TRY TO ERASE MYSELF

Дом Ким — Первый этаж — Вход 09.01.18 8:58

Дом скрипит от эха призрачных ног, больших и маленьких, тысячи шагов стерли дерево за многие годы, превышающие продолжительность той короткой жизни, которой ему самому предстоит прославиться. Его пальцы цепляются за угол стены здесь, дверной косяк там — неровные края и деревенская отделка изготовленных на заказ столярных изделий, выполненных руками самоучек и возведенных руками, закаленными сталью решимости и гордости. Дом, построенный своими жильцами. Все еще бьющееся сердце, найденное среди тлеющих углей, чрево, выращенное и вскормленное младенцем, которого оно приютило. Есть сооружения, которые навсегда погружены в тень, и их невозможно наполнить светом, сколько бы спичек ни чиркали. Поскольку этот дом сколотился по воле своих создателей, он был в равной мере пропитан их лучшими намерениями и худшими ошибками. Каждый уложенный кирпич — обещание; каждая дверь завешена, предательство. Это был уродливый клон воспоминаний, замаскированный под обрывки традиций, давно утративших свое первоначальное значение. Это был его самый старый товарищ, источник его величайших мучений. — Я дома, — думает он, как бы убеждая себя в этой истине. Запах шипящего мяса витает в воздухе, тянет его нос влево, где сквозь стену доносится журчащий звук болтовни. Мать, идущая за ним, идет шагами, которые давят на него самого, провожая его через дверь на кухню, из которой его так часто изгоняли. — Успокойся, — ровно говорит она, не повышая голос, чтобы привлечь внимание комнаты. Десятки голов поворачиваются к нему на своих местах, когда его направляют к главе стола, и Тэхен наполовину ожидает, что последуют оскорбления, внезапно столкнувшись с таким количеством ртов, так хорошо настроенных на шипение формы его имени. Они ждали его. Они ждали этого. — Ким Тэхен, — начинает она, крепко сжимая его плечи, — начинает свой первый день взрослой жизни. Сегодня он занимает почетное место за нашим столом. Несколько пар плеч в интересе выпрямляются, стулья царапают ковер, лежащий внизу. Кухня, самая большая комната в доме, возвышается вокруг длинного стола, за которым сидят все его братья и сестры. Десятки темных крепких балок пересекаются над головой, словно брюхо огромного зверя, который защищается от пара, поднимающегося от всего, что готовится в кухне. большой железный гамасот у дальней стены. — Тэхён, пожалуйста, присоединяйся к нам и возглавь семью в наших ежедневных молитвах. Хотя это и не неожиданно (о чем свидетельствуют многие долгие часы, которые он провел, запоминая и практикуясь ради этого момента) и уже не совсем желанный, звук этих слов, обращенных к нему впервые, все же вызывает трепет тревоги-изумления-гордости в его желудке. Это действительно происходит. Это наконец происходит. Его длинные пальцы дрожат, когда они тянутся к спинке стула перед ним, одинокого и выставленного напоказ во главе стола, в дверном проеме, все еще мокрого и одетого в малиновое, на всеобщее обозрение. Его плечи не могут не сгорбиться, когда он соскальзывает на деревянную поверхность, едва подавляя дрожь. Сглотнуть, чтобы смягчить голос, невозможно, когда во рту пересохло, а в горле вдруг стало липко, как древесный сок зимой; тем не менее, когда он открывает рот, слова, которые он знал с тех пор, как его собственное имя, вырываются наружу так же легко, как дыхание. — Мы… благодарим… в этот день… за мудрость наших предков, которые начали наш путь к нашей высшей цели… Головы вокруг стола склоняются, как по команде, руки почти синхронно перегибаются через край стола. Тэхен наблюдает, как мать, которая сопровождала его на финише, кружит возле столп и занимает свое место, одобрительно кивает ему, прежде чем сложить руки перед собой и тоже опустить голову. — Мы благодарим нашего славного пророка… К-Ким Сохуна… который поднялся по лестнице, чтобы вести нас… На долю секунды — хотя бы в паузе между предложениями, пока он быстро вздыхает, — в комнате воцаряется тишина, когда он стоит над всей своей семьей, опустив перед ним головы. Тэхен чувствует себя… сильным. Чувство, для которого у него нет системы координат, вкус, которым он никогда раньше не наслаждался. Когда он возобновляет речь, его голос становится более ясным и уверенным. — Мы благодарим за свет нашего славного лидера Ким Сокджина… который восстал из пепла, чтобы осветить тьму… При этой фразе несколько членов его семьи тихо мычат и кивают в знак согласия. — Мы благодарим за еще один прекрасный день в саду, где мы остаемся в безопасности и защищены от зла ​​мира… Несколько младших сестер Тэхена, кажется, почти вздрагивают при напоминании о том, что, как их предупреждали, скрывается прямо за их воротами. Позади него через плечо раздается звук приближающихся шагов — как раз вовремя, думает он. — Мы собрались в этот день, чтобы подтвердить наши обязательства и подготовиться к нашей важной работе… И здесь его голос заглушается голосами его сверстников, его семья объединяется в большой хор, чтобы повторить одно и то же заклинание, которое они начинали каждое утро, сколько он себя помнит. — …мы едим эту пищу, чтобы укрепить наши тела… Эти приближающиеся шаги превращаются в приближающиеся тела — один за другим появляются члены его семьи, которым поручено работать на кухне в течение дня, с обеих сторон, неся подносы с едой, которые они должны положить на стол между склоненными головами. Каждая тарелка изобилует знакомыми зернами и особыми лакомствами, от которых рот моментально наполняется слюной, когда их передают, и столешница в мгновение ока заполняется пиршеством, которое Тэхён не может поверить, что проводится в его честь. — …пусть мы будем сильными. Его глаза не могут долго оставаться на месте, они скользят по кухне со свободой, которая им редко предоставляется — так часто обращены к его ногам от стыда, притворного или настоящего — ища в толпе знакомых лиц одно больше, чем все они, чьи широкие черты обычно выделяются из толпы — — …мы принимаем этот напиток, чтобы утолить жажду… — …пусть мы будем сыты. Быстрые руки ставят кастрюли с дымящимся рагу и тарелки с нарезанными овощами по обе стороны от его сиденья, старательно соблюдая тишину, чтобы не помешать чтению. Перед некоторыми женщинами стоят дымящиеся чашки чая, жидкость которого окрашена в отчетливый оттенок зеленого. Их лица искажаются от отвращения при виде этого зрелища, но не от удивления — такое выражение приберегается для тех из его сестер, которые сами не получают горькую воду, которые с нетерпением наблюдают, как чайник подносят ближе только для того, чтобы пройти мимо них. Тэхен знает, как никто другой, что это значит. Они были выбраны. Это их очередь, так же как и его собственная. — …мы едим эту пищу, чтобы укрепить наши тела… — …пусть мы никогда не останемся без желания… Его глаза не могут удержаться от блуждания еще раз, так жаждущие этого редкого, беззастенчивого взгляда на свою семью — свою семью, его величайший источник боли; его величайшая гордость. Как ему повезло оказаться среди них, быть среди них — быть не только одним из немногих избранных, но быть потомком самых первых. — …мы принимаем этот напиток, чтобы утолить жажду… — …пусть мы всегда будем жаждать удовлетворения… Тем не менее, среди склоненных голов и эхом молитв он чувствует на себе тяжесть глаз и — да, если он присмотрится достаточно внимательно, он может найти их владельцев, смотрящих на него из-под их волос и из-за их сложенных рук. Несколько его братьев и сестер бросают в его сторону острые, как ножи на столе, взгляды, этого и следовало ожидать; но лишь те немногие, кто смотрит с изумлением, даже с завистью, застают его врасплох. Он чувствует, как его плечи распрямляются при этой мысли. — Я… сделал это, — думает он. — Вы все думали, что я никогда не доберусь сюда… но я сделал это, не так ли? — …мы едим эту пищу, чтобы укрепить наши тела… — …пусть мы всегда будем жаждать истины… И когда он смотрит на них — своих многочисленных братьев и сестер с темными волосами, красивыми губами и острыми глазами, многие черты которых отражают его собственные, — он наблюдает, как выражения их лиц меняются одно за другим, и по толпе пробегает волна предвкушения. Теперь они даже не пытаются скрыть свои взгляды, головы поворачиваются в ожидании чего-то через его плечо, их глаза поднимаются к чему-то — к чему-то приближающемуся — — …мы принимаем этот напиток, чтобы утолить жажду… — …пусть мы всегда будем сыты. И, наконец, столешница перед самим Тэхеном заполнена, единственное блюдо поставлено на место парой рук, которые появляются через его плечо. Его тарелка, в отличие от каменной утвари, на которой держится большая часть их пиршества, облицована золотом, которое ловит утренний свет таким образом, что придает тому, что находится на ее поверхности, почти сверхъестественное сияние: единственное красное яблоко, идеальное, насколько это возможно. — …мы едим эту пищу, чтобы укрепить наши тела… — …может нам больше не понадобится пища? Взгляд Тэхена снова устремляется к комнате, которая его окружает — к этому дому и всему, что в нем есть, в поисках единственного союзника, дружелюбного лица в этом львином логове — Его внимание привлекает волнение движения в дальнем конце комнаты — голова, возвышающаяся высоко над толпой, пробирающаяся вокруг сидящих в дальнем конце стола. Его владелец занимает свободное место во главе стола напротив Тэхёна и поднимает голову, чтобы посмотреть на брата, и легкая улыбка ползет по его толстым губам. Намджун здесь. Прилив облегчения, охвативший тело Тэхена, ощутим. — …мы принимаем этот напиток, чтобы утолить жажду… — …пусть мы будем сильными. Они смотрят друг другу в глаза во время пира — два брата, разделенные, кажется, всем их миром, — и Намджун решительно кивает ему в знак поддержки. Желудок Тэхёна трепещет, затем успокаивается. Он помнит ощущение этих губ на себе, объятий брата… Но это воспоминание не разжигает в его животе того же огня, что и мысли о возлюбленном; скорее, он обнаруживает, что наполнен теплотой, которую может принести только его брат — его самый близкий брат, единственный, кто когда-либо по-настоящему понимал его, — и он не чувствует вины, отвечая на эту легкую улыбку своей собственной. Несмотря на тонкую ткань плаща, на обнаженное тело, он больше не чувствует на своей коже холода приближающейся зимы. Намджун знает его секрет и не отвернулся от него. Намджун здесь, чтобы поддержать его в этот самый важный день. Тэхён на шаг ближе к тому, чтобы вернуться в объятия Юнги, и впервые с разрешения. Его брат здесь, чтобы помочь ему, и поможет ему в любых задачах, стоящих перед ним в неизвестности — в этом Тэхён теперь уверен. Некуда бежать, если не от чего бежать. Ему кажется, что он наконец понял. — …мы едим эту пищу, чтобы укрепить наши тела… — …пусть мы будем сыты. Тэхён в последний раз оглядывает комнату — этот дом с его стенами, наполненными призраками, полами, скрипящими от тайн, и дверями, которые ничего не скрывают — и делает глубокий вдох, который что-то успокаивает в его душе. Его взгляд снова падает на стол. Его руки не дрожат, когда они тянутся к фрукту, лежащему перед ним. Вот так, думает он. Ради Юнги. И, глядя на него десятками глаз — тех, которые он может видеть, и тех, которых он не может — Ким Тэхен подносит яблоко к губам и чувствует, как его вкус скользит по языку, а сок равномерно стекает по его подбородку, когда он откусывает первый кусочек.

Дом Ким — Первый этаж — Вход 09.01.18 4:12

Полы зловеще скрипят под их босыми ногами, когда они идут по главному коридору, разделяющему здание на две части, теплая рука обхватывает его собственную руку, его единственный якорь в темноте. Он почти спотыкается, когда его пальцы ног достигают конца мягкого коврика, лежащего на полу, и его товарищ легко и без колебаний удерживает его вес. Планировка этого дома мало чем отличается от его собственного, хотя все выглядит немного… величественнее, построено так, чтобы укрыть больше тел, и украшено с тонким намеком на роскошь в каждой детали. Люди не торопились с этим домом, решает он, проводя свободной рукой по краю дверного косяка, где краска блестит золотом в тусклом свете дальнего окна. Столько заботы и самоотверженности было явно вложено в каждую деталь: дерево обработано и отполировано до блеска, фрески украшают каждую стену, на которую он демонстративно старается не смотреть, даже когда их глаза следят за каждым его шагом. Маленькие намеки на золото, которые мерцают и появляются и исчезают из поля зрения при движении, вызывают у него воспоминания, покалывающие на краю его сознания, это теперь уже знакомое, но нежелательное ощущение чего-то подкрадывающегося к нему, чему он… он бессилен сопротивляться… — их путь медленно подходит к концу, и они приземляются прямо перед высоким величественным домом, который стоит на вершине холма, на который они поднялись, и откуда открывается вид на все поселение со своего места, примыкающего к линии деревьев. В отличие от всех остальных домов, этот выделяется не только своим расположением, но и композицией — он явно построен с мастерством и тщательностью, намного превосходя все остальные, которые выглядят почти идентично даже при внимательном рассмотрении. Этот дом был покрашен, в то время как все остальные остались деревянными и простыми, украшенными теми же золотыми украшениями, которые присутствовали в зале собраний, блестящие линии отражают свет, когда солнце начинает опускаться над верхушками деревьев… У него перехватывает дыхание, и у него нет другого выбора, кроме как закрыть глаза, чтобы не видеть видение, все еще погружаясь в более темные тени, позволяя на несколько мгновений слепо вести себя теплой рукой, пока воспоминания тихо не исчезнут обратно в черноту за его веками. — Этот был… безобиден, — говорит он себе, когда больше ничего не приходит на ум, и его мысли снова становятся его собственными. — Все в порядке, все в порядке… — И когда его глаза, наконец, снова открылись, он обнаружил, что их окружение не слишком сильно изменилось, что его не сбили с пути — на этот раз. Он продолжает тихо следовать через пустую кухню, достаточно просторную, чтобы вместить сотню человек, а может и больше, а затем мимо главной лестницы — тоже большей, с перилами, вырезанными вручную в изящных завитках, которые почти кажутся мерцающим пламенем под его пальцев ног, когда они проходят. Фактически, каждая комната, мимо которой они проходят, темна и тиха, здание резко контрастирует с ярким светом и приглушенным шепотом, которые следовали за ним до двери назначенного ему дома. Все его обитатели, по-видимому, спят в одинаковых комнатах с одинаковыми кроватями, расставленными по обеим сторонам коридоров. Даже глубокой ночью он восхищается декором и конструкцией, удивляясь, как все это могло быть построено такими неумелыми руками… — Еще немного… — шепчет его спутник, сжимая его руку. Как он благодарен за компанию, поддержку, такие теплые прикосновения старшего мужчины и такие широкие плечи, когда он следует за ним, чувствуя себя защищенным от ночи и шепота собственных воспоминаний, которые следуют за каждым его шагом. Он не может перестать дрожать, и только благодаря нежному приятию своего спутника он не сворачивается калачиком от стыда. Его тело все еще болит от жестокого отношения, с которым он обращался всего несколько часов назад, но его ноги уверенно двигаются одна за другой под твердым руководством мужчины. Это почти… почти… заставляет его забыть, что произошло… — Сокджин хмурится и прижимает его к стене за горло, почти в том же положении, что и раньше, только теперь он отчетливо чувствует этот горький запах в дыхании старшего мужчины, и у него нет другого выбора, кроме как встретить налитый кровью взгляд, сверлящий его собственный — Уверенное покачивание головы вытесняет это конкретное воспоминание, но он чувствует, как за ним по пятам следует еще одно, и еще несколько приближающихся — царапающих, скрестящихся, требующих его внимания — Его шаги сбиваются во второй раз, и ему приходится тянуться, чтобы ухватиться за что-нибудь, чтобы удержаться на ногах, пустые кончики пальцев слепо цепляются за ближайшую стену, в то время как его другая рука тянет хватку своего товарища, как якорь, притягивая мужчину обратно от волны ощущений, нахлынувшей на него — — …а-а… я… я не могу! — Ты можешь, и ты это сделаешь… — эти слова шепчутся ему, как обещание, с горячим дыханием у него возле ухе. Руки на его коже кажутся повсюду: на горле, на изгибе бедренной кости, на изгибе колена, а тело под их влиянием становится податливым и готовым, двигаясь туда-сюда, как будто тянется к чему-то серьезному с их стороны. — Да… — он задыхается, и это слово — молитва, — …да, д-да, сэр, я буду… — Н-нет… — шепчет он, пытаясь возразить призрачному приказу, как будто он все еще имеет над ним власть. Но не так ли? он задается вопросом, не в силах избавиться от ощущения рук на своей коже, которые когда-то лежали на нем нежно и мягко, а теперь перекрываются самым резким, самым жестоким из хваток. — пальцы исследуют его грудь, выдергивают рубашку из-под пояса, чтобы они могли свободно бродить по его обнаженной коже; губы и зубы, которые вытягивают стон за стоном из его горла; пара бедер так сильно прижалась к его бедрам, что он мог точно определить момент, когда они оба начали твердеть от трения. Он едва может говорить, когда Сокджин наконец отстраняется, плюшевые губы скользят по его шее, чтобы отметить его, заявить права на него. Он всегда принадлежал Сокджину, думает он, всегда. Он принадлежал Сокджину задолго до того, как узнал об этом, задолго до того, как такое стало возможным… Еще одно воспоминание танцует под его веками, по его коже, словно множество языков пламени, — новое воспоминание — нет, нет — то же самое воспоминание, что и раньше, когда-то такое прекрасное, но теперь непоправимо запятнанное тяжелым грузом сожаления, замешательства, боли… горя… — когда Сокджин почти разрывает на себе рубашку, он без колебаний обнажает грудь перед мужчиной, отдаваясь ищущим пальцам, настойчиво заявляя, что каждый дюйм принадлежит кому-то другому. Сокджин стягивает штаны с ног, едва удосуживаясь расстегнуть ремень, и забывает, что они — формально — на публике, забывает стыдиться, вспоминает, что Сокджин заверил его, что ему больше не нужно быть здесь, не здесь. — Хосок… — …Хосок? Нежный голос выводит его из задумчивости, сопровождаемый уверенным, успокаивающим движением большой ладони по спине, стирающим воспоминания о любых других прикосновениях. Хосок расслабляется в хватке еще до того, как его бы заметили и поворачивается, чтобы встретиться взглядом с другой парой глаз, моргающих на него сквозь тени — такими же темными, как взгляд, который следует за ним со всех стен, но бесконечно более добрым. — Н-Намджун… — выдыхает он, быстро моргая, чтобы смыть слезы, которые колют на ресницах. — И-извини… Губы Намджуна изгибаются в легкой улыбке, обнажая единственную ямочку, которую Хосок не может не найти милой. — Все в порядке, — успокаивает он, наклоняясь вперед, чтобы поцеловать Хосока в макушку. Когда Хосок почти тает в его боку, старший мужчина добавляет еще несколько слов в пространство между ними, как секрет, которым они могут поделиться только вдвоем: — …станет легче. С течением времени. — …хм? — Хосок рассеянно мычит: — Воспоминания… когда они возвращаются такими, — продолжает медбрат себе под нос, и Хосоку приходится напрягать ухо, чтобы уловить каждое слово. — Станет легче. Молодой человек вырывается из объятий Намджуна, отклоняясь достаточно далеко назад, чтобы снова встретиться взглядом, не в силах поверить в то, что слышит. Он... Он знает... — …это тоже произошло на днях, не так ли? Когда я нашел тебя?..? — спрашивает медбрат — такой нежный, но все же такой уверенный в себе. Хосок может только тупо кивнуть в ответ. — Я так и думал. — Что..? — он начинает говорить — или, возможно, он только думает об этом, потому что старший берет его за руку и тянет ее, шепча: — Давай… — как будто он не издавал ни звука, как будто этого небольшого разговора никогда не было. — Ещё немного дальше. И Хосок следует легко, мгновенно, без сопротивления. Мысли о воспоминаниях, которые цепляются, царапают и кусают — не забыты, а изгнаны в углы и тени на мгновение, когда любопытство берет верх, и Хосок держит Намджуна еще крепче. Он дрожит, но не от холода, теплое присутствие Намджуна отгоняет холод. Его товарищ понимает — и пообещал, что Хосок тоже скоро поймет. Они двигаются вместе как одно целое, сцепленные пальцы свисают между ними, а руки мягко покачиваются, когда они сворачивают в коридор рядом с главной лестницей и направляются к задней части дома. Вдалеке двойные двери слегка приоткрыты, и Хосок что-то видит — что-то мелькает и исчезает из поля зрения через вход. Сначала он подозревает камин, факел, но когда они доходят до конца коридора и Намджун открывает одну из дверей, чтобы Хосок мог пройти, Хосок в трепете останавливается как вкопанный. Если комнаты, мимо которых они прошли на своем пути, казались пролитыми на их пути лунным светом, словно капилляры, а коридоры, бегущие во все стороны, словно вены, то эта комната — эта комната, должно быть, является сердцем дома. Достаточно большая, чтобы вместить каждого члена семьи одновременно, с высокими потолками, сводящимися над головой в грудной клетке из темного дерева и стали, семейная комната — одно из самых больших помещений, которые Хосок видел внутри сообщества до сих пор. Его взгляд сразу же притягивается к источнику того мерцающего света, который он заметил раньше — не к огню, как он подозревал, или к какому-либо другому источнику света — а вместо этого еще одна золотая краска, растянутая по всей дальней стене на другой огромной фреске. У Хосока нет другого выбора, кроме как войти в комнату огибая Намджуна, чтобы лучше рассмотреть, неохотно отпуская руку своего компаньона и вытягивая шею, чтобы охватить ее целиком. На этой фреске есть глаза, которые смотрят на него так же, как и на всех остальных, еще одно изображение его бывшего возлюбленного, преследующего его шаги, — но на этой фреске также изображено то, о чем Хосок слышал, но никогда не имел возможности увидеть: Огромное золотое дерево. Один с ветвями, доходящим до потолка, и листьями, тщательно нарисованными вручную на каждой ветке. Его ствол, кажется, вырастает прямо из фигур, изображенных у его основания: двух мужчин, которых он не узнает, и одного, которого он хотел бы не знать. — Это… это…? — пытается спросить он и слышит, как Намджун осторожно закрывает за ними дверь, прежде чем вернуться на свое место рядом с Хосоком. — Да, — отвечает старший мужчина, обхватив шею Хосока сзади. Кажется, его озноб мгновенно прогоняется от прикосновения. — Генеалогическое древо Кимов. — Могу я посмотреть поближе? — Конечно, это то, что я хотел — ну, часть того, что я хотел тебе показать, — успокаивает Намджун и осторожно проводит молодого человека вокруг стульев, занимающих большую часть места в комнате, — и только пройдя мимо несколько рядов из них, Хосок удосуживается опустить взгляд, чтобы по-настоящему оценить их расположение. Спустя мгновение он понимает, что они выставлены в странной последовательности: комплекс и ряды стульев расходятся веером из центральной точки: круглая сцена, построенная полукругом у самого основания золотого дерева, идеально расположенная так, чтобы нарисованные над ним огромные фигуры кажутся стоящими прямо на его поверхности. Это озадачивает его лишь на столько секунд, сколько требуется его разуму, чтобы собрать воедино изображение и понять, где он видел эту форму раньше… Школьный герб. Та же уникальная форма, словно всевидящее око на месте Солнца, с лучами, исходящими из его центра. И здесь в этом месте стоит высокое изображение Ким Сокджина с вытянутыми руками, как его изображали много раз раньше; слишком легко представить себе настоящего мужчину — не такого высокого, но столь же внушительного — с этого самого места командующего вниманием всей комнаты. У Хосока нет другого выбора, кроме как поднять взгляд, чтобы наконец взглянуть на образ этого человека, хотя бы для того, чтобы увидеть полную картину, представленную ему, чтобы понять, что Намджун хочет, чтобы он увидел. Мгновенно на ум приходит другое воспоминание — не как ползущее, царапающее существо, покалывающее на краю его сознания, а скорее как внезапная вспышка, похожая на вспышку молнии, когда темная комната на мгновение сменяется струящимся солнечным светом и жаром тел на каждом шагу. Сокджин стоит на такой же сцене над ними всеми и обращается к собравшимся: — …какой славный день! — объявляет их лидер, и толпа разражается аплодисментами. — Мы приветствуем три новых души в наших рядах, — продолжает Сокджин, махнув рукой, побуждая нескольких членов собрания выйти вперед, а Хосок вытягивает шею, чтобы осмотреться вокруг тел, закрывающих ему обзор. — Приходите, давайте посмотрим на плоды нашей мудрости и отпразднуем еще один успешный урожай… Из массы тел появляются три женщины, которых он не узнает, каждая из которых несет в руках небольшой сверток, завернутый в малиновую ткань, яркую, как кровь. Матери — он может только предположить, что это матери, судя по тому, как они защищающе сжимают извивающиеся предметы в своих руках — выглядят измученными и нетвердо стоящими на ногах, но поворачиваются и послушно стоят перед ликующей толпой, как было приказано. Улыбка Сокджина почти так же ослепительна, как солнечный свет. — Пусть их годы в Саду будут бесконечными, а их жизни навсегда посвящены нашей высшей цели! Нет- Хосок моргает, и образ исчезает так же быстро, как и появился, не оставляя после себя никаких следов, кроме дрожи, стекающей по его спине, словно дождь. В ушах у него звенит из-за внезапного отсутствия звука, сердце колотится в горле. Он делает глубокий вдох через нос, чтобы отогнать внезапную тошноту, которая бурлит в желудке, и почти чувствует запах свежескошенного урожая и удобрений, висящий в воздухе… — Нет. Сосредоточься, — говорит он себе, сглатывая узел, который, кажется, застрял у него в горле, — это… нереально. Оставайся… оставайся здесь. Намджун все еще рядом с ним, тепло его тела настоящее и приземляющее. Он дышит, преодолевая дискомфорт, ища в изображении над головой в поисках чего-нибудь, на чем можно было бы сосредоточиться, кроме стеснения в груди. — Станет легче… — сказал Намджун и теперь повторяет эти слова про себя со всей верой, на которую способен. — Просто дыши. Сосредоточься. — …к-кто… они? — ему удается задать вопрос, как только ощущение наконец проходит, оторвав взгляд от этого стального, немигающего взгляда в центре, чтобы вместо этого посмотреть на двух мужчин, стоящих по обе стороны от их лидера — внешне похожих на Сокджина, хотя и старше, и изображенных немного позади него, чтобы ни один из них не затмевал его внушительного присутствия. Намджун не сразу отвечает, отправляя взгляд Хосока в сторону, где стоит мужчина. Очки Намджуна отражают блеск краски даже при тусклом освещении, закрывая ему поле зрения, но его глаза, кажется, устремлены в какую-то точку над головами всех троих мужчин. Хосок слегка подталкивает плечом и наблюдает, как глаза медбрата возвращаются в поле зрения, когда он наклоняет голову назад к своему товарищу. — Хм? Выражение лица Намджуна… застывшее. Закрыто настолько, что Хосок не может это понять. Не в первый раз ему приходит в голову, что он до сих пор не так хорошо знает Намджуна, у него не было на это времени — но когда полные губы мужчины ласково изогнулись, когда их взгляды встретились, его грудь сжалась с уже знакомой теплотой. — …ты со мной? — шепчет он осторожно. Ирония его вопроса не ускользнула от Хосока, учитывая его собственные блуждающие мысли, — но на этот раз Намджун качает головой, словно пытаясь от чего-то освободиться, и неловко откашливается. — Конечно… что ты спросил? Мне жаль. — …кто, ну, кто они? — повторяет он, указывая на двоих мужчин, стоящих по обе стороны от Сокджина на стене. Намджун глубоко вздыхает и снова смотрит на картину. — А… это, должно быть, Ким Сохун, — объясняет он, указывая на мужчину слева от Сокджина, — и Хосок сразу, инстинктивно узнает это имя, хотя и не может вспомнить… как. — Отец Сокджина. Ох. Намджун слегка сдвигает руку и показывает вправо, где через плечо Сокджина стоит и более статный мужчина. — …и Ким Сохён, его дедушка. — Его… дедушка? Я никогда раньше не слышал о дедушке Сокджина… — Линия, которой следовали все Кимы, — тихо продолжает его спутник, указывая на золотой ствол дерева, которое прорастает за ними, — и теперь Хосок по-настоящему может собрать всю картину воедино, увидеть, как дерево вырастает из трех мужчин и распускается по спирали на десятки более мелких ветвей, форма которых не похожа ни на одно генеалогическое древо, которое он мог себе представить. По мере того, как его взгляд скользит все дальше и дальше по каждому извилистому ответвлению, он замечает детали, которые раньше не бросались в глаза: маленькие персонажи, которые становятся в фокусе, чем дольше он смотрит, образуя то, что ясно называют именами. Знакомые имена. Имена его учеников, некоторых его сверстников, коллег-учителей, а затем собственное имя Намджуна где-то посередине листьев, когда он присматривается достаточно близко. — Первое дерево, — продолжает Намджун, — и Хосок улавливает странную интонацию голоса мужчины, слова произносятся тщательно, как будто он читает какой-то сценарий или декламирует слова, давно заученные, — дерево, которое принесло первые плоды. — Я… я не понимаю… — бормочет Хосок, переводя взгляд с фрески на своего компаньона. Он слышал все истории, легенды о вознесении Сокджина, но почему Намджун показывает ему это, он не может до конца понять. Намджун хмурит брови, его губы сжимаются в тонкую линию. Он смотрит на дерево еще какое-то время, видя там что-то, чего Хосок явно не может — его взгляд почти недоверчивый, даже насмешливый — затем испускает тот вздох, который можно заработать только годами тихих страданий. Рот Хосока открывается, но он, кажется, не может выбрать форму ни одного вопроса — не тогда, когда в его голове уже было так много вопросов, а теперь еще и так много — — Давай продолжим двигаться, — вместо ответа говорит Намджун, отворачиваясь от фрески и указывая назад на дверь, через которую они вошли. — Но... — Я хочу показать тебе кое-что еще, это был всего лишь небольшой обходной путь, — возражает мужчина, когда ноги Хосока твердо стоят на ногах, а глаза все еще бегают назад к золотым листьям, а в его голове крутятся вопросы без ответа. — Давай, — подбадривает Намджун, дергая Хосока за запястье, заставляя его следовать за ним, пока они пробираются обратно через ряды стульев и снова выходят в коридор. — Доверься мне. И Хосок доверяет ему, вот в чем дело. Его ноги начинают двигаться задолго до того, как он решает дать им разрешение — точно так же, как его сердце привязалось к человеку перед ним задолго до того, как он был готов отпустить человека, оставшегося позади них. — …хорошо, — соглашается он, просовывая свою маленькую руку обратно в ожидающие объятия гораздо большей ладони Намджуна на полпути по коридору. — Но… куда мы идем? Я думал... — Наверх, — не зло перебивает Намджун. — В мою комнату. Мне нужно показать тебе кое-что очень важное. Но… — он делает паузу на первой ступеньке, крепко сжимая их связанные руки, — мы должны вести себя предельно тихо, понимаешь? Если кто-нибудь узнает, что ты здесь… Хосок качает головой и изображает, как застегивает губы свободной рукой. Этот жест заставляет Намджуна нахмурить брови в замешательстве или, возможно, с намеком на веселье, но он, кажется, воспринимает это спокойно и кивает в знак признания, прежде чем идти ко второй истории. Они идут в абсолютной тишине, петляя этаж за этажом, пока Хосок не теряет счет номера, площадки, мимо которых они проходят, достаточно знакомы, чтобы быть частью его собственного дома или обычного дома, в котором он жил несколько недель назад. Его разум тоже блаженно спокоен, поток и вспышки воспоминаний, казалось, на данный момент прекратились, но в их отсутствие ему не остается ничего, кроме времени, чтобы обдумать те, которые обрушились на него до сих пор, и есть одна особенная мысль, которую он просто не может полностью вырвать из колеи, как бы он ни старался: Если эти воспоминания продолжают возвращаться к нему, куда они делись? Почему с каждой секундой становится все труднее вытягивать их самостоятельно, как будто это песчинки, ускользающие вместе с приливом? Когда он успел… все забыть? Их смех эхом разносится по большому пространству, отскакивая от высоких стен, возвышающихся по обеим сторонам, и отзываясь до них с громкостью, разрывающей воздух. Внезапно чья-то рука зажимает ему рот… — Шшш… ш… ш… — шипит его спутник ему на ухо, горячее дыхание обжигает его кожу, когда молодой человек пытается подавить очередной смех. Он поворачивает голову и встречается с другой парой глаз, темных и широко распахнутых, с острыми поднятыми вверх бровями, уголки которых сморщиваются в сдерживаемом веселье. Его собственный рот застыл в изгибе улыбки под ладонью его спутника, и она остается, даже когда его рука падает. — Прости… — шепчет он, морща нос, и молодой человек следует его примеру. — Все в порядке, Чонгуки, нам просто… нужно быть осторожными, — отвечает его спутник, возвращаясь в прежнее положение. Чонгук мгновенно чувствует отсутствие и инстинктивно гонится за теплом, свернувшись калачиком рядом с молодым человеком и прижимая голову к обнаженному горлу, которое он находит перед собой. — Ммм, — соглашается он, обращая взгляд на окружающую обстановку, когда его ухо с одной стороны улавливает теперь уже знакомый стук-тук-тук-тук-тук-тук сердцебиения под униформой его компаньона. — Эй… Чимин…? — спрашивает он через мгновение. — Хм…? — Почему… здесь вообще есть… бассейн? Если он не используется? — С новой точки обзора его взгляд скользит по выложенным плиткой стенам, которые тянутся вверху, окрашивая комнату в глубокий оттенок синего и разбивая мерцающий свет свечей на тысячи плавающих отражений, которые движутся вокруг. Это захватывающе и красиво. Он, конечно, не жалуется — просто любопытно. — Ах… — вздыхает уборщик, поворачивая голову к Чонгуку, чтобы самому взглянуть на стены вокруг них. — Мы были немного… слишком амбициозны, когда дело дошло до строительства школы… но на самом деле мы не смогли справиться с этим здесь. Трубопроводную инфраструктуру от реки пришлось бы менять, и для этого пришлось бы копать… Пока Чимин продолжает свое объяснение, поднимая руки, чтобы нарисовать в воздухе картинку, сопровождающую его слова, которые становятся все более и более техническими, Чонгук еще раз поражается подтверждением того, что Чимин… умен. Очень умен. А еще хорош в математике и хорошо осведомлен о сообществе, чему Чонгук постоянно удивляется на каждом шагу. Это не та сторона молодого человека, которую он имеет честь часто видеть, но в такие моменты он чувствует себя невыполненным честью свидетельствовать. Быть избранным. — …ты вообще слушаешь? — Голос Чимина прерывает его мысли, снова пронизанный юмором. Он поднимает взгляд и обнаруживает, что те же темные глаза смотрят в его сторону, красивые губы их обладателя изгибаются в нежной улыбке. — Нет… — признается он с собственной улыбкой. Чимин никогда не давал ему повода быть кем-то другим, кроме как быть честным. В присутствии этого мужчины слова выскальзывают из уст Чонгука легко, как вода. Чимин действительно… кто-то особенный. — О чем ты думаешь? — …ты. Что-то в выражении лица Чимина… колеблется. Как будто он не совсем понимает смысл ответа. Он смотрит на Чонгука несколько долгих секунд, и в бассейне вокруг них теперь пугающе тихо из-за отсутствия эха их голосов. Чимин поднимает одну из своих маленьких рук к лицу Чонгука, и кончики его пальцев слегка дрожат, когда они соприкасаются с кожей. — Иди сюда… — шепчет он, его глаза шире, чем когда-либо, почти детские в своей невинности — и все же нет ничего невинного в том, как его губы захватывают Чонгука, когда он подчиняется его просьбе, нет ничего наивного в том, как Чимин руки скользят по его обнаженной коже. Есть некоторые черты, которые они не пересекли, но, боже, как он хочет… он хочет… — Чимин… — скулит он, и эти блуждающие руки притягивают его ближе, тянут на одеяло, которое они украли с кровати Чимина, их единственную защиту от прохладного бетона внизу. Молодой человек настолько вдумчив, что все это спланировал, украл этот маленький момент, чтобы они могли провести его вместе… Чимин отстраняется ровно настолько, чтобы сомкнуть их лбы, держась на одной руке над возлюбленным, так что его меньшее тело прикрывает открытую кожу Чонгука. Его глаза теперь менее широко раскрыты, веки прикрыты комфортом и знакомством, намек на желание плавает в их темных глубинах. — Хорошая кукла… — шепчет он, и теперь между ними это почти внутренняя шутка, слова вызывают у него мурашки удовольствия в глубине живота, где они вызвали бы отвращение, если бы их произнес кто-то другой. Он прихорашивается под пристальным вниманием, трется носом о нос Чимина, когда обнаруживает, что больше ни к чему не может дотянуться. Он узнал, что у Чимина много сторон, но эта, безусловно, самая любимая у Чонгука. Сторона, которую молодой человек показывает только тайно; игривая, невозмутимая версия Пак Чимина, которая, кажется, предназначена только для Чон Чонгука —

Институт 1 — Главный вход 01.09.18 6:28

Его руки дрожат. Он не может перестать смотреть на них — ухоженные ногти на концах длинных пальцев, слегка изогнутые в нескольких местах — результат странного состояния, которое выделяло его из толпы с самого детства. Его мать называла их красивыми, как лепестки цветов, как маленькие лотосы, которые она могла держать в своих ладонях; его отец назвал их знаком, хотя каким именно, он, похоже, так и не решил. Он не приблизился ни на шаг к двери перед собой за те несколько долгих минут, которые прошли с тех пор, как он подошел к порогу, босыми ногами ступая по грунтовой дороге, которая привела его к этому месту в полуметре от него. Его руки дрожат, и он не может перестать смотреть на то, как они двигаются, подвешенные, и тянутся к дверной ручке. Он… Он не может… Не может выбросить из головы это лицо, это богом забытое лицо… Глаза широкие, как тарелки, знакомые, любимые черты лица, смотрящие на него с ужасом… Он снова трясет головой, чтобы убрать изображение в энный раз на своем пути назад, откуда он забрел в лес, но это приносит столько же пользы, сколько и все это время, то есть никакой пользы. Это лицо задерживается, прилипает к внутренней стороне его век, когда они закрыты, и танцует в его поле зрения, как будто насмехаясь над ним, когда они открыты. Он чувствует, как слезы покалывают у него в глазницах, угрожая вылиться при малейшей провокации. — Хватит, — думает он с такой силой, что почти убеждает себя. Достаточно. Его рука тянется вперед, чтобы схватить ручку, которая до сих пор ускользала от него, дрожания пальцев недостаточно, чтобы ослабить хватку, — и при сильном нажатии плечом дверь без колебаний широко распахивается. Он входит в появившийся длинный коридор с немалой долей трепета, но теперь его подпитывает отчаяние. Это не то место, куда он заходит легко или часто. Тем не менее, хорошо смазанные полы и тщательно обработанные изделия из дерева, украшающие каждую поверхность, пока он идет, знакомы — знакомы до такой степени, что ноют, как отсутствующая конечность. Ощущение, с которым он стал слишком хорошо знаком, это покалывание и жжение разорванных нервов и кровеносных сосудов, которые продолжают питать плоть, которой больше нет. Каждая дверь, мимо которой он проходит, остается открытой, за исключением нескольких, обнажая богато украшенные гобелены и роскошный декор внутри, тускло освещенные и проливающие малиновый оттенок на коридор, по которому он идет. Здесь нет окон, которые освещали бы его путь, только свет свечей, отбрасывающий множество мерцающих теней на его пути. Кажется, они танцуют вокруг его лодыжек и кружат вокруг его силуэта на стене, что-то среднее между насмешливым и игривым. На мгновение он возвращается к другому воспоминанию — более счастливому: крошечные шаги, бегущие по лесу, босые подошвы, скользящие по грязи, и радостный смех, эхом разносящийся в свежем ночном воздухе. Слёзы тут же снова защипали его глаза, или, возможно, их присутствие никогда не ослабевало — и сколько бы раз он не сморгнул образы, призраки, кажется, никогда не исчезнут. Они преследуют его по пятам, а ноги несут его все быстрее и быстрее, опережая то, что могло преследовать его, во многих отношениях… Когда его цель уже видна — большая, богато украшенная дверь, одиноко стоящая в конце длинного коридора, — его босые ноги почти скользят по деревянному полу внизу, когда он бросается вперед, уверенный, что его спасение находится прямо на другой стороне. Тени приближаются, тянутся, чтобы схватить его далеко за пределами досягаемости источников света, вызванные только его разумом и подпитываемые одним только его страхом. — Это ненастоящее, это ненастоящее, — говорит он себе, — все как прежде, это ненастоящее… На этот раз его рука нетерпеливо тянется к дверной ручке, все еще ужасно трясущаяся, но уже не колеблющаяся, а вместо этого в отчаянии, отчаянии, отчаянии… Но когда дверь со скрипом открывается, это лицо все еще здесь, едва заметное сквозь волну яркого, яркого света, вырывающегося из комнаты за ее пределами, но это лицо здесь, в шоке смотрит на него, губы раскрываются в форме слов, которые он не может расслышать — — Ким? Мистер Ким? Эти глаза, сверкающие в преследующем его свете, такие темные и оценивающие, любопытные и такие же широкие, как и раньше… Эти глаза — он не может отвести взгляд — Это нереально, это нереально… — …Сокджин?! — снова спрашивает мужчина перед ним, обеспокоенно потянувшись вперед, или… или с более злыми намерениями, он больше не может быть в этом уверен… Сокджин вздрагивает и отрывает глаза, закрывая их от слез, которые наверняка вот-вот прольются. Вслепую он толкает сундук перед собой, пока кошмар не уходит с его пути, чувствуя себя таким твердым и теплым, как если бы мужчина стоял здесь во плоти, но нет, этого не может быть, не сейчас… — Эй… подожди, что? — кричит этот голос, самое жестокое из призраков, преследующее его шаги, даже когда он вбегает внутрь и плотно захлопывает за собой дверь. Его кости почти гремят от той силы, с которой он бросается на деревянную поверхность, чтобы удержать ее закрытой, наполовину ожидая, что эта галлюцинация проползет вокруг рамы или провалится прямо в дверь за ним. Он делает глубокий успокаивающий вдох через нос, затем еще один. Он крепче зажмуривает глаза, чтобы набраться смелости, необходимой для того, чтобы снова открыть их, и эти слезы, наконец, выпадают из его глаз, горя под интенсивностью приветствующего его света. И к тому времени, когда формы и цвета начинают таять обратно в его поле зрения, они уже движутся — он быстро узнает тела, одетые во все оранжевое, направляющиеся в его сторону, а более темные фигуры вырисовываются сразу за тем местом, где все еще находится содержимое комнаты. — Мистер Ким? — Мистер Ким, вы в порядке? — Сэр… сэр, чем мы можем вам помочь? — Тишина! — кричит он, хватаясь за голову, и скопившаяся кругом толпа в страхе отступает на шаг. На мгновение в комнате воцаряется тишина, а затем другой голос, раздражающе знакомый голос выкрикивает его имя из-за лиц, проплывающих перед его глазами. — Ким Сокджин. Он смотрит вверх с надеждой… — Член совета Ким, — выдыхает он, наклоняясь вперед к первой фигуре в капюшоне, которую он видит. Толпа тут же расступилась перед ним, разражаясь хором озабоченных шепотов, но единственная забота Сокджина — добраться до нее, закутать руки в ее плащ, чтобы удержаться в вертикальном положении, и умоляет: — Мне нужно еще одно лечение. Сейчас. Немедленно. — Мистер Ким, — повторяет женщина-советник, но ее голос исходит не из-за зеркальной маски перед ним, отражающей его собственное лицо, а скорее из-под другого плаща, который появляется в поле зрения в полуметре от него. — Что это значит? — О… — говорит он себе под нос и тут же отпускает члена Совета, которого он держал в своих руках. Человек под темным плащом не реагирует ни на его присутствие, ни на его действия, но он чувствует на себе тяжесть взглядов из-за зеркала, слегка отступая назад. Он обращает свое внимание на вторую фигуру в капюшоне — ту, в которой он теперь узнает женщину-советника, о которой идет речь, — и повторяет свою просьбу лишь с немного большим приличием, чем раньше. — Мне нужно еще одно лечение, — говорит он и почти чувствует, как брови женщины поднимаются и скрываются из виду. — У-уберите их, — умоляет он, — уберите их. — Мы обсуждали это раньше, мистер Ким… вы знаете мое колебание… — Пожалуйста… — он задыхается, тянясь к ней сейчас, не заботясь о том, как он будет выглядеть, не обращая внимания на все взгляды, устремленные на него в отчаянии, — я больше не могу их видеть, я не могу этого вынести… Какое-то время она колеблется в тишине, затем отвечает чуть менее прохладным тоном: — Это не будет навсегда… И крошечная рациональная часть разума Сокджина знает, что она сдалась. — Знаю, мне плевать, просто еще раз. — Он тянется к ее руке, и, к его удивлению, она без колебаний протягивает ее ему. — Пожалуйста. Член совета Ким стоит над ним высокая и могущественная — его величайшее достояние, его самый могущественный враг — но ее тон нежный, почти материнский, когда она сжимает его протянутую руку и тянет его к задней части Института. — Хорошо… еще раз.

Дом Ким — Четвертый этаж — Коридор 09.01.18 4:48

Есть что-то очень тревожное в том, чтобы держать дверь в это пространство открытой, даже если он делает сознательный выбор. Когда он проводит кого-то внутрь, чтобы присоединиться к нему, куда никто больше не осмеливался в течение многих лет, у него под кожей неприятно покалывает тревога, каждый его инстинкт кричит ему, чтобы он оттолкнул своего спутника назад и захлопнул за собой дверь. Он ничего подобного не делает, но инстинкт есть. Петли скрипят от неиспользования, и ему хватает присутствия духа смущенно сгорбить плечи, когда приглушенный свет в коридоре обнажает беспорядок, который он накопил в этом, несколько личном пространстве, которое он сумел объявить своим собственным. Его комната заметно отличается от любой, которую он знает, можно найти в доме Чон — или в любом другом доме в этом районе, если уж на то пошло. Трудно не представить себе зрелище, открывающееся глазами его компаньона, когда Хосок проходит через дверной проем мимо него — что ему делать с кроватью, спрятанной в углу, используемой только для того, чтобы выспаться там и сям на несколько часов, или со стопками вещей? книг, покрывающих все возможные поверхности и грозящих опрокинуться от любого резкого движения? Учитель смотрит на свою коллекцию с явным удивлением и трепетом, осторожно переступая через порог и приближаясь к ближайшей стопке с любопытным наклоном головы, что напоминает ему о сторожевых собаках Сокджина в их более послушные моменты. Хосок нежно проводит кончиками пальцев по ближайшей стопке корешков, тщательно обводя их тисненые названия и потертые обложки с той признательностью и почтением, которые он бы выказывал им сам, и его сердце, кажется, наполняется любовью при этом виде. Он позволяет молодому человеку свободно исследовать мир в тишине, пока он занят тем, что чиркает спичкой и зажигает лампу, стоящую на прикроватном столике, почти полностью скрытую дополнительными стопками книг и бумаг, но все же достаточно яркую, чтобы осветить комнату из-за их стола. И теперь, когда пространство освещено изнутри, он быстро закрывает и запирает дверь за ними обоими, чтобы изолировать пространство от угрозы любопытных глаз из коридора. — Намджун… это… — начинает Хосок, подходя к столу мужчины, проводя большим пальцем по стопке более толстых книг, сложенных на его поверхности. Медбрату не нужно смотреть, чтобы узнать, какие названия должны носить их позвоночники: "Анатомические исследования для врачей и хирургов", "Библиотека для практикующих врачей и хирургов", "Принципы и практика восточной медицины", "Корейская аптекарь трав", "Синтез лекарственных растений", "Древняя мудрость для Здоровье и баланс" — и ему, конечно, интересно, что Хосок думает о них, а также о том, что он ими владеет. — Для моего положения они… необходимы, — спешит объяснить Намджун. — …это потрясающе, — возражает Хосок, бросая взгляд через плечо на мужчину, в глазах которого проявляется неподдельный интерес. Он прислоняется к креслу за столом таким образом, что это выдает его продолжающийся дискомфорт, но содержимое комнаты вокруг него, кажется, временно растопило его боль и беспокойство. Тем не менее, Намджун не может не порхать за его спиной, осторожно вытянув руки, в то время как молодой человек продолжает исследовать, зачитывая предметы, которые он находит на ходу. — …Независимая ферма… Экосистемы Корейского полуострова… Водные системы и управление ирригацией… — Хосок делает паузу, чтобы закрыть последнюю книгу, которую он просматривал, чтобы увидеть обложку, и зачитывает название с немалой долей недоверия в своем мягком голосе. — Электричество от ветра, воды и солнечного света…? Намджун… какое отношение все это имеет к медсестринскому делу? — Ничего, — тут же признается он, затем на мгновение обдумывает, как правильно объясниться, прежде чем внести поправку, — …и все. — Я не понимаю... — …и я не знаю, как начать объяснять… — вздыхает Намджун. — Помогает начать с самого начала, — предлагает Хосок с улыбкой, как будто это так просто — и, возможно, так оно и есть. Намджун делает глубокий вдох и оглядывает свою комнату и все, что в ней есть, обдумывая, затем кивает и садится на край матраса, похлопывая рукой по одеялу рядом с собой, приглашая молодого человека присоединиться к нему. Хосок осторожно ступает и гораздо осторожнее опускается на кровать, вздыхая с облегчением, расслабляясь на мягкой поверхности. Инстинктивно он прижимается к Намджуну и берет руку мужчины в свою, сжимая ее между ними, чтобы дать ему столько утешения, сколько он берет. Намджун поворачивается, прижимается носом к волосам Хосока и снова вздыхает, чувствуя, как часть нервного напряжения утекает из него в их объятия. — Начало… — задумчиво бормочет он. — Настоящий вопрос в том… какое начало? — Что ты имеешь в виду? Намджун долго смотрит на их соединенные руки. Он хочет рассказать Хосоку все, он пригласил его сюда именно для этого — но все это трудная задача, возможно, в один разговор может вместиться больше, чем один разговор. — Это сообщество… оно существовало здесь не всегда. Я имею в виду именно в этом месте. Ты это знал? Мы, ах… первоначальный Сад находился где-то в другом месте, но… ну… там случился пожар, и у нас не было другого выбора, кроме как уйти. — Это урезанная версия правды, но на данный момент ее достаточно, чтобы подготовить почву для того, чем ему нужно поделиться. Хосок оживляется, узнавая его, и кивает. — Мы пришли сюда, чтобы начать все сначала, восстановить то, что было потеряно. Сокджин… он привел нас сюда. Не все решили последовать его примеру, но те из нас, кто это сделал, приступили к работе. — Он обводит комнату свободной рукой, указывая на редкие стены за горами книг, на открытые балки потолка наверху. — Все здесь, все, что ты видишь, мы собрали по кусочкам, пока у нас не появилось новое место, которое мы снова можем назвать домом. Он чувствует, как его спутник снова смотрит на свое окружение с новой оценкой. — Это невероятно. Я… я понятия не имел… — Мм… это было очень темное время, ничего, кроме тяжелой работы и мало что можно было за нее добиться в течение многих месяцев… мы чаще всего голодали, и всем приходилось толпиться в одном доме, пока не был построен следующий, и следующий и так далее. Не было электричества, водопровода… мирские люди, с которыми мы встречались, боялись нас и мало чем могли помочь. И мы… мы потеряли очень многих своих. Так много тех, кто… — Они… поднялись? Намджуну приходится сделать паузу, чтобы проглотить комок в горле. Даже спустя столько долгих лет воспоминания не перестают преследовать его — и, несмотря на длинный список других моментов, извлеченных из его памяти, никто не счел нужным забрать эти. Хосок, чувствуя его борьбу, накрывает их соединенные руки другой ладонью и сильнее прислоняется к боку. — Это было темное время, — повторяет он вместо ответа. — Но… была и радость, — продолжает он, — … и в конце концов мы нашли свой путь. Первое поле, которое мы засеяли, наконец-то начало давать урожай; дома сошлись, а потом… школа. Сокджин, он… он быстро вошел в роль лидера, и немедленное восстановление школы было его первым приказом. Хосок слушает молча, но Намджун видит, что разум его товарища кипит от всей этой новой информации, пытаясь понять, как она согласуется с тем, что ему сказали и что он испытал. Странно видеть этого человека таким статным, но он знает, что боль и усталость могут замедлить даже самых сильных людей. Какая-то часть его жаждет облегчить боль возлюбленного, исцелить его лучшим способом, который он знает, — но Хосок отказался от его помощи. Он должен это уважать. — Это было тогда, когда ты стал медбратом? — спрашивает Хосок. — Не… сразу, — уклоняется он, осторожно следя за тем, что говорит дальше. — Сначала у меня была другая работа, но это моя работа уже очень долгое время. — А как насчет книг? Прямо к делу. Намджуну почти хочется смеяться. — Моя роль всегда заключалась в том, чтобы заботиться о благополучии всех в Саду, Хосок… с годами это стало означать очень многое. — Так ты… системы водоснабжения? Намджун издает небольшой смешок. — Иногда — и строительство, электропроводка, садоводство… когда мы впервые приехали сюда, это… был беспорядок. У большинства молодых членов сообщества было очень мало опыта работы, необходимой для создания чего-либо подобного, а те, кто постарше, которые это сделали, … ну… так много было потеряно. Мы начинали заново во многих отношениях. Я знал, где найти необходимую нам информацию, и направлял ее, когда это было необходимо, чтобы сохранить нам жизнь. — Как давно это было… сколько тебе было лет? — Мне было… 18, 19? — Это… такая большая ответственность, — говорит Хосок с оттенком трепета в голосе. — Откуда ты вообще знаешь, что… что делать? Он машет рукой в ​​сторону беспорядочных штабелей, которые их окружают. — Исследовать. Это был единственный путь. — Но… разве это не…? — Запрещенно? Да. Вот почему я спрятал их все здесь, где никто на них не наткнется. — На мгновение он вспоминает их ужасное открытие в комнате Хосока, мебель и постельное белье разбросаны повсюду, и воображает, что его спутник, должно быть, представляет то же самое. — Охранники, Совет, они оставляют меня в покое, пока я даю правильные ответы… Я думаю, есть некоторые вещи, которые даже они не хотят видеть. Он еще раз глубоко вдыхает мягкий аромат, исходящий от макушки Хосока, прежде чем заставить себя отстраниться и соскользнуть с кровати, чтобы занять прежнее место своего компаньона за столом. — Ты заметил это? — спрашивает он, указывая на аккуратную стопку тонких книг, выстроенных в ряд у стены, все черные и с гораздо меньшими корешками, чем у других томов, которые их окружают. Глаза Хосока загораются узнаванием, когда он бросает взгляд через плечо на молодого человека. — Наши бортовые журналы… — шепчет он, — Итак… Значит, ты тот, у кого они все останутся, когда мы их сдадим? — Верно, — соглашается Намджун, беря с полки один из блокнотов, какое-то время лениво листая его страницы, и продолжает: — Я провожу инвентаризацию, сообщаю о результатах руководству… слежу за тем, чтобы все выполняли свои обязанности, оставались здоровыми… — Он вздыхает и снова убирает книгу. — Медицина и исцеление всегда были моим основным направлением деятельности, хотя я думаю, что большинство людей здесь были бы в ужасе, узнав, откуда взялись знания, которые я использовал для их лечения… — Но… — вздернутый нос Хосока сморщивается в замешательстве, когда он поворачивается, чтобы посмотреть на молодого человека. — …почему… зачем нужны все эти вещи? Если мы… если у нас есть сила исцелять и защищать себя… Намджун какое-то время молчит, кусая губу. Хосок с любопытством наклоняет голову. — Этого должно быть достаточно, но… это не так, — признает он, понижая голос, хотя рядом никого нет, чтобы подслушать. Они приближаются в опасной близости к тому уголку истины, в который он никогда не собирался вникать. — Это не… — Его рука сжимается в кулак. Вот оно снова, прямо по команде; этот бурный гнев, всегда бурлящий под поверхностью, готовый в любой момент перерасти из грозы в ураган. — …все, что нам обещали. Дело в том, что… я сделал все, что нужно было сделать, чтобы наши люди были в безопасности и здоровы. Все, что нужно было сделать. Хосок делает лицо, которое Намджун не может понять, затем протягивает руку, приглашая его вернуться на свое место, и Намджун делает шаг вперед и легко принимает это. — Я верю тебе… — шепчет Хосок, снова притягивая Намджуна к себе — мягко и нежно, как можно приблизиться к напуганному животному. — Я верю тебе. Они тихо прислоняются друг к другу столько, сколько нужно, чтобы его пульс нормализовался, и теперь в их объятиях нет никакой спешки, когда они вдали от обещанных бдительных глаз и надвигающихся помех за каждым углом. Несмотря на то, что Намджун не смотрит прямо на молодого человека, он может сказать, что глаза Хосока, должно быть, прыгают повсюду, поскольку ему нужно время для тихого созерцания. Даже то, как он поглаживает пальцами их соединенные руки, задумчиво выстукивает тихий ритм, который выдает более глубокую потребность привести хаос в порядок. — Итак, все это… это то, что ты хотел мне показать? — спрашивает молодой человек деликатным тоном, как будто он чувствует напряжение в теле Намджуна, то, как оно сжалось, словно волосы, готовые лопнуть. — О, нет! Нет, вообще-то нет. — Намджун использует хватку Хосока, чтобы удержаться на ногах, и становится на колени возле кровати, чтобы дотянуться до тени у ног своего компаньона. — Нет, у меня есть еще кое-что, чтобы показать тебе. Подожди, всего… одну секунду, — он полушептает, полустонет, напрягая руку, чтобы ощупать пыльные половицы под матрасом, — мне просто нужно… А, вот там — достаточно незаметно, чтобы его мог пропустить кто-то другой, но безошибочно различимый для его собственных рук — он находит небольшую выемку, которую ранее вырезал в дереве, идеального размера, чтобы в нее можно было вставить кончики пальцев для рычага. С небольшим рывком и стуком половица соскальзывает со своего места и легко сдвигается в сторону, открывая небольшое пустое пространство внизу. Хосок пытается вытянуть шею, чтобы лучше видеть, но невозможно увидеть, что Намджун выхватывает из тени, пока в его руках не появляется что-то размером с небольшую коробку из-под обуви. — Что это такое? — Хосок не может не спросить, как только заметил незнакомый предмет, и мужчина не может не улыбнуться. — Терпение, — дразнит он, и Хосок дарит ему улыбку в ответ. Больно видеть, как обычная улыбка Хосока уменьшается с каждым днём. Намджун поднимается на ноги и усаживается на матрас рядом с Хосоком, передавая маленький контейнер лишь с намеком на колебание. — Это то, что я хотел показать тебе, почему я заставил тебя следовать за мной всю дорогу сюда. — Что это такое? — повторяет молодой человек, немедленно тянусь к крышке, но прежде чем он успевает открыть коробку, Намджун кладет руку на дерево, чтобы остановить его. — Я хочу показать тебе, что я спрятал здесь, но… сначала мне нужно, чтобы ты мне кое-что сказал. — Д-да, конечно. Что-либо. Намджун смотрит на молодого человека серьезным взглядом, ища правду в его красивых, обращенных вверх глазах. — Что ты знаешь о Сокджине? — Я… Что ты имеешь в виду, говоря, что я знаю о нем? — Ты пришел к нам не просто так… наверняка он рассказал вам свою историю — или, по крайней мере, часть ее — чтобы убедить тебя отказаться от своей старой жизни и присоединиться к нам здесь, отказаться от столь многого… Хосок нерешительно кивает. — Ты знаешь, чего мы здесь пытаемся достичь, над чем мы работаем… Еще один кивок. — Но что ты знаешь — что ты на самом деле знаешь — о Ким Сокджине? 01.09.2018 0009:27:15 ID: 00010818 [ОТДЕЛЕНИЕ ИСЦЕЛЕНИЯ — ГЛАВНЫЙ ЗАЛ] Все дорожки выглядят одинаково. Его разум уже утомлен попытками отслеживать ход за поворотом, и он уже уверен, что никогда не вспомнит дорогу обратно в эту комнату — как же ему, черт возьми, ориентироваться в этом странном месте? Его мать — надежный проводник, он проходит туннель за туннелем, пока у него не начинает кружиться голова от масштабов этого странного нового места — он называет их туннелями из-за отсутствия лучшего слова, чтобы описать их конструкцию, хотя они не похожи ни на один проход, который он когда-либо видел, проходя миры вдали от мрачных и клаустрофобных коридоров, которые всегда извивались у них под ногами в… Саду. В какой-то момент непрозрачные стены уступают место стеклянным аркам, открывая зелень вокруг, к которой он инстинктивно тянется, но никогда не может коснуться. Он... — чудесный. Это оставляет следы Сада вдали от его разума, зная, что они никогда не приближались к своей цели, что его бывший дом не выполнил свою миссию, хотя такое место могло существовать. Вид под ногами заставляет его затаить дыхание. Он чувствует себя… тупым. Низким. По-детски, в каком-то смысле, который он не может описать. Каждый проблеск слова, к которому его привела мать, заставляет его чувствовать себя невежественным и стыдиться этого. Он сохраняет выражение лица как можно более спокойным, оцепенело идет туда, куда его ведут, и теряет всякое представление о том, как долго продолжается их путешествие. Он только начал выходить из задумчивости, когда услышал голос, нарушивший мирную тишину, и едва заметное прохладное прикосновение к его обнаженному предплечью, которое остановило его шаги. — …Джэхен. — Хм? — Бояться нечего. Наконец он смотрит на мать, нахмурив брови. Какой странный способ начать разговор; она кажется знакомой, но то, как она иногда говорит… И он не совсем боялся, но ее слова определенно выдвинули эту мысль на передний план его разума. Неизвестность всегда пугает. — Я не боюсь, — тихо говорит он и потирает затылок, когда мать смотрит на него слишком внимательно. — Мм. Тишина между ними тонкая, незнакомая дистанция, глубокая как пещера. — То, что ты сейчас увидишь, может быть… трудно понять. В данный момент для Джэхена ничего не имеет смысла, но он этого не говорит. Не посмел бы. — Я… готов, — уверяет он ее, хотя слова кажутся пустыми. Он говорит то, что, по его мнению, должен сказать, и наблюдает, как морщина на лбу его матери разглаживается. Ее руки заняты поправкой плеч его рубашки, смахиванием невидимой пыли, пальцы двигаются как будто инстинктивно. Что касается ее сейчас, когда он стал взрослым, когда он возвышается над ней, а не наоборот, перспектива все еще резкая и неудобная. Однако видеть в ней свою мать, с ее бездумным и суровым, но любящим поведением, — это совершенно естественно. Она заставляет его чувствовать себя ростом по пояс и зеленым, как будто он должен цепляться за ее юбки, а не склонять перед ней голову. — Что бы тебя ни попросили, пожалуйста, следуй указаниям спокойно и с доверием в процессе, — инструктирует она, и слова кажутся немного заранее подготовленными. Тем не менее, он всего лишь Послушник, и здесь он более чем не в себе — единственное, что он может сделать, это снова молчаливо кивнуть. Она тянется, чтобы взять одну из его рук в свою, гораздо более изящную, и слегка сжать ее. — Пойдем внутрь. Она машет запястьем перед коробкой в ​​сторону дверного проема, и дверь открывается, что гораздо менее драматично, чем их выход из его… комнаты? Джэхен сейчас не решается назвать это так, внезапно задаваясь вопросом, насколько более строгой может быть охрана в пространстве, в котором они начали, — вместо этого тихий голос в глубине его сознания называет это камерой. Он думает об этом бестелесном голосе, о том… задается вопросом, предназначен ли этот человек быть его тюремщиком, его охранником. Пространство за дверным проемом такое же светлое, как и все остальное, и его содержимое ясно как день его глазам, но он с трудом может поверить в то, что видит. У его ног в центре комнаты простирается широкий бассейн с водой, окруженный темными ящиками, висящими в воздухе над головой и соединенными с водой какими-то… веревками? Или — как их еще называли? Кабели? Ситуация до боли знакома, словно призрак из сна преследует его в часы бодрствования. Он уже видел эту комнату раньше, но… как? Его желудок сводит с отвращением, когда он точно знает, на что способно это устройство, эта машина. Его тело помнит больше, чем разум, немедленно напрягаясь и вздрагивая от этого зрелища. Он поворачивается, чтобы посмотреть на свою мать, когда они проходят через порог. — …это… Сад, это то же самое — у них есть… — У них тоже есть одно из этих устройств, он не может сказать, но она сразу понимает его смысл. — Как ты думаешь, откуда они это взяли, мой дорогой? — спрашивает она недружелюбно. В ее взгляде почти что-то озорное. Смятение нахлынуло на него, как внезапное возвращение прилива, ледяной хваткой опутывая его конечности и разум. — Но… — Приказ дал…? — Она не может иметь в виду то, что он думает о ней, это… это невозможно — и все же… Его взгляд снова возвращается к бассейну, к устройству, к толпе обслуживающего персонала, молча работающего со всех сторон. Зрелище цепляет что-то внутри него, знакомое так, как ни один момент его пребывания в этом учреждении не было до сих пор, и ужасающее в этом знакомстве, вытаскивающее тяжелые воспоминания из самых глубоких уголков его разума, как якорь из глубины— — Придет время вопросов и ответов, — уверяет она его и прижимает руку к его пояснице, подталкивая его пройти вперед в комнату, к небольшой толпе людей, ожидающих на другой стороне, окружающей воду. — Помни, бояться нечего. — Нечего бояться, нечего бояться, не от чего бежать, — приходит в голову, и он дрожит. — ...Мистер Чон, — прерывает новый голос из толпы, прерывая панику, начинающуюся в сознании Джэхена. Он поворачивает голову и смотрит в глаза женщине, значительно ниже его ростом, с маленькими чертами лица и круглыми щеками. Она выглядит значительно моложе, чем он сам, но есть что-то несомненно властное в том, как она стоит, когда все остальные обитатели комнаты стоят, сосредоточив свое внимание на ней. Рядом с ним мать почтительно склоняет голову и слегка постукивает по нему, побуждая следовать за ним. — Джэхен, — говорит его мать тихим голосом, недостаточно мягким, чтобы его не могли услышать другие обитатели комнаты, но ее следующие слова кажутся личными и адресованными только ему, как будто она делится каким-то очень важным секретом. — Это… миссис Ким. Джэхен замирает, а затем падает на колени прежде, чем мысль об этом полностью сформировалась в его голове. Он склоняет голову так низко, как только может, в равной степени благоговейный и напуганный. Если свет над головой ослеплял его глаза, то взгляд на ее лицо внезапно ослепляет его душу. — Она здесь, она здесь, — кричит его разум, мысли сталкиваются друг с другом в его волнении. — Миссис Ким, — шепчет он дрожащим голосом и чувствует, как маленькая и нежная рука легла на его макушку. — Здравствуй, дитя мое, — приветствует его молодая женщина с серьезностью и мудростью в своих словах, намного превосходящими ее внешний возраст. — Мы так рады, что ты наконец пришел к нам. Я много слышала о тебе. Джэхен снова дрожит, его взгляд прикован к блестящему полу перед ним и длинному краю белой мантии, которую носит миссис Ким, скрывающей ее ноги от глаз. Он наклоняется вперед, чтобы почтительно коснуться руками и лбом пола перед ее ногами. — Она знает, кто я… — удивляется он. — …Для… для меня большая честь быть в вашем присутствии, мэм, — удаётся ему прошептать, выпрямляясь, и рука молодой женщины возвращается к его макушке, чтобы поправить его волосы почти таким же образом его мать потянулась к нему раньше. — Твое для нас большая честь, — эхом повторяет она ему, и ее пальцы скользят вниз по его лицу, скручиваясь под подбородком, мягко наклоняя его голову вверх, чтобы снова встретиться с ней лицом. — Ты оказал нам огромную услугу, Чон Джэхен. И вдруг, глядя на ангельское лицо госпожи Ким, с ее маленькими глазками, свернувшимися в уголках, как призрак улыбки, его тревоги тают, как расплавленное стекло. Нечего бояться в присутствии такого… святого. Ее глаза, кажется, смотрят прямо сквозь него, разрезают его на мельчайшие части и находят их достойными. — С-спасибо, мэм… — Но твоя работа только началась, ты понимаешь, — продолжает она так, как будто он никогда и не говорил. Джэхен тяжело сглатывает. — Ты готов начать? — Я… — заикается он, сердце подпрыгивает у него в горле. Это то, к чему его готовила мать, и вся их тяжелая работа наконец-то принесла свои плоды. Он расправляет плечи и откидывается на пятки в совершенном подчинении. — Я готов, — отвечает он, повторяя свои предыдущие слова с убежденностью, которой им раньше не хватало. Он почти чувствует гордость своей матери, исходящую от того места, где она стоит позади него и с едва сдерживаемым интересом наблюдает за их разговором. — Отлично, — хвалит миссис Ким и протягивает ему руку, чтобы помочь ему встать на ноги. Когда он поднимается на трясущихся ногах, чтобы снова предстать перед ней, его рост значительно возвышается над ней, но он никогда не чувствовал себя меньше. Но вместо того, чтобы чувствовать себя униженным, он чувствует себя… смиренным. — Пойдем со мной. Женщина легкой хваткой ведет его дальше в комнату; он следует за ней с настолько укоренившимся в нем послушанием, что его можно было бы потянуть за единственный волос, не сломав его. Толпа расступается, как Красное море, освобождая путь прямо к водоему. Незнакомцы смотрят на него с теплотой и радостью в глазах, они рады за него, заключает он после паузы, и с немалой долей удивления. Воздух слегка пахнет солью, когда он приближается к кромке воды, и Джэхен больше не может бороться с дрожью, охватывающей его конечности. Это тревожное знакомство с бассейном, машиной и обстоятельствами трудно поколебать, но его стремление угодить, учиться перевешивает все это. Это… так должно было быть. Слова матери эхом звучат в его ушах — как ты думаешь, откуда они это взяли? Орден создал этот инструмент, конечно, они создали — откуда еще могло взяться что-то столь мощное, такое чудесное? И эта комната, эта ужасная комната, запертая глубоко в глубине Сада, охраняемая теми, кто скрывает свои лица и движется в тени, — она, должно быть, является результатом зла, воровства, нечестивого ублюдка, как и все остальное. Руки вытягиваются из-за края его поля зрения, чтобы поддержать его, когда он снимает тапочки, но останавливают его движения, когда он инстинктивно тянется к краю своей туники. — Нет, господин Чон, — поправляет его нежный голос, — пожалуйста, оставайтесь одетыми. Джэхен краснеет, немного смущаясь своей ошибки, но в его глазах никогда не появляется упрека или осуждения за его глупость. Его осторожно перекидывают через край бассейна, вода тут же впитывается в ткань его штанов и стекает к коленям. Он сразу же попадает в центр бассейна, мышечная память берет верх. Один из служителей — симпатичный молодой человек, как он не может не заметить, с кошачьими глазами и очень острым подбородком — жестом привлекает его внимание и осторожно протягивает ему что-то. Джэхен смотрит вниз и глубоко вздыхает, когда его сердце снова начинает грохотать, осторожно принимая тщательно сплетенную шапку из проводов, предложенную ему, с благоговением, которого он никогда раньше не испытывал. Терновый венец, думает он, когда устройство надевается на его волосы и надежно закрепляется на месте. — Ты можешь окунуться в святую воду, — зовет его голос миссис Ким с кромки воды, и Джэхен погружается в жидкость, как будто внезапно потеряв кости. Он легко держится на поверхности, когда лежит на спине, вытягивая конечности в обе стороны, поскольку вода легко удерживает его. Вдалеке его уши улавливают тихий звук, которого раньше не было, тихий стук, который, кажется, приближается с каждой секундой. — Вы прошли через ужасные испытания, мистер Чон, — продолжает миссис Ким, слегка повышая голос, чтобы убедиться, что он слышит ее сквозь плеск небольших волн о его уши. — Вас предали и насиловали. Вашим разумом играли нечистые руки ради злых целей низших людей. Он кивает, ее слова кажутся до боли правдивыми. Он оглядывается на фигуры, нависающие над ним, представляя, как их лица заменяются его собственными — кричащими, плачущими, бьющимися в их хватке; преследуемые их темным присутствием, раздираемые по швам их бесконечными вторжениями. Напоминание о брате колет, как соль в открытой ране. Но когда он моргает, остается только свет, а тени возвращаются в его память, где им и место. Он снова целый, таким его сделал Орден. Он… на праведном пути, говорит он себе. Их улыбки окружают его со всех сторон, и он улыбается в ответ. — Закройте глаза, — мягко наставляют его, —… и отдайте свой разум и тело Богу. Позвольте нам показать вам, что означает истинное Всеведение. Джэхен чувствует, как на его ресницах капает слезинка, и позволяет векам закрыться, позволяя своему телу упасть в их умелые руки. Тьма приветствует его, как старого друга. Ощущение своего тела в пространстве мгновенно покидает его, поскольку он находится в невесомости над водой. Нет ничего, к чему можно было бы прикоснуться, что можно было бы почувствовать, нет ориентиров, на которые можно было бы опереться — осталось только его доверие, и он полностью отдал его в более могущественные руки. Этот далекий шум все еще слышит его слух, но его заглушает шум и гул машин вокруг него, гудящих, оживающих. Миссис Ким не подает ни одной команды, которую он привык слышать, но он все равно чувствует знакомое покалывание в голове… За его веками, мир начинает светиться. Достаточно яркий, чтобы он мог почти видеть они в его плоти чувствую их я горящий его мнение внутри

Он плывет

Этот яркий... камера поверхность намного выше остался с... его тело его заботы его страхи Его плоть привязанная к поверхности, но его разум — его душа — раздета один но для тот присутствие из Бог — Джэхен. Голос происходит ПОВСЮДУ и где сейчас однажды. он является нигде. он ничего. — Он готов. да. да. он готов. — Покажи мне, Джэхен. тьма командует. он охотно открывает себя, в этой темноте, он не против это... он зажигает, голова... ему не требуется держаться над водой здесь, он является что-либо, он предлагает что-либо — Покажи мне, что Ты видел... что ты наделал. где делать ? я начинаю — Конец. конец. конец. да. конец Святой слова падать из его рта с легкостью ​ упражняться, что имеет данный путь к мастерству: мышечная память восполняет там, где его подводит уверенность. Он изо всех сил сжимает книгу в руке, его глаза мечутся между мерцающими словами перед его носом и мертвыми, немигающими глазами, которые смотрят на него с расстояния всего в несколько метров. Чернота, встречающая его за радужками, не могла возникнуть из чего-то иного, кроме зла, чистого зла. Он видит демона, который сейчас обитает там, видит, как он скручивает свой змеевидный хвост и ждет идеального момента для удара… — Святая Мария, Богородица… — [ОТСЛЕЖИВАНИЕ. . .] [ОТСЛЕЖИВАНИЕ. . .] [ОТСЛЕЖИВАНИЕ. . .] ДВЕРЬ В ПЕРЕЛУ [КАМЕРА 12] 00:07:49:03 09.01.18 СТАТУС: АКТИВНЫЙ Земля сухая под ее ногами, когда она мчится по небольшому переулку — поздний летний дождь наконец-то дал отсрочку после стольких дней ливня — и ее туфли скрипят громче, чем ей хотелось бы, когда они сталкиваются с гравием и бетоном внизу. Опустив глаза, низко натянув на голову капюшон куртки, чтобы скрыть лицо, она чувствует себя возмутительно заметной и незащищенной при дневном свете, теперь привыкшая двигаться только ночью и только по указанию. Сумка на ее плечах утяжелена тяжестью туалетных принадлежностей, единственной смены одежды, ее маленького дневника, ее альбома для вырезок. Ей дали четкие инструкции брать с собой только самое необходимое, но некоторые вещи необходимы по менее осязаемым причинам, чем другие. Ее мысли, как всегда, сосредоточены на сыне, на ее семье, и она чувствует их отсутствие острее, чем когда-либо. Она никогда так долго не разговаривала с Чонхено, не видела Чонгука, а теперь она оставила и Чонмина. Единственные шаги, которые эхом раздаются вокруг нее, — это ее собственные шаги. Когда она приближается к концу переулка, ее путь заканчивается на небольшой парковке в тени нескольких больших деревьев — именно так, как было обещано — и ее торопливые шаги замедляются, когда она нервно оглядывается по сторонам. Ничто и никто не взывает к ней и не привлекает ее внимание, да и не должно этого делать, но из-за отсутствия четкого направления она неловко останавливается посреди дороги — и заставляет ее и без того колотящееся сердцебиение стремительно ускоряться. Ее руки тянутся к карманам, нащупывая форму устройства, которое она спрятала — единственного устройства, которое она взяла с собой, и оно даже не ее собственное — и когда она вытаскивает маленький телефон из ткани, она переворачивает его, руки так трясутся, что она боится разбить его. Но нет, устройство оживает, издавая небольшой писк, а сообщение, на которое она рассчитывала, все еще находится в папке "Входящие" — единственный текст, отправленный или полученный этим телефоном. Последняя часть ее инструкций содержит простое число без дополнительной информации: 19 허 0736 Она знает номерной знак, но максимум, что она может определить по цифрам, это то, что это должна быть арендованная машина — любой марки, модели, любого цвета. Невозможно сузить расстояние с такого расстояния, понимает она, оглядывая дюжину или около того машин, уже стоящих на стоянке. Посылая тихую молитву, она осмеливается выйти из тени в пятнистый солнечный свет, льющийся каскадом по изношенному непогодой тротуару перед ней, чувствуя себя более незащищенной, чем, возможно, когда-либо в своей жизни. Затылок покалывает, как будто за каждым ее движением следят, контролируют… и не правда ли? Даже в этот самый момент — в таком пустынном переулке, на дальней окраине района, где никто не ожидал бы ее найти — она знает, что за ней наблюдают. Телефон в ее руке — единственный ресурс, который у нее есть, который не отслеживается — или, по крайней мере, она на это надеется, ей приходится доверять своим союзникам, которые до сих пор помогали им пережить этот кошмар. И именно со слепой верой и знанием того, что Бог не собьет ее с пути, она начинает осторожно передвигаться по парковке настолько небрежно, насколько это возможно, не желая привлекать к себе больше внимания, чем, она уверена, уже сосредоточено на ней, ее глаза бегают из стороны в сторону, сканируя номерные знаки каждой машины, мимо которой она проходит. Быстрый взгляд в окна каждого убеждает ее, что стоянка пуста, так что, по крайней мере, нет любопытных глаз, наблюдающих за ее продвижением — но чем дальше она идет, по проходу за проходом, тем очевиднее отсутствие хоть одного водителя оставляет у нее чувство… беспокойства. Это… то место, где ей было поручено встретиться… не так ли? Внезапно она теряет уверенность, снова достает раскладушку и… нет, это определенно адрес, определенно та парковка. Оно точно соответствует указаниям, которые ей дали, и что? Стоп... Подойдя к дальнему углу стоянки, в направлении, противоположном тому, откуда она пришла, она замечает темный силуэт фигуры через тонированное пассажирское окно темной машины, припаркованной под одним из деревьев. Седан, неброский, но достаточно вместительный; сдержанный, темно-синего оттенка. Он вписывается в окружающую среду, ничем не выделяясь среди своих собратьев. Невозможно разглядеть черты лица человека за окном — факт, который вызывает у нее такое же беспокойство, как и появление машины, заставил ее почувствовать облегчение. Для нее не ускользнуло, что последний раз в ее жизни появилась машина с темными тонированными стеклами, это положило начало цепочке событий, от которых ее семья, возможно, уже никогда не оправится — и вот она, все ближе и ближе подходит к другой, темп увеличивается с каждым шагом, настолько уверенная, что наконец-то нашла свою цель… Слегка отступив в сторону, она видит номерной знак автомобиля, и — да! 19 허 0736, именно те цифры, которые она искала. Это должно быть оно, это должно быть оно… Это абсолютный прыжок веры — слепо и без колебаний тянуться к ручке. Вера, вера — это все, что у нее есть. Она прыгает. Она тянет ручку, широко распахивает дверь, с такой же силой бросается в машину, покачиваясь на своем новом сиденье, и с щелчком закрывает за собой дверь. Весь разговор занял, возможно, несколько секунд, но ее сердце колотилось с яростью, свойственной спринту на дюжину километров позади нее. Ее голова дергается влево, сердце застревает в горле… — и ее глаза находят знакомое лицо. Ее дыхание покидает легкие с порывом, который ощущается как удар в живот. — Миссис Чон. Хорошо. Это он. Их следователя Дэун сразу узнает — и почти со слезами на глазах. Облегчение мгновенно расслабляет каждый мускул ее тела, и она беспомощно падает на пассажирское сиденье, прижимая одну руку к груди, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. — …Здравствуй… — выговаривает она раздраженно, после нескольких глубоких глотков пытается это сделать настолько вежливо, насколько это возможно, слишком осознавая их близкое расположение. — …Господин… Сон. Молодой человек вежливо сидит, положив руки на руль, только голова повернута к ней. Сегодня на его носу сидела пара элегантных очков, которые хорошо сочетались с его красивым лицом, но также добавляли лишнюю миллисекунду нерешительности, когда Дэун не сразу узнал его в них. Это такое облегчение — видеть кого-то, кого она знает, освободиться от этих богом забытых гостиничных номеров, что-то делать — она мгновенно чувствует, как в уголках ее глаз жгут слезы. — Я рад, что вы смогли меня найти, — говорит следователь и снова переключает свое внимание на переднее окно, поворачивает ключ и приводит машину в движение. — Пристегнитесь, нам пора двигаться. — Вы все еще… не сказали, куда мы идем, — замечает она, тянясь к пряжке. Его инструкции по телефону были краткими и малоописательными, их хватило только на то, чтобы направить ее к этому месту, где следователь заверил ее, что будет ждать. Он выезжает с парковочного места прежде, чем ей удается как следует застегнуть пряжку на ее талии, и она дико раскачивается от этого движения. — Я объясню по дороге, — говорит он, когда машина выезжает из небольшого входа на парковку и вливается в редкий поток машин, проезжающих по соседней улице. Дэун никогда не была в этой части города, не помнит, чтобы по какой-либо причине путешествовала так далеко на запад, и незнакомость их окружения — и ее компании, и их пункта назначения, очевидно — заставляет ее тревогу обрушиваться на нее, как ужасное, как ледяная волна. Ее руки дрожат, когда она сжимает ремень безопасности, а телефон тайком прячет обратно в карман. — Ваша скрытность никоим образом не успокаивает мои опасения, — удается ей возразить, переводя взгляд с дороги впереди, рук, сжимающих руль рядом с ней, и дверной ручки с другой стороны… Фырканье и тихое жужжание, доносящиеся из-за ее левого плеча, вздрагивают, ее голова тут же кружится от звука, когда до нее доходит, что они не одни в машине. Другая фигура сгорбилась на меньшем заднем сиденье седана — не в попытке спрятаться, заключает она, на мгновение нервно бегая глазами, а по необходимости. Мужчина, который присоединился к ним, широк, особенно в плечах, и слишком высок, чтобы удобно сидеть за водительским сиденьем, о чем свидетельствуют колени, которые он комично поджал к груди. Маленький ноутбук ненадежно пристроился на верхней части его колен, и он крепко держит его одной большой рукой, а другой машет в ее сторону малейшим движением. Мило. И когда их взгляды встречаются, ее тут же и без колебаний встречает вспышка улыбки, мгновенно обезоруживающая ее; ямочки появились одновременно с морщинками его маленьких глаз и полоской красивых зубов. — …Привет, — говорит странный мужчина, слегка приподнимает уголок рта, затем возвращается к экрану своего ноутбука и начинает печатать что-то, чего она не видит. Дэун поворачивает голову к следователю, на его лице, вероятно, присутствует смесь замешательства и предательства, и он поднимает руку, как бы успокаивая ее. — И это тоже не так, — огрызается она, ссылаясь на свое предыдущее заявление. — Кто он… кто ты?! — спрашивает она, переводя взгляд с водителя на пассажира и теперь ее можно увидеть в зеркале заднего вида, если достаточно наклонить голову. — Игнорируй его... — Крис Бэнг, — легко отвечает новичок, и его, кажется, слегка забавляет вся эта ситуация, хотя он явно пытается это скрыть. Дэун не может себе представить, что такого чертовски смешного, но прежде чем она успевает обидеться на секунду, он продолжает: — Или, ах, Чен, если хотите. Люди здесь обычно любят использовать мое корейское имя. Она снова поворачивает голову к нему, нахмуривает брови, когда его слова сочетаются с легким акцентом, и понимает, что он, должно быть, иностранец. — И… И что — вы здесь делаете, мистер Бэнг? — она кусает зубы, ее тревога перевешивает всю оставшуюся в ней вежливость и сдержанность: — Кто — нибудь … п-пожалуйста, скажите мне, что, черт возьми, происходит?! Лицо новичка искажается, нахмурившись, что подчеркивает пухлые губы, отчего этот Крис выглядит даже моложе, чем, по ее мнению, он должен быть. Хотя она совсем не знает этого молодого человека, несчастное выражение лица ему не кажется родным. — Ты действительно оставил ее в полном неведении, да? — указывает он на следователя, и г-н Сон вздыхает рядом с ней. — Это… не входило в мои намерения, — говорит он, — и я прошу прощения за то, что не сообщил вам, что Чен присоединится к нам, но уверяю вас, у меня были веские причины… Пока они говорили, их машина проехала несколько кварталов, и — когда ей удается на мгновение сфокусироваться на лобовом стекле — она понимает, что они направляются к шоссе. Борьба или бегство тут же берет верх, и ее руки хватаются за дверную ручку и пряжку ремня безопасности, когда она прерывает: — Тогда объясни! Объясни прямо сейчас, или… или я выпрыгну прямо за дверь! — Миссис Чон… — Вау, вау, вау!.. — Иностранец на заднем сиденье обеспокоенно наклоняется вперед. — Нет, я заслуживаю объяснений, прямо сейчас! — спорит она, и с каждой секундой голос становится все пронзительнее. Слезы снова навернулись на ее глаза, огонь стал нежеланным, но слишком знакомым спутником. Но Дэун знает одно: ее не ждет та же участь, что и ее сына, после всего этого. — Ты… ты, пожалуйста, просто… Машина начинает отклоняться на обочину. — Если ты д-действительно собираешься сказать мне, чтобы я успокоилась… — ...Миссис Чон, у вас сейчас есть все основания для паники, и я не собираюсь отговаривать вас от этих чувств. Я не пытаюсь причинить вам вред — я был на вашей стороне и буду на вашей стороне, пока ваш сын не будет найден. Хотя сердцебиение все еще гремит в ее ушах, слова следователя и спокойный тон заставляют мышцы Дэун слегка расслабиться. Она поворачивает голову и теперь пристально смотрит на лицо водителя, игнорируя тяжелый взгляд, который она чувствует на своем лице с заднего сиденья, пытаясь набраться терпения и слушать. — Чен — доверенный член моей команды, и я попросил его присоединиться к нам сегодня за ценную помощь, которую он может оказать. И я боюсь, что не могу сказать вам, куда мы направляемся, потому что я его еще не знаю, и я объясню, обещаю, если вы дадите мне минутку. Пока он говорит, их машина начинает замедлять ход, выезжая из потока машин на обочину. — Вы, конечно, можете уйти, если хотите. Двери не заперты. — Господин Сон наконец останавливает машину у ближайшего тротуара и показательно нажимает кнопку на своей двери, чтобы показать ей, что ее собственная дверь откроется, если она попытается. — Я только прошу, — мягко говорит он, снова обращая к ней взгляд теперь, когда машина больше не движется, — чтобы вы подождали, пока мы остановимся, прежде чем пытаться бежать. Я бы не хотел, чтобы вы пострадали. Сейчас она чувствует себя немного глупо, со вздохом отпуская руки от ремня безопасности и двери. Она потирает грудь, где все еще бьется ее сердце, пытаясь как можно лучше контролировать свое дыхание. Они просто пытаются ей помочь, она это знает, но как она может принять мудрое суждение в данных обстоятельствах? Все кажется подозрительным, каким бы невинным оно ни было на самом деле. — Нет-нет, — выговаривает она, — я… извините, я просто… немного растерялась. — Мы не можем задерживаться надолго, на нас все еще могут смотреть, — объясняет г-н Сон, — но если вы предпочитаете услышать то, чем мы хотим поделиться, прежде чем мы продолжим, я… постараюсь быть кратким. — У вас есть… новости? — она задыхается, но нахмуренное выражение лица следователя заставляет ее быть уверенной в его ответе еще до того, как он открывает рот. — Нет… это не совсем те новости, которых вы ожидали, я уверен… — Когда вы попросили меня покинуть наш гостиничный номер одной и встретиться с вами днем ​​после нескольких недель переездов только по ночам, уверяю вас, мистер Сон, я понятия не имею, чего ожидать. Я не смела надеяться, что вы отвезете меня к моему сыну, что вы действительно его... нашли… — К сожалению, нет, пока еще нет, но ваше присутствие здесь сегодня невероятно важно для наших поисков. Я верю, что вы сможете… указать нам правильное направление. В конце его заявления звучит странный тон, в нем висит двойной смысл, который она не может полностью уловить. Дэун обдумывает его слова, снова глядя в окно на своей стороне — считает, что это может быть ее последняя возможность покинуть машину и найти дорогу обратно самостоятельно, прежде чем они уедут слишком далеко. Она закусывает губу, проводит те небольшие расчеты в уме, которые может себе позволить, и взвешивает свои варианты, а затем приходит к выводу, что это также может быть ее единственный шанс переехать хотя бы немного ближе к тому месту, где может быть ее сын. Шанс, от которого она не сможет отказаться из-за нервов, какими бы разумными они ни были. — … тогда давайте продолжим, — соглашается она, кивнув, не желая задерживаться ни на мгновение, — и расскажете мне все об этом по пути. — Спасибо, — отвечает г-н Сон и быстро возвращает машину в движение, прежде чем вернуть их в поток транспорта, приближающийся к следующему светофору. — Чен, не мог бы ты… — Да, да, я взял это отсюда, — нетерпеливо перебивает молодой человек на заднем сиденье, и Дэун вытягивает шею, чтобы снова посмотреть прямо на Чена. Он как можно лучше переставляет конечности, чтобы удобнее дотянуться до клавиатуры, и одаривает Дэун ободряющей улыбкой. — Мне просто нужно… несколько, хм, фрагментов информации, которые я хочу уточнить у вас, если можно? — Хорошо… — медленно соглашается она, не зная, к чему это может привести. — Вы сообщили… вы родились 21 февраля 1965 года в медицинском центре Донг-Ый? — он читает с экрана перед собой. — Да, — говорит она с уверенностью. — И, э-э… вас усыновили Пак Донгёль и Пак Ынэ в… двухмесячном возрасте? — продолжает молодой человек, слегка нахмурив брови. — Да…? — Теперь уже менее уверенная, она оглядывается на мистера Сона. — У вас уже есть моя информация, не так ли? Почему... почему вам нужно все это подтвердить? Какое это имеет отношение к моему сыну? Господин Сон ничего не говорит. Чен колеблется, прежде чем снова посмотреть на Дэун, и теперь в выражении его лица есть что-то почти застенчивое. — …что вы знаете об… ах, обстоятельствах вашего усыновления? Вопрос заставляет ее задуматься. — Я… я, ну, я не… много знаю о том, что произошло, честно говоря. Именно то, что мне сказали, а это… совсем немного. — А сколько из своих ранних лет вы… помните? Дэун хмурится, поворачиваясь всем телом на своем сиденье, чтобы как следует посмотреть на молодого человека. — Что это за вопрос?! Чен нервно смеется и криво улыбается. — Я знаю, это должно звучать очень странно, извините… просто… ладно, как насчет этого: какое самое раннее воспоминание у вас есть? Дэун смотрит в сторону водительского сиденья, но глаза г-на Сона сосредоточены на дороге впереди и, похоже, не обращают на них никакого внимания. Когда она снова смотрит на Чена, его большие руки выжидательно сидят над клавиатурой, и она хмурится, но на мгновение закрывает глаза и пытается вспомнить прошлое, насколько это возможно… — Я... Она представляет себя ребенком, представляет, как бегает и играет с друзьями, перелезает через мебель и попадает в неприятности, — но все образы имеют смутные очертания картин, созданных по ее подсказке. Воображение и ничего более. — Да…? — Я не… я не знаю… Чем сложнее она обдумывает этот вопрос, тем яснее становится, что она накладывает образы сына на свое воображаемое детство, приключения юности Чонгука занимают в ее памяти место ее собственных. — Я не помню… почти ничего, — признается она с легкой дрожью в голосе. Она трясет головой, чтобы прогнать тревожные мысли, и снова переводит взгляд на Чена, который смотрит на нее слегка… грустно, его губы изгибаются в еще одной неестественной хмурой форме. — Эти ранние годы немного размыты, но… никто не помнит свое детство так ярко, верно? Чен переглядывается с мистером Соном в зеркало заднего вида, от чего у Дэун сводит желудок. — …ч-что? — Ну… я даже не знаю, как это сказать… — …больше никаких секретов! Пожалуйста! П-пожалуйста! — И снова слезы, которые она яростно вытирает, чтобы сохранить ясность зрения, не желая отвести взгляд ни на секунду и что-то упустить. Чен глубоко вздыхает и выглядит так, словно готовится к чему-то, поэтому она тоже готовится. — Ваши записи… ах, ну… они все… — Чен колеблется, явно чувствуя себя некомфортно, затем выплевывает: — …фейк. — …- что? — Э… фальшивка? Подделки? Я не знаю, как еще объяснить… — Нет, что вы имеете в виду, говоря, что мои документы фальшивые?! Я… я ничего не подделала! — Я не говорю, что вы имеете к этому какое-то отношение, миссис Чон, я клянусь! — он спешит успокоить ее, откладывая ноутбук в сторону и наклоняясь поближе. — Просто… ну, нет более простого способа сказать это, ах… Я проверил все правительственные базы данных, медицинские записи, сам связался с больницей и… Она ждет, затаив дыхание, кровь так громко бьет по ее ушам, что она едва слышит остаток его слов… — …и я не знаю, кто за этим стоит, но… ваши записи — подделка. Очень тщательно продуманная и хорошо сделанная подделка, но… ну… нет никаких свидетельств вашего рождения в медицинском центре Донг-Ый в 65-м… или в каком-либо другом году, или в какой-либо другой больнице, если уж на то пошло. Дэун оборачивается на своем месте, не в силах больше смотреть на молодого человека. — Это… это шутка, — шепчет она. В ушах у нее звенит. Она не может ясно видеть дорогу перед собой, но, пока они говорили, машина проехала удивительное расстояние, и теперь перед ними простирается шоссе, уводящее их от города к реке Накдонг и холмистая местность за ее пределами. — Боюсь, это не… — наконец говорит г-н Сон, и его тон становится очень серьезным. — Чен специализируется на такого рода исследованиях, поэтому он так ценен для моей команды… — Должно быть, мне это снится… — бормочет она про себя, ее расфокусированные глаза больше не видят дорогу впереди. — …и я полностью доверяю его результатам. Миссис Чон, нам нужно, чтобы вы поняли… — …Я-…я не понимаю… — инстинктивно повторяет она, начиная чувствовать легкую слабость. Внезапно появляется рука и нежно сжимает ее собственную там, где она безвольно лежала на ноге. Этот контакт настолько ее пугает, что она вскрикивает, но следователь не отпускает ее, а снова сжимает ее руку, чтобы успокоить. Когда она оглядывается, мистер Сон управляет машиной только одной рукой и смотрит на нее с чем-то вроде жалости в глазах, с большим выражением, чем она видела у него с момента встречи с этим мужчиной. Когда она моргает, и сцена перед ней снова становится размытой, на этот раз поток свежих слез блокирует ее зрение. Следователю приходится снова отвернуться, чтобы не отрывать глаз от дороги, но она едва может говорить. На этот раз она ничего не делает, чтобы бороться со слезами — ничего не может сделать, кроме как сидеть, оцепенев, и позволить шоку захлестнуть ее. — Этого… не может быть, это не… это неправда, они л-лгут! — …Я даже не могу себе представить, как тяжело это слышать, — говорит он настолько мягким тоном, насколько это возможно, — и я знаю, что все это не имеет смысла, но я обещаю вам… — Он снова подает ей руку, сжимая, чтобы подчеркнуть его слова. — …Я обещаю вам, что мы найдем ответы. Мы выясним, что случилось с вами и вашим сыном. — М-мой… Мой сын… — бормочет она. — Но нам нужно сказать вам кое-что еще, поэтому я… я знаю, что это тяжело, но нам нужно, чтобы вы сосредоточились. — Другая рука появляется на ее плече с заднего сиденья, предлагая ей нежное утешение, и на этот раз она не вздрагивает. — Вы можете сделать это для нас, Дэун? Мужчина впервые использует ее имя, и знакомство с ним приносит ей некоторое облегчение, как будто ее действительно видят впервые за очень долгое время. Она не знает этих мужчин, по сути, но… есть кто-то на ее стороне, и это единственное утешение, которое она может найти в эту минуту. Переход от такого недоверия и паники к утешению и поддержке со стороны этих двух практически незнакомых людей достаточен, чтобы нанести ей удар, но… — сосредоточься, он попросил ее сосредоточиться. Она трясет головой, пытаясь рассеять туман, закрывает глаза от слез и умудряется в ответ сжать его руку. После нескольких долгих мгновений мистер Сон, похоже, воспринял это как достаточное подтверждение, чтобы продолжить, и, пока она смотрит в темноту за веками, он начинает сочинять очень интересную историю. — Несколько лет назад… — начинает он, — со мной связался представитель г-на Ким Сокджина... Она делает глубокий и резкий вдох, потрясенная, узнав, что он контактировал с тем самым человеком, который, как она теперь знает, виноват в ее нынешнем затруднительном положении. — …который искал давно потерянных членов своей семьи. Я ничего не знал ни об этом человеке, ни о том, откуда он взялся, и, похоже, это было похоже на любое другое дело, за которое я мог бы взяться. Он рассказал историю, похожую на вашу: полиция его подвела, ему больше некуда было обратиться, и он был готов использовать нелегальные средства, чтобы найти то, что искал. Мне сейчас стыдно в этом признаваться, но… Мне нужны были деньги, и я взялся за дело, особо не вникая в его биографию. Это была ошибка, которую я больше никогда не совершал. Теперь к ней возвращается то, как он копался в их собственном прошлом, гнев, который это вызвало у ее мужа, но… ну, теперь это имеет смысл. Она робко кивает ему, чтобы он продолжил. — Мои поиски заняли много времени, и я быстро понял, что ищу человека, который не хочет, чтобы его нашли. Тем не менее, я был полон решимости, я использовал все свои ресурсы… и в конце концов я обнаружил… ее. — …ее? — Ей приходится открыть глаза, чтобы посмотреть на него, ей слишком любопытно, чтобы продолжать прятаться. Она вытирает слезы тыльной стороной рукава, но замирает при следующих словах, слетающих с его рта. — …Чон Ына, его мать. — О-о… — Верно, теперь она вспоминает — Ына, та странная женщина в церкви, она упомянула мистера Сона, упомянула, что они знали друг друга довольно давно — — Как… вы ее нашши? Если… если она не хочет, чтобы ее нашли? — спрашивает она, помня также, что им сообщила полиция, когда она и ее муж начали задавать вопросы. Пропажа человека по собственному желанию не является противозаконной. — Это было непросто… потребовались месяцы исследований, интервью, отслеживания каждой версии, которую он предлагал, и даже большего, что я нашел сам. Ему не на что было опереться, кроме рассказанных его отцом историй о ее исчезновении и общего места, откуда ее могли забрать, и он был непреклонен в том, что — будь она жива — она ​​определенно не ушла бы по собственной воли. Но местные жители, когда я, наконец, смог убедить кого-либо поговорить со мной, рассказали совсем другую историю… и мои поиски привели меня в медицинское учреждение, и в конечном итоге к тому, кто был готов подтвердить ее дальнейшее существование, получить сообщение ее… Это скручивание в ее нутре возвращается, неприятно знакомая хватка осознания вырывается на поверхность. — Но когда я, наконец, убедил г-жу Чон встретиться со мной, выслушать меня… Я обнаружил, что попал в мир, который никогда не мог себе представить. Ее история была почти невероятной, но… ну, вы уже сами ее слышали. И один раз, возможно, это фантастика, второй раз — странное совпадение, но… Он снова смотрит в зеркало заднего вида, они с Ченом обмениваются тяжелыми взглядами. — Я отвлекся. — Он делает глубокий вдох через нос. — Вы знаете, что я решил помочь г-же Чон вместо того, чтобы предоставлять ее информацию г-ну Киму… после того, как выслушал ее историю, я… я просто не мог дать ему то, о чем он просил. — …п-почему вы мне это говорите? — Потому что… миссис Чон, я как можно дольше занимал мистера Кима ложными зацепками и возможными вариантами действий, но ни разу не видел его лично. Он держал меня на гонораре, что позволяло мне общаться с ним, узнавать все, что я могу, — но всегда в письменной форме, неотслеживаемыми способами, которые ведут в тупик. Всегда на расстоянии. Смысл его слов тяжело повис в воздухе между ними. Она едва замечает звук включения указателя поворота и то, как их машина начинает мчаться по открытому шоссе. — Вы рассказали мне историю, когда я впервые встретил вас, — продолжает он, — вы сказали мне, что наткнуличь на какие-то руины… Это не совсем вопрос, но она все равно чувствует необходимость ответить. Дэун откашливается и кивает, у него сводит желудок. Напоминание об этом — об этом месте, ее тошнит — — Я… мы — занимаемся расследованием деятельности мистера Кима и его… сообщества, его "школы" уже довольно давно. Я не мог быть уверен, что ваше дело связано — или что вам и вашему мужу можно доверять — пока мы не закончим полное расследование вашей истории, а не только истории вашего сына… — Я помогаю в исследованиях, — тихо говорит Чен с заднего сиденья. — Это я просмотрел все, что смог найти о вас, вашем муже, вашем прошлом — любое, типа… возможное альтернативное объяснение, обида — это, важно учитывать каждый сценарий, даже маловероятный. — Мои поиски привели меня к встрече с Ченом и, в конечном итоге, с остальной частью моей нынешней команды, и мы так долго выслеживали их территорию, что я волновался, что мы никогда ее не найдем… но ваш отчет о том, что вы нашли — сразу же, когда Я услышал первые слова, которые узнал, я знал, что вы действительно это видели, вы каким-то образом были там… — В-вы... вы… знаете о… — заикается она, теперь все ее тело трясется, — вы все время знали…?! — Предательство тяжело ударило ей в бок, как нож. Она чувствует себя застывшей на своем сиденье, но выпрыгнуть из пассажирской двери с каждой секундой кажется все более привлекательным… — …я не собирался вас обманывать; ваше признание поразило меня так же, как это, должно быть, поразило вас, я никогда не ожидал — когда Енджун рассказал мне о вашем деле, я знал, что мне нужно с вами встретиться, но я должен был быть уверен, что вас послали сюда не те самые люди, которых мы потратили так много времени, пытаясь найти. Он сжимает ее руку крепче, чем когда-либо, одновременно утешая и требуя ее внимания. — Миссис Чон… Дэун, пожалуйста, пожалуйста, послушай, — умоляет он. — Было так много сообщений, но… никто так и не смог определить их местонахождение. Их как будто стерли с лица земли. Но ты … ты стала ближе, чем кто-либо другой. — И… правда, вы сказали, что однажды разговаривали с ними по телефону? Ее шея начинает болеть от постоянного встряхивания головы взад и вперед, чтобы по очереди смотреть на каждого мужчину. — Я… н-ну да, но… очень кратко, и… и номер был отключен в следующий раз, когда я попробовала… — Вы не понимаете… мы все это время пытались найти более прямой способ связаться с ними и ни разу с ними не разговаривали — я не мог поверить в то, что слышал, когда вы сказали мне это… — Как вы вообще нашли номер, который можно использовать?! — Это… у них… у них есть веб-сайт… — Нет, миссис Чон… они не… — мягко поправляет ее мистер Сон, но нет ничего нежного в том, как его слова прорезают ее понимание ситуации. Такое ощущение, что ее контроль над реальностью ослабевает по одной детали за раз. — По крайней мере, не тот, который проиндексирован публично, а они продолжают перехватывать домены и явно используют прокси-серверы, поэтому мы не можем отследить их IP — чего я не могу понять, так это того, как вы смогли получить доступ… — Минхо… — шипит сквозь зубы молодой человек. Следователь со вздохом оборвал себя, на мгновение отпустил ее руку и в отчаянии потер ладонью лицо. — Я забегаю вперед. Здесь важно то, что у вас есть какая-то связь с этими людьми… Дэун может просто стошнить от такого вывода… — …и документы, ваши, хм, провалы в памяти, — серьезно добавляет Чен через плечо, — они согласуются со многими отчетами, которые мы записали, интервью, которые мы дали… И это поражает ее, но постепенно; заикающееся, путающееся осознание: есть и другие. Они забрали ее сына… и он не единственный. Этот мужчина рядом с ней, он — знает гораздо больше, чем она могла когда-либо ожидать от следователя, похоже, они точно знают, где находится ее сын — — Вы знаете, где он?! — вырывается она, подпрыгивая вперед на своем месте. — Мы знаем — и не знаем, — быстро поправляет ее г-н Сон. — Вы единственный человек, которого я встречал, который нашел какие-либо следы их фактического местонахождения с момента начала нашего расследования. Мы знаем, что он с ними, но… — Это способ подделать ваши записи, эти пробелы в вашей памяти, как я уже говорил, — добавляет Чен, натягивая ремень безопасности, чтобы наклонить голову между сиденьями. — Мы думаем… а, вы… вы, должно быть, приехали из их поместья… я имею в виду, в детстве. — Я?! — Это единственное, что имеет смысл, — бессвязно продолжает он, на мгновение не обращая внимания на ее растущее отчаяние, а также на его стремление выдавить из него пузыри. — Каким-то образом вы туда попали, хотя мы никогда не подходили так близко — у вас, должно быть, есть какие-то подавленные воспоминания о его местонахождении, или… — Дэун, — говорит г-н Сон, дергая ее за руку, пока она снова не фокусируется на нем, его глаза бегают то вперед, то назад, то на нее, то на дорогу впереди. — Вот почему мы пригласили вас сюда сегодня — нам нужна ваша помощь. — … м-моя помощь? — Да… чтобы помочь вам, нам нужно, чтобы вы помогли нам. — Он кивает на дорогу впереди. — Мы движемся в том направлении, которое вы указали в своем первоначальном отчете, но… нам нужно, чтобы вы показали нам путь, и если мои подозрения верны, вы единственный, кто может. И вдруг их объяснения, перекатываясь одно за другим, исчезают, в машине тихо, за исключением потока воздуха вокруг машины и хруста дороги под шинами. Дэун безвольно падает на сиденье, снова глядя в лобовое стекло, но ничего не видя. Она… они думают, что она… Это не имеет никакого смысла — Но когда они позволяют ей сидеть в тишине и переваривать все, что она услышала… что-то тяжелое, как тяжесть, оседает в ее животе, закрепляя неоспоримый факт, от которого она не может уйти. Как бы ей ни хотелось это отрицать, их слова звучат правдоподобно. Истину она не может понять, но вера в любую другую альтернативу оставляет у нее больше вопросов, чем ответов. Эта правда, какой бы ужасной, тревожной, ужасающей она ни была, — эта правда лучше, чем ничего. По крайней мере, она на это надеется, и надежда — это все, что у нее осталось. Вся ее жизнь кажется разорванной по швам, каждая черта ее личности подвергается сомнению, но одну истину невозможно отнять у нее, что бы они ей ни говорили: она мать Чонгука, и она собирается вернуть его. И пока они едут, направляясь все дальше и дальше в предгорья, окружающие залив, горизонт Пусана исчезает за ними, а деревья заполняют окна с обеих сторон, что-то начинает осенить ее — надвигающееся осознание, которое она не может ни вспомнить, ни назвать. Дорога перед ними раздваивается вдалеке, расходясь на два разных съезда, ведущих в противоположных направлениях, и хотя ее глаза рассеяны и уставшие… каким-то образом она точно знает, где они. Она садится немного прямее, и это знакомство покалывает где-то в глубине ее сознания. — …повернуть налево… — говорит она так тихо, что двое мужчин рядом с ней, кажется, сначала ее не слышат. — Поверните налево, — повторяет она с большей уверенностью и чувствует, как обе пары глаз в машине одновременно смотрят на нее. — …вы уверены? — спрашивает г-н Сон через паузу таким же нежным тоном, как и раньше. И Дэун автоматически соглашается, мягкое и запыхавшееся "да" почти бессознательно срывается с ее губ. — …Я знал это, — слышит она шепот Чена через ее плечо. Мистер Сон без колебаний включает сигнал поворота и поворачивает руль в сторону. Шоссе ведет их глубже в лес, деревья становятся выше, толще и вытесняют восходящее солнце над головой. Остальная часть их поездки проходит тихо, за исключением ее периодических междометий, направляющих их всякий раз, когда необходимо сделать выбор на их пути из этого подсознательного колодца знаний из источника, который она не может понять. Это последнее, что она могла себе представить в день рождения сына, но это дает ей малейшее утешение, когда у нее есть цель. И все это время мысли Дэун блуждают, погружаясь в состояние сна по мере того, как проходят мили. Она размышляет об их пункте назначения и обо всем, что она оставила после себя. Она задается вопросом, что их ждет впереди и готова ли она к этому. Но больше всего она ищет — через свой разум, свои воспоминания, любой кусочек того, кем она является, за что она может удержаться, все, чему она может доверять — но в глубине души боится, что в ее отчаянных попытках вернуть ребенка, которого забрали, возможно, она тоже просто потеряла себя во всем этом. [ОТСЛЕЖИВАНИЕ. . .] [ОТСЛЕЖИВАНИЕ. . .] [СИГНАЛ ОТСЛЕЖИВАНИЯ ПОТЕРЯН] [ПОИСК ИЗВЕСТНЫХ ПРЕДМЕТОВ. . .] > > > ДЭУН, ЧОН [СИГНАЛ НЕ НАЙДЕН] ≫> ПЕРЕКАЛИБРОВКА. . . ≫> ПЕРЕКАЛИБРОВКА. . . ≫> ПЕРЕКАЛИБРОВКА. . . — за ним захлопывается дверь, когда его спутник несет в машину первую сумку, руки слишком заняты, чтобы аккуратно ее закрыть. Шум выводит его из оцепенения, глаза снова фокусируются на фотографии в его руках, и он задается вопросом, как долго он рассеянно смотрел на нее, как долго его пальцы скользили по улыбающимся лицам, смотревшим на него из сияющего поверхности стекла. Его предупредили, чтобы он брал с собой немного и не брал с собой никаких личных вещей для ознакомительной поездки, но от этого особенно трудно отказаться. Члены его семьи сияют от снимка, руки беспорядочно закинуты ему на плечи, а он наклоняется посередине, кепка и платье сдвинуты набок, но улыбка рассекает его лицо от уха до уха. Его мать прижала лицо к его голове, слишком взволнованная его достижением, чтобы отпустить его, и даже его отец, который всегда был более стоическим, и ему было немного трудно угодить, сумел изобразить редкую искреннюю улыбку. Его брат возвышается над ним, прижимая рукой выпускную шапку, чтобы его можно было увидеть, но он знает, что это всего лишь уловка ракурса — всю свою жизнь они с Чонхеном были примерно одного роста, и он всегда был занят, он очень гордился тем, что его называют вылитым изображением старшего ребенка его родителей. Многие люди на протяжении многих лет задавались вопросом, были ли они близнецами, и, глядя на эту фотографию, было бы трудно определить, кто из них кто, если бы не очевидные регалии, отделяющие его. Думая о следующих нескольких неделях, вне сети, без контактов со своей семьей… он взволнован, очень взволнован и испытывает облегчение от того, что наконец-то получил работу, путь вперед, но — если он честен, он будет скучать по ним, как по процессу собирания вещей, чтобы отойти от них, уже оставляет боль в боку, как будто одно из его ребер было оторвано и в его отсутствие осталась зияющая дыра. — … чудак? Эй… эй, Чонгук? — он слышит через плечо, но слова воспринимаются так медленно, что он даже не замечает, что с ним разговаривают, пока слова не повторяются, гораздо громче, во второй раз. Чонгук разворачивается так быстро, что у него дергается шея, глаза, наверное, комично широко раскрылись, судя по ласковой ухмылке в форме сердечка, направленной на него, когда он поворачивается обратно к дверному проему. Он даже не услышал возвращения Хосока, настолько поглощенный своими мыслями… — Ты в порядке? — спрашивает его друг, возвращаясь внутрь, позволяя двери на этот раз закрыться за ним гораздо мягче. — Что за задержка? Ты ведь не собираешься заставлять меня делать всю работу? Несправедливо, ты намного сильнее меня! Лицо Чонгука легко расплывается в ухмылке, нос морщится, когда Хосок притворяется утомленным и обнимает его за плечи, драматически подбрасывая руку ко лбу, позволяя Чонгуку нести весь свой вес. Чонгук легко ловит его и удобно прислоняется к другу. — Прости, — он игриво показывает язык своему другу. — Остальное я получу сам, обещаю — не хотелось бы, чтобы ты что-то напрягал, ведь ты такой хрупкий, — поддразнивает он и тычет пальцем в бок Хосока, от чего тот визжит и вздрагивает. Хосок мстит, вонзая всю руку в живот Чонгука, дергая его пальцы до тех пор, пока щекотка не становится слишком сильной, и Чонгуку приходится со смехом отталкивать его. — Ах, — Хосок прижимает руку к груди, как будто он влюблен, — продолжай так улыбаться, и я понесу их всех. — Ой, заткнись, — отвечает он, закатывая глаза, но в словах нет ни малейшего намека на яд. Трудно не улыбаться рядом с Хосоком, так было всегда. — А если серьезно, ты уже закончил мечтать? Нам пора идти! — спрашивает его друг, и Чонгук застенчиво потирает затылок. — Я приду, — успокаивает он, — просто немного… ностальгирую. Потерялся в своих мыслях. — Он машет Хосоку фотографией, чтобы продемонстрировать свою точку зрения, и легко отпускает ее, когда Хосок тянется к ней, чтобы взглянуть. Он снова переключает свое внимание на свой стол, где он должен был упорядочивать свои документы, отбирая все важное, что нужно взять с собой, чтобы подготовиться к первому дню работы. Боже, какая странная мысль, его первый рабочий день, как трудно это сделать. поверить все происходит так быстро — но невозможно знать, что ему может понадобиться. — Эй, Хоби, как ты думаешь, предыдущий учитель оставил планы уроков или…? — Хм…? — Хосок рассеянно отвечает, и когда Чонгук снова поднимает взгляд, он обнаруживает такое же отсутствующее выражение на лице Хосока, внимательно рассматривая фотографию. Чонгук слегка подталкивает его и наблюдает, как на лице Хосока появляется еще одна улыбка. — Что? Нет, нет, не волнуйся об этом, боже, у них в Академии есть всё, что нам нужно — эй, посмотри на это, — прерывает он себя, поднося фотографию обратно к линии глаз Чонгука. — Ты можешь увидеть меня на заднем плане! Да, э-э… вот! И действительно, когда он приближает глаза и рассматривает, куда указывает палец Хосока на толпу других выпускников, видимых на заднем плане за плечами его собственной семьи, он замечает безошибочную улыбку Хосока в форме сердечка и, должно быть, выражение лица его друга. Семья собралась вокруг него, едва заметная среди толпы. — Ой, эй, аккуратно… Я никогда не замечал. — И вообще, что ты делаешь?! — Хосок упрекает его, ущипнув его за щеку, но Чонгук тут же отмахивается: — Пытаешься взять с собой весь твой стол? Мы не собираемся отсутствовать так долго, тебе нужно расслабиться! — Я просто… ха, я нервничаю, я не знаю… Я просто не уверен, на что иду, поэтому все кажется важным, трудно не хотеть принести все с собой… — Послушай, — уверяет его Хосок, бросая фотографию и наконец уводя его от кучи бумаг, крепко держа его за плечи и подталкивая Чонгука к двери. — Это не какая-то заурядная районная школа, нам будет предоставлено все. К тому же, ты знаешь, что рано или поздно все будет перенесено, так что все, что ты оставишь после себя, не исчезнет навсегда. И когда Хосок так говорит, он чувствует себя немного глупо. — Ладно, ладно, — он вскидывает руки вверх, выражая поражение, — я понимаю, я веду себя смешно, не так ли? — Может, немного, но я к этому привык, — поддразнивает Хосок. — Да ладно, мы убиваем дневной свет! Бери последнюю сумку, как обещал, и отправляемся в путь. Когда его друг снова распахивает входную дверь, выжидательно придерживая ее, Чонгук с раздражением перекидывает две оставшиеся спортивные сумки через плечо и пробирается через комнату вокруг мебели, останавливаясь достаточно долго, чтобы наклониться и чмокнуть поцелуем макушку его кота, тревожа маленькое серое существо, свернувшееся калачиком на вершине кошачьего дерева возле единственного окна. Моти в знак протеста издает тихий мммррааап, но Чонгук просто снова усмехается и хлопает их носами вместе, прежде чем снова выпрямиться. — Не волнуйся, Моти, — миссис Канг с соседней улицы будет приходить каждый день, чтобы кормить тебя и играть с тобой, ладно? — Он говорит, на всякий случай почесывая своего маленького пушистого компаньона за ухом: ему было бы ужасно, если бы он ушел, не попрощавшись. — Ты помнишь ее, мм? Она очень милая. Не скучай по мне слишком сильно, пока меня нет, я скоро вернусь. Кот не отвечает, просто безразлично причмокивает, прежде чем снова опустить голову в лапы, чтобы возобновить сон, который так грубо потревожил Чонгук. Сердце его сжимается от тоски, но он не может больше допускать отсрочки; — С Моти все будет в порядке, — говорит он себе. Что касается его самого... — Готов? — говорит Хосок. Чонгук бросает последний взгляд на свою квартиру — осматривает аккуратно застеленный матрас и футон на нижнем этаже, свою маленькую кухоньку и письменный стол, это маленькое пространство, которое он называет своим, единственное, которое он когда-либо знал, — и кивает, поворачиваясь, чтобы уйти и закрыть за собой дверь. — Пришло время создать новые воспоминания, — решает он, слегка кивнув самому себе, пока они идут по коридору. Он следует за Хосоком с растущим предвкушением — и немалой степенью беспокойства — пока они вместе спускаются по лестнице в вестибюль, и к тому времени, как он закидывает свои сумки на заднее сиденье машины Хосока, возникает множество вопросов в его груди, ожидая, чтобы его выпалили. — Итак, типа… скажи мне еще раз, насколько больше это место, не считая той маленькой входной части, которую я видел, и школы…? — он не может не начать болтать, как только они оба открывают двери, скользя на пассажирское сиденье и одной рукой пристегивая ремень безопасности, а другой возясь со стереосистемой. Хосок счастливо вздыхает. — О, Кук, это прекрасно, кажется, простирается на несколько акров до самого леса, и там есть все эти большие здания для студентов, сотрудников и семей, которые живут на территории… Это звучит живописно и невероятно, и он практически подпрыгивает на сиденье от сдерживаемой энергии, когда Хосок выезжает с парковки и направляется к главной дороге. Чтобы занять руки, он вытаскивает телефон и подключает AUX, следуя за той нитью ностальгии, которая все еще цепляется за него с самого начала, вплоть до нажатия на плейлист под названием 🎵 Классика 🎵, который сразу успокаивает его, наполняя машину звуками своего детства, дома, пока Хосок ведет их к шоссе — и их будущему. — …тебе это понравится, Чонгукки, не волнуйся… 01.09.2018 0009:31:22 ID: 00010818 [ОТДЕЛЕНИЕ ИСЦЕЛЕНИЯ — ГЛАВНЫЙ ЗАЛ] Ее грудь чуть не разрывается от гордости, когда она смотрит на своего сына — своего сына, вернувшегося к ней, ее сына — когда ему приказано встать на колени в воде перед ними. Ритуал, свидетелем которого она была, возможно, сотни, тысячи раз, но это нечто особенное: миллион невозможных мечтаний наконец-то стали реальностью. Ее маленький Джэхен наконец-то вернулся домой — хотя уже не такой уж маленький, полноценный мужчина, готовый, наконец-то готовый… — Вы прошли через ужасные испытания, господин Чон… Вас предали и насиловали. Вашим разумом играли нечистые руки ради злых целей низших людей. Говорит миссис Ким, поэтому в комнате тихо, все уши обращены к ее словам. Ее голос эхом разносится по пещеристым стенам и потолку, вода только усиливает его эффект — и он почти достаточно всеобъемлющий, чтобы заглушить звук приближающихся шагов за дверью. Почти. Ей кажется грешным оторвать глаза, когда ее сыну приказано закрыть глаза, когда загорается свет и устройство Всеведения оживает, но шипение открывающейся двери камеры и ее собственное имя в эфире отвлекают ее внимание от ее воля. — Мисс Чон… — один из техников, появившийся в дверях, зовет ее приглушенным голосом, вежливой рукой приглашая ее присоединиться к ним в холле. — Мисс Чон, приходите скорее, пожалуйста. Ына оглядывает комнату, чтобы убедиться, что ее отсутствие не заметят, но все взгляды устремлены в центр комнаты — на ее сына, куда и ее взгляд должен быть сосредоточен, но… Она кивает, подбирает концы своей длинной белой мантии в руки, чтобы не споткнуться, и бесшумно спешит к двери. Позади нее устройство гудит достаточно громко, чтобы скрыть любые признаки их вторжения, и когда Ына выходит в коридор и чувствует порыв воздуха за собой, когда дверь закрывается, весь звук исчезает вместе с ним. — Лучше бы это была жизнь или смерть… — щелкает она пальцем, как только может говорить свободно. Техники нервно выпрямляются перед ней, их темно-синяя униформа резко контрастирует с белым пятном вокруг. Им нечего здесь находиться, вдали от назначенного им подразделения и важной работы, которой они должны заниматься, и оба мужчины, кажется, чувствуют себя настолько же неуместными, насколько и выглядят. — К-конечно, мэм, мы бы никогда… — запыхавшись, начинает один из мужчин, явно все еще запыхавшийся после спринта, направленного на ее поиски. — …это срочно, г-жа Чон, иначе мы бы не перебивали… — перебивает другой, серьезно перебивая своего собеседника. — Брось, — приказывает она, теряя терпение с каждой миллисекундой. Она должна быть внутри, она должна быть свидетелем… — Это… ну… это сигнал, мэм, мы… — Сигнал? — Сигнал слежения потерян, — поясняет более уверенный из них двоих. — Сигнал для миссис Чон. Это открытие приводит мысли Ыны в поразительное внимание. — Что?! Нет-нет-нет-нет, этого не может быть, не тогда, когда они подошли так близко… — Мы… ах, не знаем, как это возможно, но, похоже, она вышла за пределы досягаемости, или… или что-то мешает… — Покажи мне сейчас. — Взмахом руки она прерывает любые дополнительные, неуклюжие объяснения, и двое молодых людей, не теряя времени, разворачиваются и идут обратно по коридору, откуда они пришли, шаги с грохотом ударяются о блестящие стены и высокие арки, столько же, сколько они имели при подходе. За считанные секунды изгиб коридора скрывает из виду дверной проем, который они оставили позади, но его содержимое никогда не ускользает из ее памяти. Ей очень хочется повернуть назад, занять свое законное место рядом с миссис Ким, порадоваться ответам, которые ее сын наверняка дал им, — но он остался в надежных руках, самых способных руках, которые только могут быть, и она должен иметь веру. Миссис Ким поймет и приказала бы ей предпринять те самые шаги, которые она собирается предпринять, Ына в этом уверена. Сигнал необходимо восстановить, они не могут спустя столько времени потерять из виду столь ценный актив. Работа Джэхена только начинается, но ее собственная никогда не заканчивается. Комфорт и знакомство ждут ее позади, но впереди ждет долг — и именно долг, превосходящий больные желания ее собственного сердца или примитивное предательство ее смертной формы, должен заставить ее. Они всегда наблюдали. Она позаботится о том, чтобы они снова ясно видели.

ЖУРНАЛ ДОСТУПА

Идентификатор устройства 00010080201182801 Название сайта ГЛАВНЫЙ ДОМ Устройство ГЛАВНЫЙ ВХОД — ВХОД С КЛАВИАТУРЫ Тип события Код ключа — сигнализация снята с охраны Положение дел РАЗОРУЖЕН Временная отметка 01.09.18 8:43 С каждым шагом он все больше и больше чувствует себя новым человеком. Его лечение теперь завершено, он чувствует себя невесомым, ничем не обремененным, свободным беспокоиться о том, что ждет его впереди, а не о том, что должно навсегда остаться похороненным. Бежать некуда — он слышит слова из глубины своего разума, произнесенные голосом, которому у него нет другого выбора, кроме как доверять, — если не от чего бежать. Его кожа кажется сырой, но душа кажется заново созданной. Он знает, что его изможденный вид шокирует тех, мимо кого он проходит, пробираясь через центр общины, и большинство сторонится его на тропе, но в том, как они склоняют головы и отступают, нет недостатка в почтении, опускают глаза, когда он проходит. Его ноги босы, хотя он и не может вспомнить почему, и почему-то он находит, что покалывание травы и камней под подошвами скорее бодрит, чем раздражает. Это новый день. Важный день. Его разум свободен, не обременен. Остальное не важно. Он делает глубокий успокаивающий вдох и наслаждается ароматом сосны и петрикора, витающим в воздухе. Облака над головой густые и плотные и темнеют с каждой секундой, но он улыбается, глядя на них вверх по пути вверх по холму к дому, расположенному недалеко от его вершины, и его тени не влияют на его настроение. Когда он поднимается по лестнице к входной двери, его пальцы с любовью скользят по тщательно вырезанным перилам, любуясь работой, выполненной преданными руками его последователей в его честь. Они построили этот дом для него, но они построили это сообщество из-за него. Он поворачивает на крыльцо, чтобы осмотреть маленький мир, который раскинулся перед его глазами, красивый даже в тусклом свете, тропы уже кипят жизнью, когда сообщество начинает новый день под его руководством и защитой. Поля уступают место лесу, тропинки ведут от двери к двери, трубы полны дыма, а маленькие ярко-оранжевые точки раскрывают движение его последователей, спешащих готовиться к предстоящей ночи. Он с гордостью выпрямляется, глядя на все, что он создал, на этот захватывающий дух сад, стоящий особняком от мира. — Я дома, — думает он с необычной радостью при этой мысли. — Это все мое. Это мои люди. Я сделал это. Конечно, это эгоистичная мысль, но у него нет времени на подобные суждения, когда его блестящий ум мог бы заняться более важными делами. Он не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким приливом энергии, его синапсы быстро активизировались, когда идея за идеей проносилась через его мозг, не отягощенный беспокойством, которое раньше замедляло их появление. И одна мысль, более важная, чем остальные, прокрадывается, как неудержимое наступление зимы: новое видение их будущего, которым необходимо немедленно поделиться со своими последователями. Решимость, о которой он давно забыл, овладевает им, когда он поворачивается лицом к дому и тянется к ручке, чтобы войти. Двери мгновенно распахиваются, и когда он входит в прихожую, его с обеих сторон окружают охранники, которые держат их открытыми для него, их головы почтительно склонены, как всегда в его присутствии. — М-мистер Ким… ! — ...Мистер Ким! — они обращаются к нему приглушенным голосом, явно удивленные его внезапным появлением. Сокджин не сомневается, что они ждали его всю ночь — и так и должно быть. Сокджин ничего не говорит, проходя мимо них, сосредоточившись теперь исключительно на небольшой толпе, запертой внутри. Его служанки — его самая избранная группа слуг, выбранных за свою исключительную красоту, чтобы радовать его глаза и заботиться о его теле — бесцельно слоняются по ковру и мебели, ожидая его возвращения. Некоторые, кажется, заснули от скуки, другие упали вместе, чтобы развлечься губами и руками, но, когда он появляется в дверном проеме, все головы поворачиваются к нему, и конечности быстро распутываются, когда они вскакивают на ноги, чтобы поприветствовать его. Среди толпы две фигуры в плащах пугают больше остальных, и их тела разлетаются при его появлении — одного, симпатичного мальчика с круглым лицом, которого ему подарила семья Ли, он узнает по золотистой коже, которой он распластался на диване Сокджина; другая оказывается не кем иным, как его собственной секретаршей, когда она отрывает губы от уха мальчика и поворачивает голову с широко раскрытыми глазами, чтобы встретиться с ним взглядом. Джихе инстинктивно съеживается, когда Сокджин приближается, без сомнения, представляя себе сколько ужасных наказаний он может ей причинить. Сокджин наслаждается путешествием, все смотрят на него, пока он идет медленными, целеустремленными шагами по покрытому ковром полу к центру сгущающейся толпы, протягивая руку тут и там, чтобы погладить щеку или взять руку другого. — Здравствуйте, дети мои, — обращается он к группе, хотя его глаза не отрываются от Пак Джихе, где она начинает дрожать перед ним. — Здравствуйте, мистер Ким, — вторят ему остальные молодые мужчины и женщины в унисон. Все глаза прикованы к каждому его движению, их тела внезапно замирают, пока они, затаив дыхание, ждут его следующих слов. — Надеюсь, я не заставил тебя ждать слишком долго, — продолжает Сокджин, снова протягивая руку, чтобы заправить выбившуюся прядь волос за волосы девушки Чон, просто чтобы посмотреть, как трепещут ее ресницы. Остальные его Девы наклоняются ближе, словно их тянет по мановению его пальца, на лицах каждого из них написана зависть к его вниманию. — …н… нет… сэр… — шепчет молодая женщина, не сводя с нее глаз, и толпа следует его примеру, качая головами, когда он снова медленно оглядывает их всех. — Отлично! — Хлопнув в ладоши, Сокджин заставляет их всех подпрыгнуть так, что каждый молодой мужчина и женщина спешат попытаться спрятаться, и на его губах расплывается ухмылка. — У меня было очень насыщенное утро, пока меня не было… Толпа вокруг него ничего не говорит, но он практически слышит их молчаливые просьбы о дополнительной информации. Улыбка Сокджина по собственной воле превращается в ухмылку. — …и впереди у нас очень напряженный день, — продолжает он и с едва сдерживаемым ликованием наблюдает, как несколько лиц выражают разочарование. Он подумывает о том, чтобы повернуться на каблуках, но колеблется, когда замечает, что Джихе пристально смотрит на него, не мигая. Ее затянувшийся страх ощутим на расстоянии метра между ними, она заметно дрожит, когда он приближается все ближе и ближе, вместо того, чтобы отступить. Не говоря ни слова, он кладет руку под подбородок дочери, постукивает по ней один раз и выбивает из ее губ легкий вздох, прежде чем наклониться, чтобы потребовать их в поцелуе, который дает понять, кому она принадлежит — кому они все принадлежат. Когда Сокджин отстраняется, Джихе крепко зажмуривает глаза и бессильно падает обратно на свое место, как только он снова отпускает ее. — Пойдем, — приказывает он, отступая назад и зовя своих Дев следовать за ним из комнаты. — Я хочу обратиться к сообществу, — кричит он через плечо, перекрикивая звуки их шаркающих ног, которые идут в ногу за ним, его плечи расправлены, а глаза теперь обращены вверх, к лестнице, ведущей в его личные покои, — и я требую подготовки.

Нет обслуживания 7:49 91% ◧

Хлопок дверей их машины громко эхом разносится по небольшой полянке, где они припарковались, звук отражается от стволов деревьев со всех сторон, когда три пары ног хрустят по гравийной дороге внизу. Он растягивает больные мышцы, подняв руки над головой, и поправляет сумку через плечо — тяжелую от веса ноутбуков, фотоаппаратов и компьютера, который он никогда не выпускает из виду — прежде чем присоединиться к своим товарищам, которые молча стоят, глядя вниз на металлический забор, что стоит на их пути.

ДОРОГА ЗАКРЫТА

гласит табличка, безобидная для обычного путешественника, но его грудь сжимается от тревожного волнения от того, что, как он теперь знает, находится за ее пределами. Они нашли это. Наконец, боже, они нашли его. — ...выглядит знакомо? — он слышит пронзительный голос гостя, тон исследователя необычайно мягок, когда он обращается к женщине. Миссис Чон, надо отдать ей должное, стоит настолько высоко, насколько позволяет ее миниатюрная фигура, и смотрит в лес, как будто наблюдая, как призраки вьются и выходят из деревьев за воротами. — …да, — отвечает она наконец, — это… куда я вернулась, когда… я думала, что заблудилась. Последний раз. — Хм. — Следователь бросает на него многозначительный взгляд через плечо, а он кивает и машет ладонью, молча прося ключи от машины, которые ему тут же бросают. Миссис Чон даже не вздрагивает от звона, когда он ловит кольцо и поворачивается к багажнику их маленького седана, настолько сосредоточенная на воспоминаниях, которые крутятся в ее голове, чтобы обратить внимание на его усилия, пока он открывает крышку и извлекает из ее недр громоздкую штуковину. — Если вы вошли не с этой стороны, — продолжает следователь, — то как же вы туда попали? — Местные… люди в деревне, мимо которой мы прошли, я… я обернулась, попытался спросить дорогу, но… Его внимание отвлекается, когда он кладет устройство на землю, стараясь не перевернуть и не переместить какое-либо оборудование или пропеллеры, и проверяет антенны перед тем, как отсоединить пульт дистанционного управления, включить машину и правильно расположить ее антенны по направлению к небу. Его спутники продолжают разговор без него, пока он пытается убедиться, что корабль подключен к его передатчику, калибрует компас и GPS, проверяет уровень заряда батареи и топлива, прежде чем, наконец, отступить на несколько футов и просканировать линию леса в поисках наилучшего пути вперед. Погода далека от идеальной для полета, но стоит рискнуть судном, чтобы взглянуть на то, что находится на другом берегу. — …не рассказали бы мне ничего, типа… как будто я спрашивала их о каком-то безумном заговоре или о чем-то таком. Половина жителей деревни… вела себя так, будто я сумасшедшая. Другая половина... — …похоже, вы говорили о призраках. — Я… н-ну… да. Они выглядели одержимыми, — соглашается миссис Чон. — Как вы узнали? — Я сам видел выражение их глаз. Я это хорошо знаю. Следователь — мистер Сон, заставляет он себя думать, несмотря на странное чувство, которое это оставляет в животе, — поворачивается и смотрит на него глазами с тяжелыми веками, в их глубине что-то темное, тяжелое и знакомое. Момент общего знания простирается между ними по грязной тропе, прерываясь только тогда, когда он не может выдержать тяжесть этого взгляда, обращенного на него, еще секунду. Боже, почему так тяжело смотреть на этого человека? Он знает, что смущение очевидно в его позе и жаре в затылке, когда он наклоняет голову, чтобы рассмотреть панель дисплея на пульте дистанционного управления, возится с дросселем и рысканьем и слушает, как двигатели оживают, вместо того, чтобы сдаваться, инстинктивно вмешивается в разговор, продолжающийся в нескольких футах от него. — Так вы покинули деревню и пошли куда? — продолжает мужчина, как будто ничего не произошло, как будто эти острые глаза не просто смотрели сквозь него — не в другую сторону, как будто его там не было, а в его сердце, а это миллион раз страшнее. Если он честен с самим собой, он точно знает, почему ему трудно оглядываться назад. — Подождите, но почему… почему они так себя ведут? Почему они мне не ответили? Трудно сдерживать его ответы, оставаться неподвижным, когда он обычно подпрыгивает от нервной энергии, но его твердо предупредили, чтобы он не пугал гостя и не нарушал тишину вокруг пункта назначения еще до того, как они начали свое путешествие этим утром. Вместо этого он продолжает тихо возиться с пультом и настройками, поднимая глаза сквозь челку волос, чтобы украдкой поглядывать в их сторону, одновременно удовлетворяя все свои потребности — возиться с ненужными проверками оборудования в своих руках. — …Подозреваю, что не могли, — как можно мягче объясняет следователь. — По той же причине вы не можете вспомнить многое из того, что с вами произошло. Миссис Чон какое-то время молчит, обдумывая его слова. — И… в-вы не знаете, почему это так? Или… Или это просто еще одна вещь, которую вы отказываетесь мне рассказать? — Уверяю вас, я больше не намерен ничего от вас скрывать, — успокаивает мужчина. — Я поделюсь с вами всем, что узнал, — если смогу попросить вас того же взамен. Женщина глубоко вздыхает и кивает, возвращая взгляд к лесу. Он украдкой смотрит на них обоих, размышляя о совершенно разных путешествиях, которые привели их всех сюда в поисках одной и той же цели. — …конечно, — отвечает она после паузы, и г-н Сон благодарно кивает. — Тогда, пожалуйста… расскажите мне, как вы нашли дорогу к руинам, если вам некому было подсказать? Ответ поможет нам определить наш следующий шаг. Миссис Чон трясущимся кивком отвечает на него, обхватив себя руками и глядя на деревья. — Я… я не знаю, как это объяснить, у меня… у меня просто… было ощущение. Как я сделала в машине, ведя нас сюда. Я почувствовала это… рывок, как будто мое тело знало, куда идти, даже если бы я этого не делала. Я только начала… ходить. — …вы все еще чувствуете это сейчас? — он не может не вмешаться наконец, отказываясь от притворства о приготовлениях в пользу своего бесконечного любопытства. — Чен… — начинает говорить мужчина, но миссис Чон поднимает руку, чтобы остановить его. Ее глаза мелькают на Чена впервые с тех пор, как они прибыли, она колеблется на ногах, когда она закрывает их, чтобы вместо этого подвести итог своему внутреннему опыту. — …да, — шепчет она, и выражение ее лица становится сосредоточенным. — В каком направлении? — спрашивает он, выпрямляясь, когда его внимание сужается до ее ответа. Миссис Чон слепо тянется за поддержкой, и другой мужчина делает шаг вперед, чтобы поддержать ее, давая ей возможность поднять свободную руку и медленно развернуться, чтобы указать трясущимися пальцами — не на дорогу впереди, а в глубь дороги. Лес слева от них, где деревья срослись густо и непроницаемо. — Чен, — повторяет следователь, на этот раз не для того, чтобы перебить его, а, скорее, чтобы привлечь его внимание. Они еще раз переглядываются через голову женщины, и Чен получает кивок, который теперь побуждает его двигаться. Снова обращая внимание на пульт, на этот раз целенаправленно, он переключает газ и с удовлетворением наблюдает, как дрон, который он установил рядом с машиной, полностью оживает и начинает отрываться от земли. Миссис Чон вздрагивает от звука, поворачивая к нему голову, а Чен извиняюще съеживается. — Извините, — шепчет он ей, и ее лицо становится более добродушным, хотя и не все еще немного недовольным. Сквозь звук двигателя и набирающих скорость пропеллеров он наблюдает, как она указывает на устройство и что-то говорит мужчине рядом с ней. Следователь спокойно отвечает — с неизменным стоическим выражением лица и, по-видимому, мягким голосом — и дает, как полагает Чен, простое объяснение о дроне и о том, что он с ним делает, и его рот против воли искривляется в мягкой улыбке. Он направляет корабль вверх, наблюдая, как он поднимается, пока не достигает восемнадцати-двадцати метров над их головами, значительно выше кроны ветвей, уходящих к быстро темнеющему небу. Взглянув на приемник, он замечает три их маленьких силуэта глазами дрона наверху и мысленно приспосабливается к странной новой перспективе их окружения. Когда гул двигателя затихает вдали, его место занимают шаги, хрустя грязью и присоединяясь к нему с обеих сторон, и он чувствует мягкое присутствие, прижимающееся к его правой руке. Поляна, где припаркована их машина, и дорога, которая привела их туда, превращаются в маленькие круги и линии в сосновом море, когда он поднимает его еще выше, и три пары глаз вместе рассматривают вид через крошечный экран. Он оглядывается, чтобы убедиться в присутствии миссис Чон рядом с ним, затем снова нажимает на газ и отправляет дрон в указанном ею направлении. Маленькая женщина инстинктивно хватает его за куртку и наклоняется ближе, явно наполненная такой же нервной энергией, как и он сегодня. — Это… — шепчет она, широко раскрыв от изумления глаза, — невероятно. — Это, ах, на самом деле это простая технология — любой может купить одну из них в Интернете, просто — нужно знать, куда их направить, и, ну… я думаю, мы искали не в тех направлениях. Ага. — Если бы я знала, что у вас есть такие ресурсы… — говорит она с сожалением в голосе, на мгновение оглядывая поляну, без сомнения, вспоминая тот раз, когда она оказывалась здесь в последний раз. — Мы выполняли параллельные миссии… вы не могли знать, — мягко вмешивается другой мужчина, но не поворачиваясь и не глядя ни на кого из них. — Вот почему нам нужно было как можно скорее доставить вас сюда. Чен чувствует странную дрожь в груди, когда бросает взгляд на другого мужчину, стоящего немного выше него самого, отвернувшись лицом к барьеру и дороге за ним. Длинный нос следователя более эффектен в профиль, но его почти кошачьи глаза, обычно такие острые и проницательные, смягчаются рассеянным взглядом. Чен заставляет себя отвести взгляд и сосредоточиться на пульте в своих руках — на более осязаемых, понятных вещах. — Как... а, как далеко мне следует искать? — спрашивает он, когда на экране между его большими пальцами на несколько минут появляется море зелени — и ничего больше. — Чтобы наконец добраться туда, потребовалось некоторое время, и я двигалась не совсем по прямой… Я помню, что подъем длился часами. Я думаю, что больше всего действовал инстинктивно… Я помню, что была очень… потеряна в своих мыслях. — Хм… — задумчиво мычит господин Сон, наклоняясь ближе к экрану. Чен снова поднимает взгляд — сначала на два тела, стоящие так близко к нему, затем на машину, дорогу, деревья со всех сторон — и как раз в тот момент, когда он поднимает глаза к небу над ними, где исчез дрон, сжимая губы задумчиво- — …подождите, — говорит следователь, толкая его в плечо. Миссис Чон задыхается. — Там. — и, конечно же, когда Чен снова опускает взгляд на экран, он замечает то, что никогда не предполагал, что увидит: Деревья редеют, пока не остаются только саженцы, прорастающие из земли, где когда-то стояли более высокие стволы, раскинувшиеся в пятнистое, заросшее поле травы, которая изгибается и искажается вокруг явно неестественных форм. Дома, здания, понимает он, или то, что от них осталось. Теперь они вернулись в дикую природу до такой степени, что никогда не появятся на спутниковых снимках, и этот факт мало что помогает смягчить чувство вины, которое чувствует Чен из-за того, что пропустил это. — Мы нашли это, — шепчет рядом с ним следователь, повторяя свою прежнюю мысль и вызывая дрожь по спине. — …вот… вот и все, — заикается миссис Чон, протягивая руку к пульту и почти выдергивая его из его рук, пытаясь поднести экран к глазам. — Вот что я нашла, руины… Когда Чен наклоняется, чтобы поднести устройство ближе к женщине рядом с ним, он чувствует, как чья-то рука хлопает его по противоположному плечу. Повернув голову, он обнаруживает, что эти напряженные миндалевидные глаза снова устремлены прямо на него, их интенсивность больше не отвлекается, а скорее усугубляется этим новым открытием. — Спасибо, — шепчет мужчина, и Чен уже знает, как много ему нужно, чтобы произнести эти слова. Это все, что он может сделать, чтобы выдержать неуверенный кивок в ответ. — Пойдем, — продолжает он уже громче, обращаясь к ним обоим. Миссис Чон отпускает рычаги управления и поднимает трясущуюся руку, чтобы вытереть глаза. — …д-да, да, — выговаривает она дрожащим голосом. — Пойдем. Я хочу увидеть это снова, я хочу… Она не заканчивает предложение — возможно, не может. Как она могла просто выразить словами все, чего она хочет сейчас — уверенность, ответы, возвращение своей невиновности, своей семьи, своего ощущения себя в мире? Чен может только представить, несмотря на то, насколько постоянная боль в его собственном сердце отражает ее. — Да, подождите, позвольте мне просто уложить его и захватить свою сумку, — говорит он вместо того, чтобы в его голове крутились обнадеживающие слова, которые он так жаждет произнести. Они не будут звучать правдоподобно — пока, не тогда, когда они не знают, что их ждет впереди в конце дороги, — поэтому он воздерживается. Дрон легко приземляется в заросшей траве на некотором расстоянии с помощью нескольких переключений пульта, и, сложив усики, он заставляет себя сделать глубокий, успокаивающий вдох. Он складывает свои припасы обратно в сумку с большей силой, чем необходимо, но переполняющее волнение все равно берет над ним верх. Они никогда раньше не заходили так далеко, даже близко. Он — если быть честным с самим собой — почти начал терять надежду, что они когда-нибудь это сделают. И теперь, когда ответы находятся в пределах досягаемости, ему нужно приложить все усилия, чтобы поумерить свой энтузиазм и предвкушение, которое неистово гудит под его кожей. Да, здесь есть здания, остатки некогда существовавшего сообщества, но это не то самое сообщество, которое они ищут сейчас. Это всего лишь шаг к тому, чтобы найти пропавших и вернуть их домой, должен напомнить он себе, каким бы большим этот шаг ни был. Независимо от того, что они обнаружат здесь сегодня, люди, которых они ищут, не ждут по другую сторону этих деревьев. — Готов? — спрашивает мужчина, когда наконец перекидывает ремень сумки через плечо. Чен кивает, хотя чувствует себя уверенно, соглашаясь лишь на один из двух вопросов, заданных этим единственным словом. И вместе они отправились по дороге, больше не закрытой для них, и все трое составили действительно странную компанию товарищей, готовых подтвердить то, что они уже знают, раскопать то, что еще можно найти, и открыть все, что лежит за пределами.