Я вижу, мало мне осталось. – Мирослава говорила блаженно, наполовину приоткрыв глаза, словно она нежится под солнцем, а не истекает кровью. Какая она красивая. – Не беги. Останься. - Мира, я это так не оставлю, слышишь? Ты возьмешь дочь на руки и будешь кормить её, ты просто сейчас слаба. Ты встанешь и пойдешь. – я отчеканивала каждое слово как приказ, убеждая саму себя, что всё хорошо. Всё хорошо. – Ты же такая сильная. Ты через всё проходила. – я вытирала горячие слёзы окровавленным руками, пытаясь помочь моей родной душе жалкой тряпкой. – Сейчас я новые принесу, ты только дыши. - Побудь со мной. – промолвила она мягко, поглаживая мою руку трясущимся пальцем. – Прошу, Лапушка. Беспомощная и обезоруженная после её слов, я подползла к ней и положила её тоненькую холодную руку меж своих ладоней. Осторожно поцеловав, я хотела согреть её, но горячими были только мои слёзы. - Мирославушка, родная моя… У тебя такая красивая дочь. Она слегка улыбнулась и посмотрела на меня своими чувственными тёплыми глазами, чуть сжимая пальцы руки в ответ. - Лапушка. Я обычная крестьянка, мало что видела на этом свете и больше ничего не увижу, пожила недолго, но ты меня послушай. Не реви, послушай. Ты молода и красива, как водяная лилия, однако характер тебе был дан стойкий и упрямый, таковой, каковой мне не был дан. Я люблю тебя всем сердцем и с небес буду наблюдать за тобой и моей доченькой. Ты береги её. - Мирослава, не говори так. – мне пришлось наклониться к её лицу, ведь она говорила всё тише и тише. – Я не смогу без тебя. Я не выживу в этом аду. Пожалуйста, ты только потерпи, я что-нибудь придумаю. - Будешь за ней радеть? - Буду. - Так слушай мою волю последнюю. Не повтори моих ошибок. Будь той, кем я не была. Чтобы в жизни себя саму не потерять, помни три правды. - Мирослава, какая ещё последняя воля! Я не буду слушать! Ты мне нужна! – но стоило ей зашептать вновь, как я вмиг смолкла. Она набирала столько воздуха, сколько могла и не отводила от меня взгляда, боясь не успеть рассказать что-то важное. - Самое главное в жизни – это семья. Нет ничего сильнее рода, нет никого ближе тех, кого связывают кровные узы. Одно из великих благословений моих это то, что я, хоть и сирота, стала частью вашего дома. Будь опорой ближнему своему, семье всегда помогай, утешай и будь рядом, ведь на белом свете вы друг у друга одни. Я кивнула, думая только об Ольге и младших братьях. Как же там наши Филипп, Матвей и Евлашка? - Но есть люди, которым не повезло, и они были несчастны жить по одиночке, как волки. Ты мудра и сочувственна, так помоги нуждающемуся. Протяни руку человеку, который желает вырваться из нищих, обездоленных и прокаженных, и он отблагодарит тебя тысячи раз, ведь обретет счастье. Покажи сострадание тому, кто его желает, но ни за что об это не скажет, ведь все мы люди, а значит закрывать в сердцах доброту и чуткость – преступление против самой природы. Обе её ноги рухнули на землю как тонкие досочки, слабые и немощные. Грудь с ребёнком на ней приподнималась всё медленнее и реже. Я покрывала поцелуями бледное лицо Мирославы, его мышцы еде двигались, но глаза были как никогда живые. - И последнее, Лапушка. Моя драгоценная, ты так красива и талантлива, ты молода, а значит свободна. Иди своим путем, строй собственные дороги. Нелегко, когда библия, тяжело, когда домострой, невыносимо, когда раннее замужество. Ты прости меня, такую глупую, я от всего сердца хотела семью, я грезила о своём дитя, но если ты в жизни поймаешь право быть самой по себе даже за тонкую нить, то держись за неё так сильно, как можешь. Я люблю тебя, Лапушка, ты – благословление и дар, один из величайших за всю мою неприметную жизнь, ты особенная и яркая, как звезда, каких я и во снах не видела. Ты смотришь дальше меня, видишь больше, думаешь глубже, действуешь во благо. Не теряй свой свет, прошу тебя, и не слушай, кто бы тебе не говорил, что важнее мужчины в девической жизни нет ничего, а особенно того самого, что смотрит на тебя с купола церкви. Его там нет. За тобой буду наблюдать я. - Мирослава, смотри на меня! Мирочка, я не могу потерять тебя, я не смогу жить если тебя не будет рядом! Я тоже тебя люблю, слышишь? Только не ты, моя родная, ты ведь и есть мой свет! – шея Мирославы уже не держала её голову, и та проваливалась в сено всё больше. Я подложила одну руку под её затылок, а вторую ладонь положила на спинку Раде, она уже не была такая горячая. Ресницы моей родной души еле-еле шевелились, она смотрела на ясное небо и моё уродливое лицо, обезображенное разводами крови и рыданием, от чего капли слёз продолжали падать на её впалые щёки. - Я верю в тебя, Лапушка. - Мирослава, останься со мной ещё чуть-чуть! Всего ещё одно мгновение! – я целовала холодный лоб и не могла перестать хрипеть. – Я погибну без тебя, ты была моей единственной опорой. Любимая, моя родная, ты стала мне родной матерью, как же я буду жить без тебя? Я умоляю, всего одно мгновение, останься со мной. Взгляни на меня. Скажи что-нибудь. Вздохни ещё хоть раз. О, моя Мирослава, прости меня! Прости меня! – И никогда. – вмиг перестала кричать, двигаться и даже дышать так, словно онемела. «Да?», - я спросила ломающимся голосом. – Никогда не выходи замуж. Тело Мирославы окончательно расслабилось, ослабли веки и рот, опустились даже плечи, которые она неосознанно поднимала, чтобы Рада не свалилась. - Мира? – я спросила в пустоту. Моя родная душа лежала на сырой земле с вытянутыми вдоль тела руками, пока её рваная сорочка продолжала пропитываться кровью, которой были запачканы её ноги и даже ребёнок, что лежал на её груди, ещё связанный с ней пуповиной. – Мирочка, ответь. – опустив её голову на сено, приложила дрожащую руку к холодной щеке. Слёзы на её лице давно высохли и ресницы оставались неподвижны. Я всматривалась в веки, ожидая что вот-вот и она откроет свои глаза. Понимающие, готовые прийти на помощь, самые сильные очи, в которые я когда-либо смотрела. Мирослава, моя дорогая Мирослава, моя милая, любимая, родная душа обрела покой. Однако моя билась в истерике, отрывая куски самой себя и сжирая их, чтобы хоть как-то пересилить боль потери. О, моя Мирослава. Ты стала матерью задолго до того, как родила на свет свою дочь. Она больше не взглянет на меня. Никогда. И маленькая Рада тоже не откроет свои глазки. Я больше не услышу смеха Миры, не возьму её за руку, не поделюсь хлебом, не почувствую, как она заплетает мне косы. Человек, что был мне дороже самой себя, уже не пригреет свои теплом, не обнимет и не утешит, когда ко мне вновь были несправедливы. Теперь мне нужно делать это самой. До конца своих дней справляться одной. Поганый мир. Проклятый, словно желающий обречь тебя на страдания. Я же только хотела вздохнуть полной грудью. Дышать свободно, не сжимая плеч, опасаясь, что ударят, не стирая пальцы до крови за каторжной работой, не теряя сознание от голодовок, не теряя родных каждый день. В избе остались только я, Корова и Отморозок, а завтра я уже стану собственностью Кабана. И там я буду совершенно одна. Неужели мучения мои нескончаемы? Только я благодарила бога за то счастье, что он мне подарил, как меня окунули в ледяную воду, напомнив, что его нет. Бога нет. Тогда кто заставляет проходит меня через все эти испытания? Кто? Неужто пик моей свободы – это рождение? Только будучи младенцем я имела право хотя бы выбирать то, как реагировать на окружающий мир, сейчас же за каторжными работами не могу проронить и слезинки. Неужели то, что я родилась крепостной душой и женщиной, сразу ставит на мне крест? Я - душа ненужная, глупая и неспособная, ведь живу в рамках, очерченных для меня с появления на свет, а значит мне не дадут ступить и шага за их пределы, показать себя хоть в чём-то помимо вспахивания полей, нарезания хлеба или выталкивания из себя детей. Моя родная душа, чьи костлявые ноги еле держали тело, рожала на сене, пока кто-то спал на перине. Я и мои братья делили одну репку три дня, а кто-то за ненадобностью выкинет её свиньям. Грязная, голодная и измотанная, я работала за станком ещё до того, как встало солнце, и переставала, когда падала в обморок, а некоторые люди могут себе позволить сотни роскошных нарядов, сотканные тысячами таких как я. Но почему? Почему мне приходится бороться за выживание? Почему моих братьев, ещё не достигших и двенадцати, отправляют на мануфактуру? Почему Ольге пришлось продаться ради блага семьи? Однако же, эти ли вопросы стоит задавать? А почему на мануфактуры вообще берут детей? А почему помещики вообще берут с нас деньги и какое право они имеют брать невинных дев взамен? Почему количество земли у всех крестьян разное? Почему мы не можем позволить себе повитуху, я же пашу как проклятая?! И почему, ответь же, почему наша разваливающаяся изба находится на краю деревни, что никто не слышит моих криков?! Тьма, застелившая мне взор, начала спадать постепенно, когда воздух в моих лёгких закончился и мне пришлось набрать его ещё раз, чтобы выпустить мою всеобъемлющую нескончаемую злобу. Оглушающий беспрерывный крик давил на моё горло и создавал давление в черепе, благодаря чему я ощущала боль не только в стёртых в кровь пальцах, затёкших ногах, коленях, но и в голове тоже. Но мне было мало. Впивая ногти в холодную землю, я верещала, направив глаза в небо. Оно было безмятежным и тихим, как и лес вокруг, будто мир и не собирался останавливаться или разрушаться после смерти Мирославы. Закончив кричать только когда лёгкие сжались до боли, я начала колотить землю, бросаясь слюнями, хрипя и оскаливая зубы. Ударяя кулаками, надеялась, что наконец утомлю себя и упаду в обморок или вообще умру, ведь выносить этого сил уже не было. Слёзы не прекращали ручьём литься из моих уже полупрозрачных глаз, и я делала всё, чтобы заткнуть разбившийся сосуд горя своей яростью, но забыла важную вещь. Потеря родного человека не просто просверливает в тебе дыру, она ломает тебя полностью. Тебе захочется прижать руки к своему хрупкому телу, чтобы предотвратить вытекание собственной души из появившихся трещин, однако ты обнимаешь себя и понимаешь, что ничего уже не осталось. Твой дух вышел из тебя в то же мгновение, что и из твоей родной души. Разница лишь в том, что твоё сердце продолжает биться. Нагло, неустанно и с каждым ударом всё больнее, но оно будет биться, а значит ты с этими мучениями остался один. В какой-то момент оглушительное сердце станет не громче наручных часов, и ты продолжишь жить с болью, не замечая её, ведь она стала частью тебя и всей твоей жизни. Ведя себя хуже животного, я не могла позволить себе задеть и волос Мирославы, поэтому разрушала лишь то, что было вокруг меня. Выдирала траву, разбрасывала землю и со всей силы била по ней кулаками, вопила как бешенная драная кошка. Честно, я и не помню, сколько времени и что именно делала. Помню лишь как меня во время истерики будто облили ведром ледяной воды. - Да что ты разорався, мелкая паскуда?! Змея подколодная, да чтоб ты сдохла! И так голова раскалывается, а тут ты ещё! – дверь избы распахнулась и утреннее солнце осветило отёкшие и заплывшие пьяные рожи Коровы и Отморозка. Капилляры на их глазах были толстые и красные, однако очи их были не так бешены, как мои. Щурясь от света и головной боли, они чесали белые пузатые туловища и с равнодушием оглядывали картину перед ними. На щеке Коровы всё ещё оставалась красная полоса от удара тряпкой, но, судя по её глазам, которые смотрели в разные стороны, холодец в её голове не осознал, что этот след оставила я. - Урюпа разревелась опять, лишь бы внимания к себе привлечь. – после его слов я озверела. Не чуть разозлилась, была недовольна и даже не пришла в ярость. Я рассвирепела так, как делают только существа, кого ведут лишь инстинкты. - Это вы виноваты! Во всём виноваты только вы! – поднялась на шатающихся ногах. – Ольга продала себя, братья уехали, меня насильно выдают замуж, а Мирослава умерла! Всё из-за вас! Я тебя ненавижу! Ты самая подлая тварь, что ходит по этой земле! Да тебя убить за это мало! – замахнулась на Корову, не думая о последствиях, ведь эту мерзкую подлую бабу я даже волкам не скормлю, они для неё слишком благородны и нежны, как Отморозок одним движением поднял ногу и ударил меня ступнёй в живот с такой силой, что меня отбросило на несколько саженей назад. Рухнув на землю, прочувствовала, как каждая кость грудины содрогнулась от толчка, и съёжилась в комок, держась за низ живота. Знал, *****, куда целился. Чуть перекатываясь из стороны в сторону, чтобы смягчить боль внизу туловища, выла от досады, пока не услышала те самые слова, после которых поняла, что здесь не останусь даже под угрозой смертной казни. - Мёртвого родила шоль? - Ну да, не ревёт чагхо-то. Ой, вся измазанная и, смотри, земля пред домом запачканная. Могла бы грязь эту прибрать за собой, чай хозяйка из неё и никудышная. - Кого родила хоть? Сына? - Нет, девчонка у ней на груди лежит. Такая же грязная. - Ну и славно, что померла, раз даже сына родить не смогла. - Так и надо ей. - Ладно, пошли, а то от солнца голова ещё больше трещит. Хреновый был самогон. - Ой да, так худо мне, словно сей же час замертво упаду. И дверь захлопнулась. Не жалко, что померла, раз даже сына не родила? И всё? Моя Мирослава, только ступив за порог этой избы, исполняла всё по первому приказу, всегда была послушной и шёлковой, до сих пор не перечила, но этого было недостаточно. Правда в том, что женщины всегда будет недостаточно. Она или недолюбит, или перелюбит, или недодаст, или сделает мужика избалованным, будет плохой хозяйкой, не красавицей или кем угодно, но никогда не выполнит свои «женские обязанности» как «надо». Потерев ушибленный бок, подняла глаза на ясное небо. Солнце, не взирая ни на что, продолжало своё медленное движение, что означало начало дня моего венчания. Беспощадное время не замедлится и не пойдет вспять, оно ознаменует мой брак с Кабаном и будет наблюдать, как я приду в дом на правах жены, но в качестве прислуги, и буду терпеть побои за быт, за слова, за защиту детей и лет в тридцать умру, рожая двенадцатого. Нет, не для того моя родная душа держалась за последнее издыхание, чтобы сказать мне важные слова. Не для того я полюбила её всем сердцем, не для того своими глазами видела все побои, унижения, голод и невыносимую работу. Я так устала. «Иди своим путем, строй собственные дороги», - пронеслось у меня в голове. «Не теряй свой свет, прошу тебя, и не слушай, кто бы тебе не говорил, что важнее мужчины в девической жизни нет ничего». Но куда же я сейчас пойду? «И никогда. – её слова словно раскат грома оглушили меня и разнесли иные мысли в щепки. - Никогда не выходи замуж». Отряхнув грязные колени, подошла к моей родной душе и прикоснулась ладонью к её щеке. Она уже была холодная. - Прости меня, Мирослава. – шептала, не имея возможности пролить даже одну слезинку. – Я не могу. Без тебя я не справлюсь, а значит смысла жить для меня больше нет. Если останусь, меня выдадут замуж за этого Степана, а это равносильно рабству. Прости меня, моя родная, за всё, что я тебе сделала. Прости за то, что сделаю дальше. Покойся с миром, любимая, надеюсь скоро с тобой встретиться и в кои то веки жить спокойно. Я, ты и Рада. Прощайте. – с этими словами я накрыла платком её голову и шею и положила руки на Раду так, будто она её обнимает. Я дала солнечным лучам приласкать лицо, на котором от усталости не двигался ни один мускул, и вдохнула летний воздух. Вот и всё. Не чувствую не сожаления, ни страха, ни горечи. Безысходность порождала во мне бурю ярости и желания бороться, однако сейчас я просто приняла её. Нет смысла идти дальше, нет желания никому помогать, нет жизни, одна пустота. В настоящем моё положении я могу обрести свободу лишь после смерти, мои кандалы со звоном рухнут на пол, как только сердцебиение станет тихим, душа обретёт долгожданный покой и мне не придётся жить с этой пожирающей заживо болью в груди. С другой стороны, что я вообще могу? Продолжать и страдать или просто прекратить это. Шаг вперёд, ещё один и вот я уже иду по траве навстречу солнцу. Понятия не имею, куда оно меня приведёт, но буду идти, пока не свалюсь, или найду овраг, высокую скалу, ущелье, обрыв и просто спрыгну оттуда, так умру безболезненно. Я равнодушно размышляла о других способах беспрепятственного лишения себя жизни, думая лишь о том, чтобы не было боли, и даже не замечала, как падала и вставала снова. Может солнце сожжёт меня, и я развеюсь пеплом по ветру? Хоть это освободит меня? Наивная. - Дея! Я застыла. - Дея, постой! Подожди меня!