Барышня-крестьянка

Моё тело медленно повернулось и глаза впились в тощую фигуру, мчащуюся ко мне. Худой мальчик бежал так быстро, как ему позволяли босые ноги. Рубаха и порты были ему велики и развивались, оголяя кожу, натянутую на рёбра. Пытаясь придумать любую причину моего ухода из деревни и хоть малость оттянуть время, я отвела глаза. «Только не сейчас. Ну только не сейчас. Что я ему скажу?» - чувствовала нагрузку даже от мыслей. Он остановился рядом и тяжело дышал после бега, опираясь на колени, как часто делал, когда навещал меня, прядущую на улице и привязанную к скамье. Надо же, кажется, будто это было так давно. - Я с тобой. – сказал мальчик, ещё не отдышавшись полностью. – Я пойду с тобой. - Что ты такое говоришь? – скорее с отрешенностью, чем с удивлением спросила я. – Володя, возвращайся домой. Тебе со мной делать нечего. - Дея, пожалуйста! Прошу тебя, возьми меня с собой! – он сложил брови домиком и смотрел на меня этими огромными глазами, которые были настолько тёмными, что отражали солнце как зеркало. Под ногтями рук, которые он складывал в молебный жест, я видела грязь, как и на его босых ногах, шее, щеках и волосах. Бедный ребёнок, сколько же ты работал, не моясь? - Ты хоть знаешь, куда я иду? И зачем? - Нет. – ответил он сразу же, но продолжал открыто смотреть мне в глаза. – Но я пойду с тобой. - Володя, прошу, просто ступай. – покачала головой, подбирая слова. - Я не буду тебя уговаривать, у меня нет сил. Вернись домой, к родным, ведь там, куда я иду, тебе делать нечего, поверь. Услышав мои слова, он встрепенулся, словно почувствовавший опасность, и начал бегать глазами по земле. Покусывая сухие и израненные губы, мальчик искал подходящие слова и всё сильнее теребил край рубахи меж пальцев. - Дея, у меня нет семьи. – он сделал шаг ближе, и только брови и молящий взгляд выдавали отчаянность. – Куда бы ты не пошла, я последую, и там явно будет лучше, чем здесь. Где угодно лучше, чем здесь. С тобой лучше, чем здесь. - Володь, а что если… - я глубоко вздохнула. Резкий вопрос, но мне же нужно как-то её отпугнуть. – Я умру? Что ты будешь делать? Куда пойдешь? Останешься один и будешь вынужден выживать в голоде и холоде, да ещё и за пределами деревни. - Я не дам умереть. – перебил, смотря в мои глаза и почти не моргая. - Я сильный и выносливый, готовый работать днями напролёт. Помогу чем токмо нужно. Я окуплюсь. Я справлюсь. Возьми меня со мной. – он говорил по паре фраз, отрывисто дыша, доказывая свою полезность. Но как же я ему скажу, зачем и куда я иду? - Справишься, говоришь? Володя, прости, я за свою жизнь-то отвечать не могу… - Дея, пожалуйста. – вырвалось из него резко, и голос дрогнул. - Ты не пожалеешь, я полезен. Могу тяжести носить, копать, стирать, мыть, работать молотком и пилой, шить, есть варить, красить, строить, помогать мяснику, кузнецу, поварихе, попу и кому угодно! – продолжая бегать глазами, думал о прочих своих способностях, а затем его голос заметно стих. – Я полезен. Я не помешаю. Меня там мучают. Возьми меня с собой. Стоило мне покачать головой всего на мгновение, как Володя рухнул на колени и, сложив ладони вместе и скрепив их пальцами, поднял на меня свои глубокие отчаянные молящие глаза. Очи его были чёрными, как уголь, и поэтому малейший проблеск света отражался в них, как на ладони я видела его отчаянную мольбу и безоговорочную преданность. На меня смотрели два ровных тёмных кружочка, обрамлённые чуть дрожавшими ресницами, которые искали моего снисхождения. Передо мной на коленях стоял затравленный ребёнок, упрашивавший спасти его из одного ада и дать шанс на выживание в другом. - Дея, я молю тебя! – он цеплялся за низ моей рубахи. – Как же я здесь продержусь, если тебя не будет? Дея, у меня здесь нет никого, ни единой родной души отныне. Я готов следовать куда угодно, работать от зари до зари, только не оставляй меня здесь одного! Только не ты! – голос Володи дрожал, пока он в привычной манере выпаливал по паре фраз, однако глаза, искавшие моего одобрения, оставались сухими. Руки, которыми он оттягивал мою рубаху вниз, цепляясь словно дитя за юбку матери, были горячими и мозолистыми, как у каторжного мужика, и сердце моё дрогнуло. Я встряхнула головой. Кто я такая, чтобы он меня так умолял? - Мне плохо! Моей душе плохо! Далеко от тебя мне плохо, а совсем без тебя будет и подавно. Как я могу отказать этому ребёнку? Как найду в себе силы отправить его обратно в сожжённую избу, зная, как невыносимо изо дня в день жить не только в нищете, но и в насилии? Ни одна родная душа не была мила, а теперь единственные, кто его не гнал – я, Мирослава и братья, покинули деревню. Не удивительно, что он будет тосковать, но стоит ли брать его с собой? Володя и правда работящий юноша, способен исполнить любую задачу от перетаскивания тяжестей до зашивания сарафанов. Голодающий и питающийся объедками, он живет в развалившейся избе без крыши даже в морозы и в то же время пашет на благо своего никчемного тяти, который его колотит, и его семьи. Может и правда за пределами деревни ему будет лучше? Если отведу в ближайший город, там однозначно будет ещё сложнее, однако на хлеб будет зарабатывать напрямую сам. Бедный мальчик, опасная неизвестность для него безопаснее, чем родной дом. Может хотя бы он заслуживает шанса вырваться отсюда и попробовать слепить из своей жизни нечто похожее на счастье? Прости меня, Володя, я отведу тебя в новый мир, но там и оставлю. Мне очень жаль, что ты останешься совсем один, но каждый вдох мой тяжелее, когда Мирослава не рядом. Я достаточно выживала ради родных, сил моих больше нет, не для кого больше открывать глаза по утрам. Желаю лишь сделать последний вдох полной грудью и закрыть их навсегда. - Тебе и правда несладко. Слушай. Володя, если ты отсюда уйдешь, тебе придется самому искать себе кров и пропитание, и так навсегда. Там не только трудная работа, но ещё есть воры, болезни и другие ограничения, которые действуют только на определенных людей. Понимаешь? В незнакомом тебе месте, где ты не знаешь ни единой души. Поэтому лучше тебе… - Что угодно. – он вскочил с коленей. – Я иду за тобой. С тяжёлым сердцем взглянув в его невинные доверчивые глаза, я молча развернулась и вновь пошла навстречу солнцу. Возможно я сделала правильный выбор. Внутри него ещё ярким пламенем горит стержень, который зажигает искры в глазах и заставляет идти дальше. У меня раньше была цель и смысл жизни, во мне жила надежда дать родным светлое будущее. Внутри Володи же этот свет всё ещё живет внутри, у него никого нет, а значит нет лишней обременённости на сердце. Всё, чего он хочет – это сбежать туда, где не бьют, не морят голодом и не травят за один лишь факт его существования. Так пусть же попробует, пусть попытается. Готовая упасть замертво хоть сейчас, я хотя бы могу помочь одной потерявшейся душе. Будет благо, если хоть кто-то, кого я знаю, обретёт счастье. В тот же миг за мной поспели другие шелестящие в траве шаги, Володя поравнялся с мной, однако держался чуть позади. Замечая, как он пытался разглядеть моё лицо, я уточнила, куда мы идём. - Сейчас обогнём деревню и выйдем к дороге, которая идёт от ворот поместья. Будем идти вдоль неё и так хоть до какого-нибудь населённого пункта дойдем. – кивнул. – Будет хорошо, если большого города. – ещё раз кивнул. – Там работу будешь искать сам. И где жить, чем питаться. – и снова. – Там, Володя, я тебя покину. – чуть опешив, он отстал, но вмиг догнал. – Как? – Дела есть. – Но ты вернёшься? Я промолчала, но он не настаивал. Володя никогда не будет спрашивать дважды. Как только сердца Мирославы и её малышки перестали биться, оборвался и мой пульс. Глупое сердце всё ещё стучит, и поэтому мне придётся заткнуть его самой. Я так устала от его болезненного стука, что судьба Володи волнует меня не больше всех остальных в деревне. В моих силах лишь отпустить запертого зверька на волю, а дальше пусть занимает своё место в жизни сам. Жаль, однако, что Володя отнюдь не хищник. Шли я и он в абсолютной тишине. Единственное, что нарушало тягучее и горькое, словно гречишный мёд, безмолвие – это мягкий шелест травы под нашими босыми ногами и подхватывавший с земли мелкие листья ветер, проносившийся сквозь деревья, заставляя их наклоняться и шуршать верхушками. Изредка мои уставшие глаза замечали ярких стрекоз или пчёл, а постепенно блокирующие слух уши просыпались от их жужжания, и я вновь приходила в себя, вспоминая, что сейчас веду Володю в город, чтобы дать ему шанс прожить нормальную жизнь. И сама себе не верила. Возомнила из себя великого проводника и спасателя. Аж самой смешно. Хотя за все те разы, когда Володя приходил ко мне на помощь, я правда должна ему даже нечто стоящее взамен. Если он желает идти со мной, что ж, значит это будет то последнее, что я ему дам от себя. Пусть запомнит что-нибудь хорошее обо мне, даже если я веду его по дороге к своей смерти, любезно делая остановку по пути, где брошу его в незнакомом городе. Какая я великодушная. От иронии всей ситуации я усмехнулась, впервые за последние дни изогнув губы в подобии улыбки, но ухмылка вмиг померкла, когда мне пришлось резко остановиться от тягостной мысли, столь очевидной, но неожиданно заставившей меня нахмуриться, и взглянуть в глаза ничего не понимающему Володе. Я смотрела то в правый, то в левый глаз мальчика, мне казалось, что если правда не видна в обеих очах, то, присмотревшись к одному, точно можно разглядеть настоящие намерения человека. Но Володя чистым взором смотрел прямо на меня, чуть склонив голову в ожидании моих слов. - Почему ты всегда оказывался рядом? - О чём ты, Дея? – Ты живёшь на другом конце деревни, каким образом ты… – резко выдохнула, собираясь с мыслями, и отвернулась, вспоминая былое. – Ты был рядом! – чуть громче шёпота выпалила я. – Той ночью в хлеву со Степаном, когда они даже закрыли ворота на засов, ты кричал меня снаружи. Утро было такое раннее, что на небе ещё были видны звёзды, а твоя погорелая изба, Володя, находится слишком далеко оттуда, чтобы ты мог услышать крики. Никто не пришёл, даже Мирослава искала, но ты успел. – Дея, я не могу… – он замялся, отводя взгляд и положив руку на заднюю часть шеи. – А в другую ночь, когда пряхи подкараулили меня после работы? Это же было почти у барского дома! Как ты мог оказаться в противоположной от дома стороне деревни, да ещё и глубокой ночью? – Не знаю, что ты надумываешь, но всё это другое. – Я благодарна тебе, конечно, ты дважды спас меня от того, чтобы быть опороченной и изуродованной, но, Володя, ответь мне честно, каким образом ты оказывался в тех же местах, что и я? Да ещё и в самое жуткое и правильное время? – не осознавая, начала идти вперёд, не отрывая взгляда от земли, словно не поддающийся объяснению клубок мыслей в голове развязывался с каждым моим шагом, и ниточка оставалась позади. Володя поспешил следом. – Дея, мне нечего сказать кроме… – Ни в коем случае не пытаюсь сомневаться в тебе, Володя, но как же так? – неестественно широкими для себя шагами я мчалась вперёд так, словно пыталась убежать от мальчика, который лишь следил за моими активными руками и ждал паузы, чтобы вставить свои слова. – Володя, я всю жизнь буду тебе благодарна, правда, ты сделал для меня больше, чем собственная мать, но ответь же, почему ты всегда оказывался рядом? Страшная мысль поразила меня как молния, пройдя через всё тело стрелой и застряв внутри, заставив меня встать на месте, как ровную вкопанную палку. Напряжение держалось внутри, норовя вырваться наружу. «Неужто он знал?», - пронеслось в голове. От одной мысли было тошно. Будь у неё вкус и цвет, то однозначно такой же, как у предательства, подлого, пакостного и скрытного, а будь звук, то неоспоримо близкий к писку загнанной в угол крысы. Так если он знал, допустим, о планах Ольги в тот вечер после бани или о заговоре прях, то какой же из него друг, если он спасал меня из уже кипящего котла, но не протягивал руку, когда я туда падала? Вновь взглянула в чёрные глаза Володи. Два ровных кружочка, словно блюдечка, смотрели на меня в ответ, и не было во мне сил найти там хоть каплю подлости, да что там подлости, даже обычной зависти, уныния или обиды, которые живут во всех людях. Нет, не мог он. Володя чистый ребёнок, несмотря на свою судьбу не запачканный двуличностью. Я ему верю. Должно быть, глядела я на него уж совсем недоверчиво и испуганно, раз Володя так обеспокоенно всматривался в моё лицо, пытаясь отгадать мои мысли. Чуть наклонив голову, он читал мои эмоции, но так и не мог понять, о чём же я думаю. Благо, о той дурной мысли, поразившей меня, не догадался, а иначе его бы это очень обидело. – В мой первый день, тот самый первый день здесь… – Володя чуть нахмурился после этих слов. – Это ты отгонял от меня Кирилла, верно? Когда он бил меня розгами у всех на виду, вступились всего два человека, моя Мирослава и… – я сглотнула. – ты? Володенька, я как сейчас помню тот голос, который тогда мне был незнакомым, ты же тогда оттаскивал Кирилла? – и всё встало на свои места. Мы же, по его словам, даже не общались тогда, а он всё равно побежал на мужика, который втрое его больше, чтобы помочь мне. Какой же он светлый мальчик. – Был я. – непривычно тихо кивнул Володя. – То был я. – И ты полез на Кирилла? Не врёшь? – Никогда не лгу. Тебе никогда не солгу. Отгораживал его от тебя. Это было. – мальчик сразу стал храбриться и выпрямился, из-за чего угловатые костлявые плечи прорезались через рубаху. – Но он же такой сильный. – мелкая ледяная дрожь прошла по моему телу как только я вспомнила огромные руки и безмозглую силу Отморозка. Он вселял ужас одним своим глуповатым лицом, в глазах которого не было видно и единой мысли, однако жестокость горела ярким пламенем. – Да. – выдохнул Володя, заметно съёжившись. – Я ему был не соперник. – Трижды. – сказала я тихо, почти шёпотом. – Трижды ты пришёл мне на помощь, оказавшись там, где не мог оказаться случайно. Даже чудом услышав мои крики тогда, ты бы не смог добежать от своего дома или поля. Так как же, Володя, ты очутился там? Я старалась смотреть ему в глаза, но то и дело отводила взгляд и глядела чуть мимо его лица, мечась зрачками то на деревья, то на его кудри и очертания челюсти. Боялась ли я его ответа? Пройдя через невообразимые ужасы, ломавшие меня, становясь с каждым разом всё бесчеловечнее, я достаточно закалилась сердцем, чтобы быть готовой к чему угодно. Но загадочные появления Володи были настолько необъяснимы для меня, что вызывали отторжение. Мой мозг не мог найти причины таких совпадений и видел в этом опасность. Мальчик вздохнул и положил руку на шею, обдумывая ответ. Наконец он нарушил молчание, ища моя взгляд. – Я не знаю. – я нахмурилась. – Что? – и это всё? – Я сам не могу объяснить. Но я знал. Несколько долгих тягучих мгновений я просто в упор смотрела на извиняющееся лицо Володи. Точно, это всего лишь ребёнок. Оказался рядом, подумаешь. Будь я в обычном состоянии, то вспыхнула бы сейчас как кострище от одной искры, однако его слова лишь заставили ледяные угольки внутри меня тлеть и чуть дымиться. Такой ответ я получаю? Это и есть всё объяснение? Володя точно что-то скрывает. Сжав челюсти, в упор смотрела на мальчика и кипела внутри. Я согласилась провести его, а он утаивает от меня такую странную и необъяснимую крупицу информации, что мне приходится брать под сомнения всё, что он когда-либо говорил. Оторвала от него взгляд и пошла вперёд, даже не оборачиваясь. Ну и плевать. Его дело. А моё дело – отвести его в город и дело с концом. Раз такой умный, сам себе и работу найдёт. А я отправлюсь к Мирославе. В тягостной и тяжелой, ложившейся на плечи грузом, тишине мы шагали как незнакомцы. Два случайных путника, идущих в поисках конечной точки, которой нет, два отшельника, мечтающих о доме. Первая я с Володей не заговорю, пусть сначала скажет мне правду. И так мы шли в нерушимой ледяной тишине, однако мальчика, казалось, это совсем не заботило. Вышли к дороге мы нескоро, но благо что мы вообще смогли её найти. Держа мальчика чуть позади, я шла по обочине, чтобы в случае чего быстро спрятаться среди деревьев. Мою пропажу пьяные Корова и Отморозок вряд ли заметят сразу, но ближе к венчанию забьют тревогу, но страшно не это, а то, что я не знаю за что наказание страшнее – за то, что я беглая крестьянка или за то, что попыталась избежать свадьбы с самим Степаном Курицыным. Чем дольше мы шли, тем сильнее хотелось пить и спрятаться в тень. Сидевшая до тех пор в заточении и загруженная работой за станком в горнице, я и понятия не имела, насколько у меня чувствительная кожа. Быстро покраснев, мои белые руки начали жечь, не говоря уже о лице, из-за чего мне пришлось натянуть платок до самых бровей и прятать в рукавах рубахи даже ладони. Однако Володя шёл как ни в чём не бывало. Сам он был очень смуглый и из-за полевых работ к солнцу и жажде привыкший. Одним словом, закалённый. Продвигаясь всё дальше, я закипала как внутри, так и снаружи. Взвешивая все за и против, сама не понимала, зачем решила вести мальчишку в город. А если мы никуда не дойдем? Дорога возьмёт и кончится, что дальше? Барин отправит за нами мужиков и притащит обратно? Даже если и будет там населённый пункт, это может быть чужое поместье, тогда нас и там поймают. И зачем я всё это с городом придумала? Володя ещё мальчишка, его там наймут на работу похуже вспашки, заплатят гроши, а потом ещё и обокрадут до нитки в каком-нибудь переулке. Что же я делаю? Я хотела только закончить это всё, и вот снова взяла на себя ответственность и несу как победный флаг. Глупость какая. Раздражаясь шагами Володи позади, но ещё больше гневаясь на себя, я пропустила мимо ушей что бы он там не сказал. Просто шла вперёд, надеясь отпить воды из ручья, на край хоть из лужи. Хочется пить, есть и домой. Но не в тот дом, откуда я ушла. Дура, что пошла. Ещё и Володя на меня надеется. Солнце уже поднялось по дуге наверх и пересекло своё самое высокое положение, мы плетёмся по этой пыльной нескончаемой дороге долгие часы. Устала. Какая это была глупость! – Дея, я-то читать не умею. – Володя кивнул головой куда-то вперёд, где на распутье стоял деревянный столб. На нём было две стрелки. Одна указывала туда, откуда мы пришли и почти стёртая надпись гласила «Бараниха». Забавно. Вторая, более крупная, вела на широкую дорогу, и на этой стрелке большими белыми буквами было выведено «НИЖНIЙ НОВГОРОДЪ». Я прочла это вслух. – Нам туда. - Что же это, Дея? - Как же нам повезло. – я впервые улыбнулась. – Это большой город, Володя, там ты точно работу найдешь. Дойти бы нам туда до темноты. - Я могу целую ночь без сна. И тебя понесу. - Не стоит. Но торопиться надо, иначе придется ночевать на сырой земле. - Зато с тобой. - Что? - Я дома по несколько дней голодаю, я привык. Я дома работаю от зари до зари, я привык. Сплю без крова на подстилке, я привык. Я всё вынесу. Но лучше с тобой. Ты не будешь меня бить. Мне с тобой хорошо. И смотрел Володя на меня таким невинным, доверчивым взглядом, что мне захотелось обнять этого затравленного мальчика. Глядел на меня, как провинившийся щенок, который загладил свою вину, принеся хозяину обувь, и теперь стоит перед ним на полусогнутых лапах, не понимая, сейчас его ещё раз ударят, а значит нужно удирать, или наконец проявят милость. И Володя находился в этом состоянии беспрерывно, всё время в ожидании удара, пощёчины или резкого слова, но знал, что я не причиню вреда, поэтому он внимательно изучал моё настроение, жесты и движения, пытаясь понять, зла ли я, и никогда не выпрямлял спину и лишь изредка отрывал взгляд от пола. Мальчик, милый бедный мальчик, не того проводника ты себе выбрал. Конечно, если нужно, чтобы тебя лишь не били, то я свята, как ангел, однако где-то глубоко внутри я понимаю, что веду тебя на верную смерть. В деревне ты в крайнем случае мог пройтись по соседям или, умирая с голоду, украсть у барина, приняв наказание, а что в городе? Люди там так же нежны и добры, как разъяренные волки. Может ещё не поздно повернуть назад? Небо медленно окрашивается в жёлтые и светло-оранжевые оттенки и солнце, сменившее своё пекло на чуть прохладный ветерок, уже касается верхушек деревьев на горизонте, а это значит, что моё исчезновение точно заметили и Володи, возможно, тоже. Я начала всё серьёзнее задумываться о том, чтобы взять мальчика за руку и тащить его обратно даже насильно. Была ли я в своём уме, когда решила оставить этого доверчивого, бескорыстного и невинного ребёнка в незнакомом большом городе, а затем лишить себя жизни, тем самым забрав последнюю соломинку человеческой доброты, за которую он держался? Зачем, зачем я только разрешила пойти со мной? Ну зачем придумала найти ему работу в городе? Он лишь станет одним из тысяч беспризорников, мелких воришек и попрошаек, живущих на улицах до тех пор, пока какая-нибудь болезнь не заберёт их. Нет, нужно повернуть назад. Там у него есть дядя и его двоюродные братья и сёстры, которые, я надеюсь, в будущем станут к нему добры и милы. Как только я могла! Как могла так! Я просто хочу закрыть глаза и забыть этот кошмар, ведь в беспробудном сне, среди бесконечной темноты и холода, лучше, чем в реальности. - Володя, послушай. – я повернулась к нему, но он проскочил мимо, убежав вперёд с такой необыкновенной живностью, что я впала в ступор. - Ты только взгляни! Дея, это же Волга! Волга-матушка! – стоя на возвышении в паре сажень от меня, он смотрел то вправо, то влево, пытаясь охватить взглядом великую реку, простирающуюся перед ним. Глаза его горели, грудь вздымалась, а спина была ровная и гордая, словно он сделал великое открытие. «Река?, - подумала я. – И что ж с того? Должно быть, он просто впервые видит такой необъятный поток воды». И вмиг пошатнулась, сделав шаг вперёд, от потрясения и замешательства у меня сбилось дыхание, и я не находила слов, а поэтому просто глядела вперёд с распахнутыми глазами. В горле пересохло, и я хватала воздух, как рыба на суше, ведь в голове моей не укладывалось, как велик, красив и огромен был город передо мной. С возвышения открывался вид на горизонт, рябящий от лесов и алых красок заходящего солнца, откуда мирно текла широкая тёмно-синяя река и, извиваясь и набирая силу на порогах, она сливалась с другой, бурлящей и живой рекой, а на двух противоположных берегах их встречи раскидывались тысячи деревянных домишек, колоколен, высоких белокаменных храмов, вытянутых построек из кирпича с разноцветными вывесками, конюшен, зданий с колоннами, зазывающих своей скромностью и неприступностью, обширных зелёных парков, а также роскошных домов, расписанных узорами, и скорее всего, лепниной. Весь город будто склонился к великим рекам, а потому был наклонен вниз, и весь был как на ладони. Один его берег не имел свободного места, весь забитый кораблями с мачтами, лодками, судёнышками, пароходами и даже плотами, и люди, как муравьишки, бегали вокруг да около, таская грузы и коробы, стараясь закончить работу до темноты. Кое-где начали зажигать фонари, и по городу крапинками распространялись светящиеся точки, словно путеводители по тёмным улицам, где дороги уже не видно. Такой он был суетливый и будто дикий, но в то же время полный жизни. Этот Нижний Новгород. Как только я оглядела всё, что только было мне доступно с этого возвышения, я наполнила лёгкие воздухом и с такой радостью и сладостью выдохнула, чувствуя, как сердце бьётся. Свобода. Свобода! Только сейчас я почувствовала, что никто теперь не поднимает на меня руку просто из-за собственного раздражения, не выместит на мне обиды и злость, не запрёт без еды и воды, заставляя работать руками, пока они не сотрутся. Я ощутила такой прилив сил, будто была сыта. Город. Сколько силы в этом слове! Плечи мои расправились так, словно я не крепостная крестьянка, а потомственная дворянка и могу позволить себе быть гордой, хотя в моём кошельке лишь гроши достоинства. Так вот что чувствуют люди, приезжая в большие города в поиске новой достойной жизни. Будь я одиноким странником в поиске собственного пути, не испытавшим потерь и не знающим привязанностей, то точно бы побежала вперёд, не оглядываясь назад. Однако даже самый яркий и блестящий в мире бриллиант, наивкуснейшее блюдо или захватывающее приключение не сотрут и одну десятую боли о Мирославе, которая останется со мной навсегда. И Володя, должно быть, тоже счастлив. Он уже смотрел на меня, когда мы встретились взглядами, и в этих чёрных очах вновь прочитала надежду и мольбу. Сердце кольнуло и моё лицо вмиг расслабилось. Точно, как же я могла позволить себе думать такие вещи. Я пришла с одной лишь миссией – оставить его здесь, найдя работу, и дать себе покой. Ничего больше. Отдав всё, что у меня было, я потеряла самое дорогое и в месте, откуда я сбежала, меня ждут только для того, чтобы продать ради собственного благополучия. Я уйду. Без Мирославы мне не жизнь, я решила. Я ведь решила. Резко отвернулась, поймав его взгляд, и начала думать лишь о цели. И первое, что бросилось мне в глаза, заставило меня издать огорченный вздох, ведь с этого берега до города не было моста. Что же делать? Добираться вплавь? – Слышишь? – он вдохнул воздух, пока ветер разносил листья вокруг, задевая его волосы. – Рядом люди. И действительно. Если напрячь слух, можно было уловить стук молотка по дереву, шум перетаскивания тяжёлых ящиков, прикрикивания, ругательства и приказания, как обычно общающихся на повышенных тонах мужчин, лай собак и стук колёс по деревянному настилу. Мы начали спускаться вниз по крутому склону, и мне пришлось столько раз скользить и стоять под углом, что мои и до этого покрытые волдырями и мозолями ступни закровоточили ещё хуже. Мой спутник безмолвно оторвал от своей рубахи и портов по куску ткани и протянул мне их, что привело меня в крайнее возмущение, но он уже избавился от части одежды, а значит обратно их не вернуть. Завязав узелки, я обмотала ступни, и мы вышли к берегу. Ковыляющая как старуха и наступающая только на внешнюю часть стоп, чтобы избежать боли, я плелась чуть позади Володи, который стал на удивление энергичным и воодушевлённым. Точно, он же дальше деревни никогда не был. Пусть порадуется мальчик, хоть это и всего лишь маленькие грязные перевозные лодочки и ругающиеся потные бурлаки и горбачи. Наблюдающая за его открытым детским любопытством, я позволила ему пройти вперёд и осмотреть невиданный до сих пор для него мир. Нечто удивительное, должно быть, происходит сейчас в его мозгу, когда он впервые видит незнакомых ему людей, которые, кряхтя и стоная, тянут за верёвки судно на берег, а затем открывают трюм и выносят коробы, сундуки, мешки и ящики с чем-то мокрым, звенящим, рассыпчатым, иногда пахнущим рыбой, а иной раз и чем-то сладким. Потерянный от того, куда смотреть, но полностью поглощённый действом вокруг, Володя стоял босыми ногами на земле, смешанной с песком, и наблюдал, как мелкие купцы закрывают мелкие прибрежные лавчонки, бабы и молодые крестьянки с полными корзинками рыбы или других продуктов, привезённых из города, идут обратно в родную деревню, рабочие заколачивают дыры в судне, называя друг друга такими словами, каких мальчик не слышал даже от своего тятьки, когда тот был пьян, а в это время лодочки, парусники и маленькие суда всё продолжают приходит и убывать, пока на берегу не осталась всего тройка шлюпок, привязанных к колышкам. Стоило солнцу зайти, как люди тут же разбежались, стараясь либо закончить работу как можно быстрее, либо оставить как есть, лишь бы не сидеть здесь в ночи. Действительно, у них у всех же есть тёплый дом, куда они могут вернуться. Я высунула руки из рукавов и обняла себя ими под рубахой. Стало жуть как холодно, особенно у воды, а мы всё так и продолжали стоять. Точнее, поборов себя и свой страх, я подошла к паре бурлаков, к тем, кто кричал на других, а значит был главным, и попросила переправить двух сирот на другую сторону. Оба этих человека посмотрели на нас, как на бесполезный болеющий скот, в грубой форме сказали, что за пять копеек нас перевезут только в бочке, а затем сплюнули, не без отвращения глянув напоследок. Я поёжилась, думая о том, что придётся ночевать на голой земле и снова в голоде. Уже не осталось и сил думать о пропитании и выживании, я стойко решила, что это будет моя последняя ночь. Я так хочу к моей любимой Мирославе. Не желаю думать о других и себе, заботиться и нести ответственность, мечтаю быть богатой настолько, чтобы я могла есть хотя бы два раза в день. Я нашла себя с головой, погруженной в колени, и сидящей так, что рубаха была натянута на макушку, а её края подобраны под ноги, чтобы ветер не задувал внутрь, когда ко мне подбежал Володя. Мальчик чуть тронул меня по плечу и указал на судно, только подплывшее к берегу. На мель пустого побережья причалила широкая посудина, которая имела большое пустое пространство впереди, занятое лишь двухместной чёрной бричкой с кожаным кузовом с откидным верхом, но лошади на палубе не было. Как только судно остановилось, первыми вышли два низеньких горбатых старичка, которые принялись вывозить средство передвижения, а затем поставили ступени и дали спуститься двум дамам. Первая женщина, которая была сильно старше, шла, высоко задрав подбородок, однако глаза её были опущены так, словно она пыталась разглядеть собственные пятки. Не смотря на общее, казалось бы, достоинство, которое читалось через дорогое тёплое пальто с серебряной брошью, кожаные туфли и аккуратно завязанную шаль на голове, её поднятые чуть ли не до ушей плечи, избегающий взгляд и походка крошечными шагами выдавали пугливую и затравленную мышку. Создавалось ощущение, что стоит только палец ей показать, как она вздрогнет, ахнет и упадет замертво. Вслед за ней спустилась очень округлая девушка, молодость которой выдавала лишь новомодная причёска с завитушками у лица, однако всё остальное в ней указывало на то, что это скорее рожавшая женщина, чем молодая девица. Ступени под ней скрипели, пока она своей качающейся из стороны в сторону походкой не дошла до коляски, а когда старичок сказал ей что-то хриплым голосом, она тут же подняла плечи, насупилась, расширила глаза, подсобралась, как настоящая курочка-наседка, и принялась отчитывать его в своей писклявой манере. Чуть скривилась, глядя на эту сцену, чуть улыбаясь с женщины постарше, которая стояла рядом и тоже пыталась выглядеть угрожающе, однако глазки её всё время бегали, выдавая нервозность. - Дея, авось они нас переправят? – шёпотом спросил Володя. - Они только причалили. - Да нет. Мужиков тех попросим, коль они с барышнями не поедут, точно обратно в город поплывут. – я приподняла брови. Действительно, коляска ведь двухместная. - Володенька, какой ты умница! – вскочила на ноги от радости и облегчения, что не придётся ночевать на холоде, но тут же согнулась от боли в коленях. – Скорее беги к ним, проси, я догоню. – я скривила неестественную улыбку, но мальчик побежал вперёд, зная, что время терять нельзя. Оперевшись на камень рядом, я перевернула одну ступню и взглянула на грязно-бордовые и тёмно-алые пятна на тряпке, свидетельствовавшие о многочисленных мозолях и ранках. «Закончить всё это. Отправить Володю в город и, наконец, положить конец этому. Сил моих нет. Так хочу к моей Мирославе. Закончить всё это», - только и повторялось в моей тянущейся к земле голове. Будь моя воля, упала бы замертво прямо на этом грязном песке и не заботилась даже о том, что моё тело раздерут дикие собаки. Я обессилила настолько, что не могла даже плакать в то время, как душа моя раздиралась в клочья. В груди, на вид так хорошо защищённой рёбрами, обтянутыми кожей, с каждым мгновением росла чёрная, липкая, смердящая дыра, засасывающая последнюю волю к жизни. И не сравнимо это было с той усталостью, что я испытывала, горбатясь за станком от зари до зари, то была нечеловеческая утомленность, изнурение и изнеможение, однако с этим можно было жить. Немощь и измученность, опустошающие сосуд моей души, растворялись и превращались в пыль, когда к ним на смену приходила цель, ради которой стоило бороться. Безграничная любовь и тепло родных рук вопреки холоду вокруг толкало меня на сверхчеловеческие усилия, давало мне ту самую причину просыпаться изо дня в день. Что я такое сейчас? Я не устала. Я измучена. Я убита. Я разорвана. Я осиротела, уже не имея родителей. Я потеряла родной дом, будучи всегда в нём изгоем. Я потеряла голос, так и не обретя его. Мне хочется лечь и стать единым с сырой землёй, раствориться в мокром грунте и стать невидимым пятном. Но не от того это, что утомленность клонит мои колени вниз, не от того, что голод крутит живот, не от того, что сна не знала уже неделями. Нечто настолько горькое и тяжёлое залезло внутрь так глубоко, что не будет оно излечимо даже чудом. Я жила с истощением, побоями и страхом под кожей, но ничего хуже не испытывала. Уж лучше смерть, чем нескончаемые мысли о невозвратимом. Дыра в груди невыносима, она тянет меня вниз и топит словно привязанный к шее камень, но я уже не сопротивляюсь. Не хватаю ртом воздух, не толкаюсь ногами, чтобы всплыть, я наблюдаю, как маленькими пузырьками один за одним из меня выходит жизнь и простираю объятия тому, что ждёт меня дальше. Стать бы единым целым с землёй. Закончить всё это. Тяжело вздохнув, заставляю себя выпрямиться в полный рост и взглянуть на то, как Володя бежит к людям. Нет, не отправлюсь я с ним. Не могу. По ту сторону реки новая жизнь, яркая, светлая, наполненная надеждой и возможностями, и Володя заслуживает всё и даже больше. Пусть он будет счастлив. Пусть у этого искреннего мальчика всё будет хорошо, не испытает он лишений и горестей, заживёт, не оглядываясь назад. Он замечательный. Но мне там не место. Я должна закончить всё здесь. Всё же нужно сказать, что не поеду, и попрощаться. Если не послушает, совру, что скоро к нему присоединюсь. Прекрасно осознавая, что поступаю подло и мерзко, я знала, что Володя ничего не сделал, чтобы заслужить ложь, однако я так устала. До смерти устала. Как ужасно, что я ясно понимаю, что злостно раню хорошего человека, и мне стыдно за это, но дыра в груди так раздирает болью, далёкой от физической, что невыносимо терпеть. Я знаю, что причиняю боль, но моя собственная настолько мучительна, что я готова переступить через это. Однако попрощаться нужно. Еле поднимая ноги от земли, волочу их к напыщенным дамам, в то время как Володя уже упрашивает их, склоняя голову. Прежде чем просить слугу, нужно взять разрешение его владельца, даже если слуги арендованные. Чтобы до них дойти, нужно сначала обогнуть коляску, в которую горбатые старички уже запрягают единственную лошадь. Преодолевание горечи в груди стоило мне того, что я даже не видела, откуда эта строптивая взялась, но волновало меня это не больше, чем раздирающая боль в ступнях, ведь скоро это всё закончится. Избегая запрягавших своенравную лошадь мужчин, решила обойти коляску сзади, что стало моей самой главной и роковой ошибкой. Думая об этом сейчас, конечно, я должна быть благодарной. Возможно, спасение, о котором я так слёзно молила в деревне, решило сполна одарить меня здесь, однако как же подло было подсовывать потерявшему надежду человеку последний луч солнца, который погаснет. Если бы не непрекращающийся голод и моё окончательное и бесповоротное решение уйти, я бы не стала вести себя так, как получилось. Означает ли это, что это была судьба? Не могу судить, имею право лишь сказать, что жизнь и смерть решили поиграть со мной, делая ставки, кому же из них я сегодня достанусь. И в тот роковой день жизнь победила. Ведь благодаря увиденному в коляске я стала дворянкой. Засыпая ещё больше песка в тряпки на ногах из-за невозможности поднять их выше от усталости, я обходила бричку медленно и покачиваясь. Остановившись чуть подышать, прежде чем прощаться с Володей в последний раз, и наблюдая, как он умоляет надменных женщин об услуге, я положила руку на сундук, лежавший в багаже в задней части коляски. Подперев рукой челюсть, запоминала эту тихую чёрную гладь реки, мелкие одиночные огоньки на другом берегу, яркую, круглую как тарелка, луну и еле слышный шум волн. Не жаль оставлять такую родную красоту, но жаль будет не полюбоваться напоследок. Только собралась двинуться дальше, как тут же остановилась и бешенными, как разъяренная кошка, глазами, оглядела сундук. До меня самой не сразу дошло осознание того, что именно заставило меня это сделать. Я рыскала, истекая слюной, что-то, чего сама не могла понять. Поверх сундука была привязана кожаная дорожная сумка, которую я вмиг схватила и распахнула, мне в нос ударил пленительный, дурманящий запах сочного жаренного мяса со специями, перед которым было невозможно устоять. Завёрнутая сначала в бумагу, а затем в несколько слоёв ткани, в сумке лежала большая индюшачья ножка, сводившая с ума одним свои ароматом даже сквозь кожаную сумку. Всего пару мгновений я колебалась, держа жирную драгоценность в руках, думая о том, что если я сейчас пойду вслед за давящим на голодный желудок чревоугодием, то Володя не сможет перебраться в город, а значит мальчик будет ночевать на голой земле у воды, и, возможно, даже завтра не будет достаточно удачлив, чтобы найти переправу через реку. А затем откусила. Не размотав, а разорвав ткань и бумагу, я вцепилась зубами в мясо, заглатывая и не жуя сразу столько, сколько даже в рот не помещалось. Дыша тяжелее, чем каторжники на работе, я поглощала еду, даже не отрывая лица от индюшачьей ножки, успевая вдохнуть в краткие перерывы между укусами. Я продолжала глотать и кусать даже когда мясо валилось изо рта, но я физически не могла себя остановить. Когда этого стало мало, я принялась отрывать волокна мяса с кости и заталкивать себе в рот, жирные пальцы скользили, поэтому я вытирала их об рубаху и снова давилась так, что в груди чувствовала колющую боль. Рыскающие, ненасытные, изголодавшие глаза увидели на дне сумки ещё мешочек с баранками, крендельками и ещё каким-то печеньем. Сладкое! Теперь я этими же вымазанными в жире руками хватала баранки и чередовала укусы то мяса, то выпечки. Не проглотив и то, что уже валится изо рта, я смотрела на то, что хотела схватить и запихнуть в себя дальше. Не уверена, что чувствовала вкус еды, я знала, что она была вкусная, но мной охватило зверское, одичалое, неведомое для меня до этого желание съесть всё, что вижу. Не оставить не крошки такой драгоценности, как еда, и подчистую опустошить сумку. Я всю жизнь жила впроголодь, хоть перед смертью наемся. Чумазая и запачканная от подбородка до груди, с руками, полными мяса вперемешку с печеньем, я не сразу заметила отдаленные крики. А должна была. Меня не остановило даже то, что я отчётливо слышала шаркающие шаги по направлению ко мне, ведь не могла оставить еду. Схватив индюшачью ногу и ещё охапку баранок, столько, сколько могла удержать, я на шатающихся ногах пошла прочь от коляски. Успела как раз в тот момент, когда один из старичков в дырявом жилете вынырнул с одной стороны брички и начал идти ко мне, выругиваясь, произнося все слова отчётливо с буквой «о». Если бы не его горбатая больная спина, за которую я благодарна, он схватил бы меня сразу же. Пятясь от злого преследователя, краем глаза заметила, что с другой стороны коляски от лошади приближается второй слуга, и даже то, что я мотала головой, глядя то на одного старика, то на другого, не помешало мне жевать и откусывать дальше. Раз уж меня сейчас поймают и отберут еду, загребу себе столько, сколько позволит голодный желудок. И такая неистовая ярость проснулась внутри меня, словно я ободранная грязная кошка, защищающая своих котят. Да, у меня всё потеряно, но их вы не тронете. Казалось, я даже спину выгнула и глядела бешено точь-в-точь разъяренная когтистая хищница. Идущий от багажа и пытавшийся схватить меня, бегущий от лошади, старички, не оставили мне выбора, кроме как пятиться назад и забраться в бричку. Скрипя от одного моего веса, коляска затряслась, когда один из слуг потянулся, чтобы схватить меня. Рука у него была такая же огромная, как у Отморозка и Кабана, моё сердце дрогнуло, вспомнив, как больно бил меня розгами сын матери, когда я попыталась бежать, как страшно мне было от одного похотливого взгляда сына старосты, не говоря уже о его действиях. Не выбрасывая баранок, я этой же рукой схватила кнут, лежавший в бричке, и замахнулась на старичков. Те вмиг отступили и съёжились, опасаясь удара. Только осознав, что я держу руку с кнутом над головой, я одёрнула её и прижала к груди. Неужели я только что пыталась бесчеловечно хлестнуть двух пожилых людей, которые лишь делают свою работу? Нет, я бы не стала их бить, я бы только припугнула. Я бы ведь не ударила, да? Конечно нет, я же не моя мать. Выждав мгновение, второй слуга убрал руку, готовую защищать лицо от удара, и взглянул на меня исподлобья. Что же я наделала? Меня сейчас схватят и отправят обратно. А в деревне накажут прилюдно и даже хуже, чем это делал Отморозок, а Корова, разочарованная тем, что я не подарила им безбедной жизни, будет бить ежедневно, лишит даже воды. И мне придётся всё это терпеть, не имея моей главной опоры и родной души. Я не хочу обратно! Я не хочу голодать! Я хочу жить! Прижимая еду так сильно, словно я хотела спрятать её в рёбрах, чтобы не отобрали, я вмиг поникла. На глазах выступили слёзы от собственного разочарования и стыда, мне было искренне жаль, что я так подвела и себя, и Володю, что чуть не повела себя как люди, которых ненавижу. Клянусь, мне показалось, что я в этот момент я лишь смогла прошептать «Володя». Собственными руками разрушила. Да, я глупая, и это осознание довело меня до слёз. Но ещё я твёрдо и бесповоротно знала одно. Еду я не отдам. Сама я её не отдам. Пусть они будут вырывать, пусть будут кричать и бить, но сама я её ни за что не отдам. Я работала как проклятая, я батрачила как умалишенная, чтобы прокормить семью, а значит заслуживаю поесть в последний раз. Это моё. За все мои обмороки от усталости, за пальцы, стёртые до крови, за голод и немощь, я заслужила это. Ради этого я не спала, ради этого сидела за станком сутками, ради этого уехали братья, ради этого моя Мирослава обделяла себя, за что и поплатилась. Разве не заслужила я за все мои старания перед смертью узнать, что такое сытость? В мясе и выпечке, которые я так крепко прижимаю к груди, содержится смысл всех жертв моей семьи, их слёз, худобы до костей и нескончаемой усталости, они кровью и потом добывали право поесть, чтобы не умереть от голодного обморока на следующий день, они выстрадали эту еду, как и я, а значит мы её заслужили. А значит я её отдам. – Ах ты мелкая дрянь! – рявкнул второй слуга и рывком залез в бричку, пытаясь схватить меня. В этот же момент коляска качнулась с другой стороны, и я рухнула на мягкие сиденья. Оттолкнувшись от колеса, Володя запрыгнул в бричку и пихнул ногой старика так, что тот упал на землю, издав глухой выдох от боли, а затем юноша натянул вожжи и ударил, заставив лошадь сорваться с места. – Стоять, паршивцы! – женский голос? Издав испуганное ржание, кобылка понеслась к единственной пыльной дороге, пролагавшей путь вверх и в противоположном оттуда, откуда мы пришли, направлении. Натыкаясь колёсами на редкие камни и качаясь от заносов на песке, коляска подпрыгивала и тряслась так, что я подлетала, отрываясь от сиденья, и резко падала вниз на выпирающие кости. Пришлось держаться за край брички, но ни баранки, ни мясо, я из рук не выпускала. – Володя! – крикнула я сорвавшимся голосом. Он обернулся, сидя на козлах. Я видела, как он сжимал вожжи до побелевших костяшек, как челюсти его были сжаты в немом крике, а мелкие чёрные зрачки впивались в мои, сообщая о лёгком безумии и в то же время страхе. Зачем я его позвала? Что мне ему сказать? Что я полная дура? Еле заметные детали кричали мне о том, что он тоже напуган и понятия не имеет, что делать дальше. Но было и кое-что ещё. Спину юноша держал прямо, а напряжённые плечи расправил как гордый солдат, вожжи не выпускал из рук и сидел на козлах твёрдо, несмотря на тряску и заносы. Он глядел по сторонам и искал глазами другие пути, оборачивался, проверяя отстали ли старики. Вид уверенного погонщика впереди слегка успокоил меня, но я продолжала намертво держаться за край коляски, рискуя вывалиться из транспорта на ходу и разбить голову. – Хочешь мяса? – наконец сказала я, перекрикивая шум колёс и тряски. Но Володя молчал. Лошадь помчалась вперёд и осталось лишь повернуть, чтобы попасть на дорогу, ведущую вверх по холму и прочь с этого берега. Юноша высунулся из коляски, чтобы удостовериться, что слуги отстали достаточно далеко и выдохнул. И я вместе с ним. Оторвались. Хотя бы теперь можно спокойно поделиться едой и поговорить. – Чёрт! – выругался Володя и так хлестнул по лошади, что та скорее взревела, а не заржала. Наперерез бричке, как раз к заезду на дорогу, бежала полная барышня. Взлохмаченные кудри подпрыгивали так же, как её сотрясающиеся телеса, что сильно замедляло её бег, однако мчалась она так яростно, что не остановилась не из-за упавшей шали, не из-за соскочивших туфель. Делая широкий шаг крупными ногами, девушка бежала в платье, крича нам остановиться, а иначе нас казнят, но мы с Володей лишь молились, чтобы коляска промчалась прежде, чем она добежит до поворота. Однако она была слишком близко. Побежав напрямую, барышня сильно сократила себе путь и потому смогла догнать нас в отличие от старых слуг. Девка встала по середине дороги и растопырила полные руки, обтянутые рукавами платья настолько, что, казалось, они вот-вот порвутся и широко расставила ноги, что выглядело ужасно нелепо в таком элегантном платье. Она хочет поймать коляску голыми руками? Не дурная же она. О нет, эта барышня считает, что заставит кучера свернуть или остановиться, преграждая нам путь. Но она ещё не знает, какие мы отчаянные. И Володя ударил вожжами вновь, ясно давая понять смелой даме, что уступать мы не собираемся. Мы неслись напролом, наперекор и вопреки, крепко держась за транспорт и слабо веря в свои возможности. Но мчали вперёд. Запыхавшаяся барышня, чья грудь непрерывно вздымалась вверх, продолжала стоять на месте, однако плечи заметно сжались, а подбородок опустился. У неё есть считанные мгновения, чтобы убраться с нашего пути, и даже несмотря на её тучность, лошадь на скаку ей не остановить. И она сделала шаг в сторону. И ещё один. Путь открыт. Я выдохнула весь скопившийся в лёгких воздух так, будто он был ядовитым или гадким. Одним рваным облегченным выдохом, какой делает человек, зацепившийся за камень, падая в пропасть. Он смог найти силы и мимолётное спасение сейчас, но он всё ещё в пропасти. Девка стояла на самом краю дороги. «Должно быть, хочет забрать мою еду», – подумала я и прижалась к противоположному краю брички. Что же она теперь сделает? Оказалось, она была безбашенная. За несколько мгновений до того, как коляска должна была пронестись мимо, барышня отошла на несколько шагов назад и чуть присела. Полная дама в платье и уложенной причёской на голове, растерявшая накидку, шаль и туфли в такую прохладную ночь, неслась перехватить бричку, запряженную лошадью, с чем не справились двое мужчин, а теперь готовится сделать что-то ещё более безумное. – Успеем? – Должны. – лишь бросил мне Володя, пока мы смотрели, как эта дурная разгоняется. И за одно краткое, беглое, меньше секунды мгновение, что мы пронеслись мимо, барышня оторвалась от земли, растопыривая пальцы к коляске, и всё-таки ухватилась за шаткий кожаный кузов, приземлившись на экипаж, где был привязан сундук и болталась открытая дорожная сумка. Ударившись о колесо, она простонала, но намертво вцепилась в откидной верх, от чего он даже начал рваться. От её удара задние колёса брички занесло, от чего коляску тряхнуло и нас всех снесло в другую сторону так сильно, что Володе пришлось держаться за сами оглобли. – Стоять! – взревела девка сзади, стоя на сундуке и хватаясь за верх кузова. Голос её хрипел, но был таким высоким, что казалось, что с экипажа лает собака, а не девка кричит. – Остановить коляску немедленно, жалкое холопьё! И бричка мчалась вперёд, следуя неизвестной дороге, которая заносами на поворотах, кочками, ямами и ухабами не давала барышне осуществить главного – заставить ездового остановиться. То и дело подпрыгивая, кряхтя и трясясь, коляска, запряжённая сильно напуганной кобылицей, гнала двух жалких крепостных и благородную дворянку всё ближе к лесу. Оскорбительные приказания и ругательства так и не переставали выходить из изящных уст барышни, которая угрожала нам каторгой на рудниках и высеканием за вопиющие преступления и пороченье её честного имени. Всё стало хуже, когда она смогла крепко взяться за прочный каркас кузова и чуть перегнуться через откидной верх, что позволило ей вытягивать свободную руку. Не успела я опомниться, как полоумная вцепилась Володе в волосы и жуткими ругательствами, какими даже к скоту не обращаются, начала приказывать ему остановить транспорт. «Бешеная!», – только и пронеслось у меня в голове, прежде чем я вмиг поднялась, даже бросив еду на сиденье и начала отнимать её руку, стараясь не вырвать Володе волосы. – Прислуге было приказано остановиться! Я сказала немедля останови лошадь! Это моя коляска, чернь, пошли вон отсюда! – верещала она. «Чернь» – пронеслось у меня в голове раскатистым и оглушающим эхом. Чернь?! В это и есть всё пресловутое, лицемерное и гадкое дворянство – получающие привилегии по праву рождения считают тебя грязью, ведь тебе не повезло вылезти из чрева дамы, чьи близкие родственники смешивались, боясь осквернить благородную кровь. И вот я вблизи вижу доказательства, дающие мне ясно понять, почему дворяне лучше нас – я же вижу перед собой начитанную, высоконравственную, добрую и скромную даму с острым чувством чести и долга, ведь поэтому она лучше меня. Прыгнувшая на экипаж проносившейся мимо коляски и вцепившаяся в верх кузова – такая она, благородная дворянка. Чем она меньшее животное чем я, когда я запихивала в себя мясо как в последний раз? Чем она больше заслуживает эту еду, чем я? Чем она лучше, чем я? Кто она такая, чтобы рвать волосы на голове человека, что спас мне жизнь, из-за какой-то несчастной коляски, у неё их десятки. Считает, что мы обязаны подчиниться из-за одного лишь её слова, будто она сам господь бог. Но его нет! И я замахнулась и влепила девке звонкую пощёчину. – Сама проваливай! Сама ты скот, сама чернь, сама ты дрянь и паскуда! Я заслужила эту коляску, а не ты! Я всё это заслужила! Мне хотелось что-нибудь разорвать, сломать и выпотрошить, кричать, метаться и бить, как сильное животное, попавшее в клетку. Эта жирная девка считает, что мы расходный материал, имеющий меньшую стоимость, чем самая старая и дряхлая корова. Ведь от скота есть хоть какая-то польза. Она смеет мне приказывать, хотя ни дня в жизни не работала, полагает, что я встану перед ней на колени по той лишь причине, что она рождена дворянкой. Я чернавка, но не дура. Мы с Володей удерём отсюда и найдем другой путь, новый город, непротоптанную дорогу, по которой придем к лучшей жизни, но так я это не оставлю. Это я работала. Я пахала. Я отдала всех своих близких ради безбедного и счастливого будущего, а значит только я достойна иметь всё, что есть у неё. Почему на станке сутками работала я, но у меня проступают рёбра, а её складки на животе не выравниваются даже когда она стоит? Почему Ольга продала себя, чтобы прокормить семью, а эта девка просто родилась и ходит в хорошей обуви? Почему беременная Мирослава отдавала последнюю засохшую репку нам, а этой жалко одной баранки для голодающих сирот? Вырвав руку нахалки из волос Володи, я пихнула её назад, надеясь пошатнусь равновесие, но та держалась крепко. В очередной раз подпрыгнув от тряски брички, натолкнувшейся на камень и летящей на бешеной скорости, я заняла устойчивое положение и начала отрывать руки девки от кузова. Её запястья были такой же ширины, что ладони, а потому рука была толстая и ровная, и по сравнению с моей костью, обтянутой кожей, выглядела как фонарный столб. Фонарный столб? Наконец, я могла вблизи рассмотреть жадную и бешеную девку. В таращащиеся с лютой злобой на меня голубые глаза то и дело попадали накрученные передние пряди, сильно взлохмаченные от ветра, которые должны были обрамлять широкое и плоское, как блин, лицо, однако они были слишком коротки и светлы, и потому круглое и красное лицо казалось ещё больше. Девку словно раздувало от гнева, поэтому тонкие и почти прозрачные брови, тонкие как травинка губы и светлые волосы были абсолютно незаметны на фоне вздымающихся груди и плеч, алого, почти побагровевшего, лица и побелевших пальцев, намертво вцепившихся в бричку. Она пыхтела и чуть не рычала, но ругалась и приказывала своим писклявым голосом, что ещё больше заставляло меня кипеть внутри. С той самой секунды, что она произнесла «чернь», я окончательно и бесповоротно возненавидела всё дворянство. Эта девка ничем не отличается от барина Быкова в моей родной деревне, всё та же избалованная жирная туша, не считающая нас за людей, только в женском обличии. Я ненавижу дворян. Я ненавижу быть крестьянкой. Я ненавижу тот факт, что всю жизнь мои возможности будут ограничены, и мне никогда не переродиться или доказать, что я достойна жить как они, никакой труд не сделает меня похожей на них. Так пусть эта дрянь убирается. Пусть крепостная система оставит нас в покое хоть на пару минут, хоть в этом лесу мы можем побыть людьми, а не холопами, а там будь что будет. И я вцепилась в волосы дворянке. Я толкала её назад, чтобы она сорвалась с экипажа и в кои-то веки отвязалась от нас. Купит себе новую коляску или десять, а нам нужно продолжать выживать. Девка вскрикнула и взялась обеими руками за кузов, прижимаясь к откидному верху так сильно, как могла. Не жалея своих грубых рук, я царапала кожу её головы ногтями как это делала Корова, из-за чего дворянка могла только мотать головой и кричать, но хватку не расслабляла. Мне казалось, что ещё самую малость, и она соскользнёт с экипажа и повалится кубарем по земле вместе с сундуком, а мы скроемся в лесу, оставив позади лишь облако пыли. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Но судьба со мной ещё не наигралась, и пришёл черёд смерти бросать кости и делать свой следующий ход. На очередном повороте Володя не смог замедлить мчащуюся лошадь, и поэтому коляска, перестав двигать колёсами, пронеслась по сухой земле, оставляя сзади глубокие следы заноса, и врезалась в дерево ровно серединой кузова. Сражённая мощным ударом, я упала назад, не чувствуя спиной опоры, и только резкой болью в лопатке поняла, что не выпала из брички, а чудом приземлилась на самый край откидного верха. Стирая кожу пальцев и впиваясь ногтями в кожаный кузов, я висела половиной туловища за пределами коляски, которая не продолжала стремительного движения. Когда мышцы чуть не отказали от боли с того, какую непредельную для своего тела силу я вкладываю, чтобы держаться, я увидела, что дворянка перелезает через экипаж и залазит в кузов. От удара по откидному верху пошла трещина, что позволило девке опустить его и наконец перелезть на сиденья, перекинув толстую ногу. Будто обратившиеся в камень, мои плечи прижались к шее и затвердели, пальцы стали такими холодными, словно кости мои превратились в лёд, а во рту пересохло. Эта девка намного сильнее меня. Она сейчас толкнёт Володю или начнёт его бить, царапать и отбирать вожжи. На раздумья времени не было, иначе бы дворянка уже замахнулась на мальчика, а я уже терпела и стояла против кулака Коровы, против ещё одной истеричной толстухи тоже выстою. – Не трогай его! – я вскочила так, будто кто-то широкой и сильной ладонью мощно толкнул меня в спину, устойчиво встала на ноги и бросилась на дворянку прежде, чем это сделает она. И я пихала её назад, стараясь вытолкнуть из коляски. Взяв её кудри в кулак, другой рукой пихая в грудь, я толкала девку из брички, надеясь, что на очередном подскоке или тряске она ослабит свою хватку о кузов, за который зацепилась за мгновением до того, как я на неё набросилась, и наконец вывалится. Я только обрела свободу, я ни за что её не отдам. Здесь, в этой мчащейся по лесу коляске с запряженной бешенной кобылкой мы равны, одна печаль, нас двое, а она одна. Упираясь ногами как можно сильнее, дворянка вертела головой, пытаясь избавиться от моей хватки, но всё больше прогибала спину от моего напора. Руки её потели, норовясь соскользнуть, от чего она ещё больше верещала и орала на меня. Ещё чуть-чуть. Ну же, ещё совсем чуть-чуть. – Дея! – Володя воскликнул голосом, полным ужаса и неверия. Он дважды перевёл взгляд то на меня, то на изгибающуюся из коляски девку, которую я за волосы пихаю «за борт», поворачивая голову то на нас, то на вечно извивающуюся и петляющую дорогу. – Я могу остановить повозку. Прямо сейчас. – Нет. – отрезала я. – Гони, как только можешь, Володя. Скоро приедем. – Грязная дрянь, отпусти меня! – сквозь угрозы, нападки и унижения впервые начали проскакивать слова, произнесённые дрожащим голосом. Сучке страшно, ведь ноги и руки уже не держат. Вот оно. – Я разобьюсь, чернь, отпусти меня! Помогите, Господи, я же погибну! Разобьюсь! – и она зарыдала, искривляя лицо, крупные слёзы покатились по её щекам, гонимые ветром вниз и падающие на быстро мелькающую внизу землю. Наконец, она сдаётся. – Если я тебя подниму, обещаешь оставить нас в покое? Не сообщать, кто именно коляску украл и как мы выглядели? Обещаешь, ну? – Да. – девка протяжно заныла, глотая слёзы и кривя рот. Ей понадобилась два вдоха, чтобы громко сказать это слово. – Мы оставим тебя здесь. Доберёшься сама. – Нет! – она замотала головой, собираясь продолжить, но я отрезала. – Или сброшу тебя! – рявкнула так, что она умолкла. Белые костяшки на её трясущихся и ноющих руках впивались в край кузова, рискуя оторвать его от такой силы, однако пальцы медленно, но верно соскальзывали. Дворянка поняла, что обычное её оружие – слово – не работает, и мы правда серьёзно настроены уйти незамеченными, чего бы мне это не стоило. – О! – она воскликнула, набрав в лёгкие воздуха, и тут же закивала головой. – Хорошо. Хорошо. – Только и повторяла дворянка, всё ожидая, когда я потяну её на себя. Такую тушу ещё подними. Аккуратно убрав руку из её волос, стараясь на задеть ногтями кожу, я взялась за предплечья девушки и потянула на себя. Дворянка выпрямила спину и всё хваталась за меня в ответ, медленно перенося вес из положения «почти за бричкой», что ей приходилось балансировать на носочках на самом краю, внутрь кузова. Почти уже встав полной стопой внутрь, девушка решила схватиться за что-то более крепкое, чтобы потянуть себя. Дворянка оторвала руку от меня и крепко взялась за откидной верх брички и резко потянулась вперёд, используя его как опору. Старый капюшон кузова, уже испорченный трещиной, издал рваный металлический звук и отлетел от транспорта, оставшись в руке девушки. Будучи слишком тяжёлым для удержания, он заставил её запрокинуться назад и, ища, за что ухватиться, она взялась свободной рукой за меня. Увесистый откидной верх оторвался от кузова и стал последней крупицей, маленькой песчинкой, заставившей песочные часы перевернуться, и противоположное от нас заднее колесо оторвалось от земли. Сопровождаемая лошадиным ржанием, бричка с треском опрокинулась, проезжая по земле и оставляя после себя глубокие следы и обломки колёс, оглобель и разбитого сундука с его содержимым. Оказавшись в воздухе без опоры, как только мои ноги оторвались от пола, я была прижата к чему-то тёплому и большому. Расставляя руки вперёд в поисках защиты, я глухо вскрикнула от удара, наткнувшись на что-то острое и твёрдое, а затем с высоты упала на землю аккурат на левую сторону так, что от боли не смогла ни крикнуть, ни хотя бы вновь набрать в лёгкие воздух, который был выбит ударом. Прокатившись вниз без возможности остановиться самой, я врезалась в дерево той же стороной и согнулась от парализующей боли, вызывающей оглушающий звон в ушах. Единственной моей задачей было продолжать хотя бы дышать. Дышать. Набирая воздух в лёгкие так, чтобы не задевать раненные рёбра, я вдыхала кислород маленькими порциями, не глотками, а чайными ложечками, чтобы организм продолжал поддерживать жизнь. Почувствовала, как земля подо мной была холодная и скривилась от ощущения колких шишек и мокрых листьев. Я жива. Я опять жива. Горячие слёзы, вызывающие в теле сотрясания, провоцировали ужасную нестерпимую боль, но хотя бы согревали хладное тело. Я сжала веки и открыла глаза снова, давая солёным ручьям литься на землю, и в многотысячный по счёту раз прокляла свою невезучесть. Или жизнь так со мной играется, или во всём этом правда есть какой-то искривлённый, дрянной, непонятный мне смысл. Зачем я снова выжила?