TRY TO ERASE MYSELF

Дом Ким — Четвертый этаж — Коридор 09.01.18 5:07

Эта маленькая комната, и без того тесная и переполненная, вызывает еще большую клаустрофобию, поскольку наполняется тяжестью их разговоров. Для сравнения, маленькая деревянная шкатулка в его руках легка по своей конструкции, но выдерживает совершенно иной вес. — Что ты знаешь — что ты на самом деле знаешь — о Ким Сокджине? — спрашивает Намджун, его голос настолько серьезен, что Хосок с ним еще не знаком. — Я… вау. — Хосок замирает с широко раскрытыми глазами, поставленный на место. — С чего же начать? — Секунду спустя до него доходит ирония, и он нервно смеется над собой. — Сокджин… Сокджин — пророк. Тот… ах… огонь, о котором ты говорил… он, он — восстал из пепла той катастрофы… — Что еще? — Сокджин, он… он тот, кто понимает, какой силой мы обладаем, он учит нас, как… он был избран Богом, чтобы вести нас, защищать нас от того, что грядет… — Что еще? — Я… я знаю, что… что ты рассказал мне о нем, я знаю, что… я-я испытал с ним, но… — Хосок снова останавливается, явно хватаясь за соломинку. Намджун решает пожалеть его. — Я не удивлен, что ты не можешь придумать большего, — мягко говорит он, — все в порядке. Хосок, кажется, не очень хорошо воспринял его утешения, лицо в форме сердечка скривилось от недовольства. — Но я… — Намджун чувствует, как руки молодого человека сжимают коробку, которую он держит между собой. — Мы были… я любил его, — шипит Хосок больше для себя, чем кому-либо другому, — я должен знать… я должен помнить... — Сокджин потратил десятилетия на то, чтобы все его любили и чтобы никто не помнил ничего, чего он не хотел бы, Хосок, — мягко говорит Намджун, — не только ты. Когда Хосок смотрит на него явно потерянным взглядом, Намджун продолжает, еще мягче и нежнее: — Я… не могу представить, как все это было для тебя, оставить свою жизнь, весь свой мир позади, прийти сюда в поисках рая, только чтобы… Его слова иссякают, но Хосок все равно уловляет смысл. — Когда… мы впервые встретились… — тихо произносит Хосок, — он пришел на мой выпускной… ты это знал? Он чувствует, как Намджун рядом с ним напрягается, замешательство старшего сразу становится очевидным, и Хосок спешит уточнить: — Не… не как здесь, на выпускном, я… Какое-то время он изо всех сил пытается найти какую-то систему координат, которая имела бы смысл для Намджуна, вспоминая, как мало из внешнего мира испытал мужчина, но затем, оглядывая комнату на всю информацию, которую Намджун спрятал, его явное любопытство о мире за воротами Сада, Хосок… задается вопросом. — …ты знаешь, что такое университет? Обучение после… после двенадцати классов? Высшее образование? Намджун секунду задумывается, а затем медленно отвечает: — …да, я слышал об этом. — Он пришел на мой выпускной, моего университета, это… это то место, где я учился на учителя, где Чон… где мы с куклой… — Ты можешь произнести его имя, Хосок… — подбадривает Намджун, слегка сжимая руку, — со мной, ты… все в порядке, здесь безопасно… Хосок кивает. — Вот где мы с Чонгуком вместе учились, прежде чем мы оба пришли сюда. — Он тяжело сглатывает, прежде чем продолжить: — Сокджин был… таким очаровательным. Он выбрал меня из толпы, и я… боже, я чувствовал себя таким особенным, но теперь я чувствую себя таким… глупым. Намджун поворачивает голову, чтобы поцеловать Хосока в волосы. — Ты особенный, — успокаивает он, и Хосок наклоняется немного ближе. — …он водил меня в ресторан… хм… места, где можно поесть, хорошие места, и мы разговаривали часами… а потом он отвозил меня домой или в отель, иногда... — Ему приходится сделать перерыв, глубокий вдох, чтобы успокоить внезапное учащенное сердцебиение: — …и он научил меня… он научил меня, как молиться. Намджун обнимает Хосока за спину, чтобы лучше поддержать его, делая длинные успокаивающие движения вверх и вниз по спине, пока тот слушает. — …Я был поражен им… Мне неприятно признавать это сейчас, после… ну, после всего, что произошло, но… то, что он должен был мне показать, мир, который он открыл для меня… — он недоверчиво качает головой, — Это до сих пор меня поражает, даже сейчас. Знать, что нас ждет, и что есть способ предотвратить это? Какая сила здесь существует? И… боже, увидеть это место? — Ммм, — соглашается Намджун, — что бы еще ни происходило в этих стенах… это действительно прекрасно, не так ли? — …он обещал мне рай, — шепчет Хосок, — …и в этом он, по крайней мере, не ошибся. Какое-то время они тихо сидят вместе, держа между коленями таинственную коробку. Хосок лениво проводит пальцем по текстуре дерева, любуясь тем, как на ней вручную вырезаны маленькие замысловатые узоры. — …было ли что-нибудь, что мне говорили об этом месте, правдой? — спрашивает он так тихо, что не уверен, что Намджун его услышит. Мужчина очень тщательно обдумывает свой вопрос, прежде чем ответить — Хосок практически чувствует, как рядом с ним работает мозг Намджуна. — …да, — отвечает он наконец, — …я думаю, так было когда-то. Когда Хосок поворачивает голову, чтобы краем глаза увидеть лицо Намджуна, он обнаруживает, что мужчина теребит свою толстую нижнюю губу между зубами. — Что это такое? — мягко спрашивает он. Глаза Намджуна метнулись вверх, на его колени, затем снова на Хосока. — Давай, открой, — призывает он, похлопывая крышку коробки, которую они держали в своих руках. — И я объясню. После стольких усилий Хосок почти не решается открыть крышку, чтобы увидеть, что находится внутри, но при поддержке Намджуна он раздвигает дерево и обнаруживает, что смотрит вниз на странный набор предметов, которые не имеют непосредственного значения, что угодно — бумаги, ткани и что-то блочное и деревянное, что он не может распознать в темноте. — …что это? — Это… — говорит Намджун, забирая коробку из рук Хосока, чтобы начать вытаскивать предметы внутри один за другим, — … это результат месяцев кропотливой работы. Первое, что он поднимает, чтобы Хосок увидел, — это еще один маленький блокнот, почти неотличимый от тех, что лежат на его столе. Хосок берет его с немалой долей замешательства, открывает обложку и обнаруживает страницы за страницами с именами и датами, написанными, как он узнает, аккуратным почерком Намджуна. — Что..? — С тех пор, как Сокджин стал нашим лидером, он был одержим двумя вещами… — объясняет Намджун, постукивая пальцем по открытой странице. — Рождение… — Он пролистывает несколько страниц и открывает другой список, хотя на первый взгляд их содержание кажется почти идентичным, — … и смерть. Смерть. Это слово вызывает видимую дрожь по спине Хосока. — Но… но я подумал… здесь не должно быть… Намджун насмешливо фыркает, его челюсть отвисает, когда он сжимает ее в едва скрываемом гневе. — В Саду нет смерти, верно? — Выплёвывает. — Возможно, это самая большая ложь, которую когда-либо говорил Сокджин. Голова Хосока внезапно кружится, он не в состоянии обработать эту шокирующую информацию — информацию, которая противоречит всему, что ему говорили, всему, что, по его мнению, они здесь создавали... — Но что его действительно волнует, то, на что он тратит все свое время, это… На этот раз, когда воспоминание врывается в голову Хосока, оно приходит без предисловий, без предупреждения. Оно пронзает его сознание с яростью ножа, пронзающего плоть, столь же болезненно и разрушительно… — в центре круга, окруженного со всех сторон теми же самыми фигурами в капюшонах, отраженными в масках, которые каждый из них носит, находится извивающаяся обнаженная фигура. Девушка. Ее голова откинута назад, рот открыт, и его разум медленно связывает ее открытые губы с ужасным криком, который он слышал. Волосы у нее мокрые, свисающие вокруг покрасневшего лица, как виноградные лозы. Когда его взгляд прослеживает линию ее тела вниз, к полу, он обнаруживает, что она полностью обнажена, кожа покраснела и блестит. Ее поставили на колени, ноги раздвинули в стороны, а между ними — округлый изгиб ее раздутого беременного живота — — …Хосок, ты в порядке? — и, наконец, он проводит взглядом за фигурой беременной женщины, заставляя свой взгляд устремиться на владельца рук, которые удерживают ее тело наиболее надежно — рук, которые принадлежат сильной мужской фигуре позади нее, его тело прикрыто в таком же количестве пота, как и в воде. Мышцы мужчины напрягаются и дрожат от его движений, от его движений вперед и назад, когда он цепляется за ее извивающееся тело, явно вонзаясь в нее, даже когда она кричит. Она… Ее трахают, понимает он. Женщину трахают во время родов. Если раньше у него воротило в животе, то теперь кажется прямо невыносимо. Он чувствует себя больным, одурманенным… — …сок? Хосок?! — Голос Намджуна звучит громко в его ухе, слишком близко, слишком близко… — их руки не покидают ее тела, не перестают крутить ее соски, дразня ее дырочки, их губы ласкают каждый дюйм ее гладкой кожи. Кажется, все они полны решимости доставить как можно больше удовольствия от этого процесса, но все, что он чувствует, наблюдая за этим, — это тошнота, боль, и тошнота… Он знает, что его здесь быть не должно, знает, что это неправильно, но каким-то образом его ноги прикованы к этому месту. Он хочет уйти, хочет уйти, хочет забыть… Он наваливается на ближайшее, до чего может дотянуться, отталкивая теплое тело от себя до тех пор, пока у него не появляется достаточно места, чтобы дышать, боже, он не может дышать… — Хосок! — Большие руки Намджуна находят его запястья, мягко сжимая их в своих и удерживая в пространстве между ними, и Хосок замирает, когда его глаза поворачиваются, чтобы снова встретиться с добрым, но испуганным взглядом мужчины. — Я… я-видел… — заикается он, язык слишком тяжел во рту. — Дыши, дыши, пусть пройдет… Хосок выталкивает воздух через нос и вырывает голос изо рта. — …т-ты сказал… рождение… Выражение лица Намджуна становится более спокойным и понимающим. — Итак… теперь ты помнишь этот… ритуал… Желудок Хосока скручивается от отвращения, от ужаса, но под этим ощущением его осенило другое — ужасная невесомость внезапного осознания. — Ты… Ты был там? — Да… — легко и честно признается Намджун, хотя и с явным сожалением в тоне. — Я присутствовал при каждом рождении ребенка, произошедшем в сообществе за последний двадцать один год. Намджун — единственное, что удерживает его сейчас в вертикальном положении, боли в собственном теле возвращаются к нему с полной силой. Его мысли — запутанный беспорядок, но он возвышается над остальными, ясный и требовательный. — …почему? — Ну… как медбрат, моя работа состоит в том, чтобы… — Нет, нет, — требует он, — …почему… почему Сокджин так одержим этим? Чего он хочет? Намджун поджимает губы, прищуривается. Затем, после паузы, он осторожно отпускает запястья Хосока, чтобы дотянуться до коробки и книги, которые он отложил в сторону. — Правда в том… Я думаю, что дело скорее в том, чего он не хочет. — Я не понимаю... — Вот… — Намджун откладывает блокнот в сторону, чтобы порыться в коробке в поисках чего-то, спрятанного внизу — похоже, пачки бумаги, когда Намджун извлекает ее, пока он не начинает ее разворачивать, чтобы обнаружить не несколько бумаг, а один большой лист бумаги, точнее, один большой лист, составленный из нескольких склеенных между собой страниц поменьше. — Знаешь, как я тебе говорил, что то, что мы видели внизу — генеалогическое древо, наше генеалогическое древо, это неправда, неточно? — Да… — Это настоящее генеалогическое древо Кимов, — с размахом говорит Намджун, кладя весь документ им на колени, чтобы показать Хосоку, что на нем нарисовано, темные линии и еще один тщательно продуманный сценарий Намджуна. — …или, ну, лучшее, что мне удалось это задокументировать. В тусклом свете трудно правильно разобрать все слова, и у Хосока нет другого выбора, кроме как наклониться вперед и вытянуть шею, когда его пальцы начинают скользить по паутине связанных линий и имен, охватывающих страницу. В отличие от огромного золотого дерева, которое было изображено на стене несколькими этажами ниже, это дерево становится все больше и больше по мере продвижения вниз по странице, охватывая не один ствол, а несколько. Кажется, здесь перечислены сотни имен, линии пересекаются и сталкиваются друг с другом в сложной паутине, на анализ которой у него уходит несколько долгих секунд. Намджун молчит рядом с ним, возможно, не желая его отвлекать, возможно, ожидая, какие выводы он сделает сам. Чем дольше он изучает диаграмму, тем очевиднее становится, что некоторые имена на странице выделяются среди других, особенно когда эти пересекающиеся линии ползут вверх по странице, а связи между всеми перечисленными именами становятся все более и более разреженными к вершине. Когда Хосок ничего не говорит в течение неприятно долгого времени, Намджун мягко постукивает его по плечу, чтобы привлечь его внимание, и указывает вниз в центр страницы, где жирным и четким шрифтом написано имя "Ким Сокджин, 1977". — Когда мы приехали сюда восстановиться, наши семьи выглядели совсем по-другому, — объясняет он. — Сокджина назвали лидером в честь его отца до него… — он прослеживает путь от имени Сокджина до имени чуть выше, — Ким Сохун, — а затем далее до имени вверху страницы, прямо в центре, — и его дедушка до него, Ким Сохён. Хосок узнает имена на фреске внизу и понимающе кивает. — Тогда у всех нас были свои матери и отцы, — продолжает Намджун, его голос становится задумчивым. Он возвращает палец к имени Сокджина, затем проводит по странице горизонтально, пока не останавливается на другом имени — "Ким Намджун, 1978" — совершенно в другой ветке. Намджун проводит по бумаге по линии, которая заканчивается на его собственном имени, пока она не соединяется с двумя именами вверху в том месте, где должны быть его родители, а Хосок наклоняется ближе, чтобы прочитать "Ким Намсон, 1955-2005", куда попадает палец мужчины. — …твой отец? — спрашивает он, тоже узнав имя на фреске, но только сейчас осознав его значение. Челюсть Намджуна снова крепко сжата, когда Хосок поднимает взгляд на мужчину, и его единственным ответом является тихое мычание в глубине горла. Намджун не поднимает голову, чтобы встретиться с ним взглядом, его взгляд устремлен на страницу с такой интенсивностью, которая удивляет Хосока. Он сам смотрит вниз и более внимательно рассматривает линии, отходящие от имен обоих мужчин, пытаясь увидеть то, что, должно быть, видит мужчина рядом с ним. От имени Намджуна есть две соединительные линии: одна тянется вверх, к имени его отца, Ким Намсон, и другое имя сбоку, которое, как он может только предполагать, принадлежит матери Намджуна, "Ким Тэхи, 1959 — и еще одно, идущее параллельно, к его имени, связанному с еще одним именем, которое Хосок действительно узнает: "Ким Тэхён, 1999". — …Ким Тэхен… твой брат? — шепчет он, слегка удивленный. Он знает Тэхёна, по крайней мере, настолько, насколько он знал кого-либо из учеников, прошедших его занятия, но он никогда бы не установил связь между молодым человеком, который создал столько проблем среди своих одноклассников, и человеком, который сейчас сидит рядом с ним. Когда Намджун слегка кивает, Хосок быстро прокручивает в голове математические вычисления и тихо присвистывает. — Я понятия не имел… но… между вами должно быть несколько десятилетий? — Двадцать один год, если быть точным. — Ух ты… — Он родился у моей матери после того, как мы приехали сюда, после перестройки… и сегодня у него выпускной, как я уверен, ты знаешь. — Хосок знает, но он не знает, почему, говоря об этом, голос Намджуна стал таким напряженным и тяжелым. Хосок снова поворачивается к странице и прослеживает родословную Намджуна дальше, от его матери и отца до единственного имени, которое связано в верхней части страницы: "Ким Намхун, 1936–1959", который, должно быть, приходится дедушкой Намджуна, но его имя больше нигде не связано, ни с какой другой ветвью, включая ту, которая возникает от имени Сокджина в центре страницы. Когда Хосок вместо этого прослеживает эту линию, он обнаруживает несколько имен, разветвляющихся в разных направлениях, и эти имена интересуют Хосока еще больше. Над именем Сокджина, рядом с именами его отца и деда, он замечает женщину, указанную в списке, где должна быть мать Сокджина: "Ким Ына, 1959-1993". И рядом с именем Сокджина Хосок замечает одну параллельную линию, соединяющую его с кем-то, кого он не узнает: "Чон Джэхен, 1985-2018", а другую — с женщиной, указанной как "Пак Джиен, 1980-2018". И Хосок не может поверить своим глазам, когда они скользят ниже и приземляются не на одно, не на два, а на три имени, перечисленных как прямые потомки Сокджина. — Сокджин, у него есть дети? — Конечно, есть, — подтверждает Намджун, — у него их много. Но эти трое, — он коснулся страницы, на которую смотрит Хосок, — единственные, кто действительно имеет значение. — "Ким Суми, 1997-2017"… — Хосок зачитывает: — Ох… она была так молода… — Он поднимает взгляд на Намджуна и замечает, что выражение лица мужчины еще более напряженное, его плечи приподнялись к ушам. Он ждет каких-то объяснений, но Намджун ничего не говорит. Хосок тут же возвращается к списку и продолжает читать, все больше шокируясь с каждым словом: — А его младшие дети… близнецы? "Пак Джихё, 1998" — подожди, разве это не та молодая женщина, которая работает в офисе? — Намджун мычит, соглашаясь. — И… нет, это не может быть правдой… — Но это. — Пак Чимин, 1998 год, — декламирует он, проводя пальцами по словам, как будто проверяя, что они настоящие. — Этот… уборщик? Тот, которого все используют… — Да. — Он… он сын Сокджина?! — Да, хотя я сомневаюсь, что Сокджин больше считает его значимым человеком. — К-как он мог… он просто п-позволяет всем так обращаться с его ребенком?! — Он приказал. Хотя последнее воспоминание, всплывшее на поверхность, вызвало у него тошноту, это новое знание заставляет Хосока опасаться, что он действительно болен. — Это… боже, а я думал, что то, что Сокджин сделал со мной, было плохо… — бормочет он, поднося руку к одному из синяков, нарисованных на его коже. — Какая возможная причина может быть у него для… — Чимин раньше работал со мной в школе… но Сокджин не любит тех, кто угрожает его власти. — Голос Намджуна тяжелый, такой тяжелый сейчас. — Теперь… все забыли, кем он был… и работа уборщиком — его наказание. — За что? — Хосок начинает спрашивать, но Намджун прерывает его взмахом руки. — Чимин… всего лишь один из многих людей, которым Сокджин причинил вред за эти годы, как и ты. Перечисление всех способов и причин заняло бы у нас всю ночь. Хосок неохотно кивает, хотя эта мысль засела где-то в его голове и наверняка будет преследовать его позже. Его собственный сын… — Ты однажды спросил меня… почему мы следуем за ним, — продолжает Намджун, возвращая его внимание, и Хосок снова кивает, на этот раз более твердо. — И после того, через что он заставил тебя пройти, и теперь, видя это… я понимаю, почему ты задаешься вопросом. Но мы следуем за ним, потому что мы должны… мы следовали за его отцом, и его отцом до него… мы не можем выбирать, кто будет пророком, это может сделать только Бог. Хосок инстинктивно вздрагивает от его слов. — Это… — вздыхает Намджун, снова указывая на бумагу, лежащую у них на коленях, — это то, что он так старался скрыть — все эти люди, связанные с ним, и то, как мы все связаны друг с другом. Связи с отцом и дедушкой — это все, что он позволил сохранить, и даже эти отношения он преуменьшает. Сокджин хочет, чтобы все внимание было сосредоточено на нем. Ты видел генеалогическое древо, которое он представил всем остальным, стирая все наши настоящие семьи, наши связи с кем-либо, кроме него… Какие бы воспоминания ни приходили в голову Намджуна, они придают его лицу самую мрачную форму, которую Хосок когда-либо видел. Инстинктивно он обнимает его за широкие плечи и притягивает к себе, как это делал Намджун раньше. — Но… как ему все это удалось? — не может не спросить он, изо всех сил пытаясь осознать масштаб того, что он изучает. — Воспоминания, которые были отняты у тебя и которые продолжают возвращаться? — Ага? — Он — и Совет — это они украли их. Я не… я не знаю как, но я знаю, что они это сделали. — В его тоне чувствуется разочарование: — Поначалу это были всего лишь некоторые вещи, но чем больше они брали, тем больше им, казалось, нужно было взять. Когда-то у нас были семьи, у меня была мать, отец, но задолго до того, как ты сюда попал, Сокджин забрал все это. Никому больше не позволено влюбляться, и если… — его голос становится ниже, и он протягивает руку, чтобы взять руку Хосока, переплетая их пальцы над бумагой. — …Если бы я не согласился быть твоим Проводником… нам с тобой никогда бы не разрешили проводить столько времени наедине или быть исключительно друг с другом… Хосок сжимает Намджуна крепче, вспоминая, когда в последний раз ему — с болью — сообщили об этом самом правиле. — Но почему? На этот раз, когда Намджун тянется за чем-то еще из коробки, чтобы показать ему, это не очередная книга или лист бумаги, а предмет странной формы, который Хосок раньше не мог идентифицировать. Когда оно попадает в небольшой круг света лампы возле кровати, оно сияет и блестит, как золото. Он отпускает их переплетенные руки, чтобы предложить предмет Хосоку, и когда он переворачивает его снова и снова на свету, он внезапно узнает, что это такое — табличка с именем, вроде тех, которые стояли бы на столе офис-менеджера, или учителя. В данном случае на лицевой стороне золотой таблички написано имя, которое он узнает, хотя бы потому, что видел несколько мгновений назад: Чон Джэхен, заместитель директора. Хосок переводит взгляд с таблички с именем на генеалогическое древо перед ним, ища подходящее имя, пока не находит его снова — привязанного к имени Сокджина так же, как имя Тэхена привязано к имени Намджуна. — Брат Сокджина? — Да. Он просматривает даты рядом с именем Джэхена: 1985–2018 годы. — Он умер? Что… что с ним случилось? — Вот что мне хотелось бы знать. — Гнев и печаль в голосе Намджуна становятся глубже с каждым словом. — И какое он имеет отношение к… отношениям, твоим родителям? — К сожалению… все. — Намджун протягивает руку, чтобы забрать табличку с именем, с нежной осторожностью поглаживая большим пальцем выгравированное имя. — Он был… когда ему исполнилось 18 лет и он окончил школу, Сокджин назначил Джэхена на новую должность заместителя директора, перевел его прямо через коридор от моего кабинета. Мы разговаривали, сочувствовали его брату… мы стали… близкими. Небольшой укол чего-то зелёного и неприятного сжимается в животе Хосока, когда он нерешительно спрашивает, опасаясь ответа: — …насколько близко? — Сокджин… поймал нас вместе, — признается Намджун, его взгляд остановился на имени Джэхена под большим пальцем. — Вместе, — подчеркивает он. — …ах. — Он воспринял это как предательство, и… ну, как я уже сказал, Сокджин… не любит тех, кто угрожает его власти. Но он не просто наказал нас… он наказал всех. Хосоку требуется секунда, чтобы собрать всё воедино. — Так ты… ты причина того, что отношения запрещены? Вы двое, вместе? Вот почему? Намджун низко опускает голову, шлепнув табличку с именем на бумагу. — Но… если… если тогда это не было запрещено, я не понимаю, почему… — Пытаться понять смысл команд Сокджина — глупая затея, — шепчет Намджун. — Это должно иметь смысл только для него — для него и для Бога. — Значит, он просто… что, разлучил вас двоих? Запретить всем иметь свои отношения, вот так? — Хуже того… он не просто запретил их, он стер их. Как и все остальные воспоминания. Я не знаю как, но он и Совет, они… они забрали все это у всех нас. — Значит, генеалогическое древо, то… фальшивое, внизу? — Это то, что нам осталось. Невозможная истина, но которую каждый был вынужден принять. В каждой семье сейчас такая ситуация: огромный беспорядок… каждый ребенок для каждого другого — брат, каждый взрослый — мать, отец, и мы научились воспитывать свои семьи как одну семью. Он тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу. Хосок еще раз ободряюще сжимает его плечо. — И что ещё хуже… Джэхен имел, ну… определённые привилегии, как брат Сокджина. Даже после того, как наши семьи были разлучены, Джэхен оставался важным, оставался на своей должности, работая непосредственно под руководством Сокджина… они наняли персонал, и он продолжал преуспевать в учебе, поднимаясь по каждому уровню быстрее, чем мне позволялось. Я не… я не мог вспомнить, я не знал, что… произошло между нами, и я сомневаюсь, что он тоже это знал… и однажды… черт, они назначили его моим Проводником, точно так же, как и меня для тебя. — П-Правда? — Когда я начал вспоминать, все, что я… п-потерял, все, что мы сделали вместе, не зная… Я был в ужасе. Этот приступ ревности снова поднимает свою уродливую голову глубоко в груди Хосока, но он омрачен заботой о мужчине рядом с ним, болью, которую явно переносит Намджун — и, судя по звукам, она была уже очень, очень долгое время. Он протягивает свободную руку, чтобы проследить семейные линии, останавливаясь над каждым именем, рядом с которым указаны две даты. — Столько смертей… — шепчет он. — Смерть, которая не должна быть возможной, не здесь, — добавляет Намджун, — и, по словам Сокджина… никогда не было. — Последняя часть выплеснута со своего рода ядом, на который Хосок даже не подозревал, что Намджун способен. — …включая… его брата? — Он постукивает пальцем по дате рядом с именем Джэхена: 2018 год. — Ты отметил его смерть в этом году… Намджун делает паузу, наконец, снова взглянув на Хосока, его глаза… — …Я не знаю, что Сокджин сделал с Джэхеном, но… что бы это ни было… вероятно, затмило то, через что он заставил пройти своего сына.. Хосок снова вздрагивает, и Намджун снова накрывает его руку, успокаивающе сжимая ее. — А как насчет других членов его семьи — его дочери, его… жены? Я понятия не имел, что у Сокджина когда-либо была жена… — Джиен, — подтверждает Намджун, их соединенными руками постукивая по листу бумаги, где ее имя находится рядом с именем Сокджина. — Они поженились сразу после того, как мы сюда приехали, и его дети вскоре последовали за ними… но… Есть что-то, о чем Намджун не говорит, что-то, вокруг чего он продолжает колебаться, Хосок это чувствует. — Намджун… что это? Ты можешь мне рассказать… — После того, что случилось с Джэхеном, все остальные отношения здесь… их брак тоже распался. Я… честно говоря, не думаю, что Сокджину она когда-либо очень нравилась, и для него это не представляло особых трудностей. Сокджин остался нашим лидером, а Джиен… она стала… кем-то другим. — …ч-что? — Он расширил школу, модернизировал ее, намного превзойдя все, что она когда-либо задумывала… он заставил всех забыть, кем они были друг для друга, и восстановил то, что мы никогда не думали, что увидим снова… — Он глубоко задумывается. вздох, прежде чем наконец выплюнуть: — …он превратил ее в куклу. Хосок вдыхает так быстро, что у него почти кружится голова. Он наконец отстраняется от тепла Намджуна, чтобы повернуться и посмотреть мужчине в глаза, на его лице искажается замешательство. — Типа… Чонгука? Его… Она заняла его место первой? — Что-то в этом роде, — уклоняется Намджун, выглядя неловко. — И моей работой стало присматривать за ней, точно так же, как я делаю… делал — с твоим другом… — Ч-что ты имеешь в виду? Намджун хмурится, снова отводя взгляд. — Теперь эта работа отдана Юнги. Это… вне моих рук. — Ох… — Юнги. Хорошо. Это… Это нормально, не так ли? Юнги хороший человек, думает Хосок… Намджун, кажется, решает, что его история подходит к концу, и снова тянется к деревянному ящику. — Мне потребовались годы, чтобы собрать все это воедино, — говорит он, двигаясь, — …нечто из моих собственных воспоминаний, когда они начали возвращаться ко мне, а остальное из пластинок — более старых, когда я мог найти их, тех немногих, что уцелело в пожаре, и мои собственные записи здесь. — Он тянется к маленькой записной книжке, заполненной именами, которые он отложил ранее. — И это далеко не завершено, особенно чем дальше в прошлое… Я знаю, я просто знаю, что во всем этом я что-то упускаю, что-то важное… Я понимаю, почему Сокджин решил скрыть часть того, что я запомнил, смерти, вещи, которые бросают вызов его авторитету, его повествованию… Хосок теперь с любопытством смотрит на маленькую записную книжку в руке Намджуна, в его голове остается один вопрос, это ужасное воспоминание о прошлом отказывается исчезать. — Но… а как насчет родов? Я до сих пор не понимаю, почему его это так волнует, почему он… стал делать то, что я видел, то, что я помню… — В этом я никогда не был полностью уверен… — признается Намджун, выглядя раскаявшимся. — У меня есть свои предположения, я задавался вопросом, может ли… возможно, он пытается заменить ребенка, детей, которых он потерял. За эти годы он потерял так много людей, но… это должно быть нечто большее… — Он вздыхает и снова кладет блокнот обратно в пустую коробку. — Я просто не знаю. Хосок толкает старшего в плечо своим. — Все в порядке, Намджун… это все… так, так много. Я не знаю, как тебе удавалось за всем этим следить или держать это в секрете так долго… — Мне пришлось, — отвечает он, — я знаю, ты многое понимаешь… когда к тебе начали возвращаться первые воспоминания, ты почувствовал, что можешь что-нибудь сказать? Хосок решительно качает головой. — Боже, нет… Я думал, что схожу с ума. — Когда мои впервые начали возвращаться ко мне… мне нужно было что-то с ними сделать, я не мог просто держать их взаперти, но… мне не с кем было об этом поговорить, никому я не мог доверять. Итак… я начал копать, и… ну… Намджун берет с колен табличку с именем Джэхена и начинает переворачивать ее в одной руке, пока говорит. — После того, как Сокджин запретил отношения, стало гораздо труднее отслеживать семейные линии, но… ну, некоторые традиции трудно стереть. — Хосок наблюдает, как он поднимает другую руку и проводит кончиком пальца по ветке дерева Сокджина, указывая сначала на имя Сокджина, затем на его дочь Соми. — Детей-первенцев почти всегда называли в честь отца… — Его палец перемещается к жене Сокджина, Джиён, а затем вниз к его младшим детям, — …и младших детей, в честь их матери. Даже после того, как Сокджин разлучил наши семьи, эта традиция продолжалась… по крайней мере, когда люди могли быть уверены, кто несет ответственность за беременность. Ты можешь себе представить, почему это… не всегда так. — А что насчет него, — спрашивает Хосок, указывая на табличку с именем, —… Джэхён? Его имя не соответствует шаблону. Намджун перестает вертеть маленький деревянный брусок и снова подносит его к свету, внимательно рассматривая. — …еще одна вещь, в которой я не уверен, — бормочет он, прежде чем положить его в коробку рядом со своим блокнотом и вместо этого потянуться за набросанным генеалогическим древом. Хосок спокойно наблюдает, как мужчина осторожно складывает документ обратно в первоначальную форму, снова скрывая запутанную паутину секретов от глаз. — Намджун… — говорит он, когда тишина становится слишком тонкой, и последний тревожный вопрос не покидает его голову. — Есть одна вещь, которую я до сих пор не понимаю… — Мм? Что это такое? — спрашивает мужчина, закрывая крышку маленькой деревянной коробочки, поднимаясь на ноги и поворачиваясь лицом к кровати. Хосок поднимает голову и смотрит на старшего мужчину, ища в его лице что-то, что-нибудь, за что можно было бы удержаться во всем этом. — Почему он хотел… меня? Почему я здесь? — Он качает головой, борясь с внезапным появлением слез на глазах. — Он… Он пришёл в мою школу, он пришёл за мной, специально… Намджун быстро откладывает коробку в сторону, опуская обе пустые руки и обхватывая лицо Хосока теплым, успокаивающим захватом. — Я не знаю, Хосок, я правда не знаю… Прости… — он проводит большими пальцами по полным скулам Хосока — и впервые за всю ночь губы старшего мужчины изгибаются в форме маленькой улыбки, хоть и с оттенком печали. — Но какова бы ни была причина, я… ​​должен признать, я рад, потому что… по крайней мере, это означает, что я встретился с тобой. Нижняя губа Хосока дрожит от искренности в голосе старшего мужчины. — Намджун… Используя ту же нежную хватку, Намджун поднимает Хосока с кровати на трясущиеся ноги, чтобы он мог легко наклониться и запечатлеть нежный поцелуй на губах молодого человека. Хосок тает от прикосновений, чувствует, как нежность растекается по всему его телу, словно вода смывает боль и боль. Но когда Намджун отстраняется, эта усталость все еще сохраняется, его колени почти подгибаются, когда он пытается удержаться в вертикальном положении. — Тут… — предупреждает Намджун и осторожно укладывает молодого человека обратно на матрас. — Вот, ложись, все в порядке… Он просовывает руку Хосоку под колени и помогает ему поднять ноги на кровать, разворачивая тело так, чтобы Хосок мог откинуться спиной на спинку кровати и подушки. Как только его спутник удобно укладывается, он поворачивается, чтобы взять выброшенную коробку, и становится на колени возле кровати, засовывая ее обратно под раму и задвигая половицы на место, чтобы еще раз скрыть свои секреты. Хосок подавляет зевок, когда мужчина поднимается на ноги и обходит кровать, чтобы самому залезть на матрас, скользя в пустое пространство рядом с Хосоком, насколько это возможно. Хосок переворачивается на бок с немалой степенью дискомфорта, повторяя позу Намджуна, подтянув колени к груди. Но когда одна рука скользит под прохладную подушку, чтобы поддержать голову, он удивляется, когда кончики его пальцев натыкаются на что-то твердое, плоское и заостренное, чему здесь быть не место. — Что…? — бормочет он, тянется к предмету и вытаскивает его на свет, снова удивляясь, обнаружив, что под подушкой спрятана еще одна книга, скрытая от глаз. — Что это? — Иллюстрированная энциклопедия животного мира, — гласит обложка, — печатные буквы разбросаны по большому изображению кита, простирающемуся от одного края до другого. — Ох… — Намджун усмехается, забирая книгу из рук Хосока и быстро пролистывая ее до страницы с загнутым уголком. — Смотри. Когда книга переворачивается к нему, Хосок издает собственный испуганный смешок. — Кошка Felis catus, которую обычно называют домашней кошкой или домашним котом, — единственный одомашненный вид семейства Felidae… — читает он вслух. — Кошки были впервые одомашнены в Египте около 4000 лет назад… — Оказывается, я раньше видел кошку, — объясняет Намджун, снова забирая книгу, поворачиваясь и указывая на маленькое изображение, сопровождающее текст, изображающее пушистого кота с ярко-оранжевым мехом и приплюснутой мордой. — Они иногда бегают по сараям и едят мышей в полях. Я просто никогда не видел такого, как твой… сейчас это кажется глупостью, но я, честно говоря, не узнал его. Улыбка Хосока уходит с его лица, когда он думает о своем коте, маленьком сером существе, которое уже столько ночей согревало край его кровати. — Моти… он выбежал за дверь, когда… когда… Еще одна дрожь пробежала по его телу, и Намджун нежной рукой провел его по волосам, откидывая все еще влажные пряди со лба. — Шшш, все в порядке… Я пойду искать его утром и привезу сюда, ладно? Хосок трясущимся кивает, и Намджун нежно целует его в лоб, а затем наклоняется над его телом, чтобы положить книгу на тумбочку и задуть лампу. Когда мерцающий свет свечей исчезает, комнату заливает гораздо более прохладный свет — свет убывающей луны, заглядывающий в дальнее окно. Хосоку приходится несколько раз моргнуть усталыми глазами, чтобы привыкнуть к темноте, и он снова находит лицо Намджуна в тени, когда мужчина снова устраивается на матрасе рядом с ним. — Намджун… — снова шепчет Хосок, изо всех сил пытаясь заставить голос вырваться из усталого горла. — Еще один… еще один… вопрос… — Что угодно, — легко отвечает мужчина. — Почему… воспоминания… возвращаются? Намджун проводит пальцем по лицу, по скулам и челюсти, а затем скользит им вниз и останавливается над сердцем Хосока, где оно ровно и спокойно бьется в его груди. Его голова все еще кружится, хоть и вяло, поскольку потребность во сне дает о себе знать, но Намджун… Намджун заставляет его чувствовать себя в безопасности. — У меня есть… теория… — наконец говорит он, голосом таким же нежным и нежным, как и его ласка. — Независимо от того, сколько они у тебя отнимут… кажется, это работает только до тех пор, пока ты в это веришь. — …хм… — бормочет Хосок в ответ, воспринимая слова, но уже не в силах их полностью осознать. Кровать теплая, особенно когда Намджун натягивает на них обоих одеяло, укрывая их от этого странного места и всей боли, которую оно приносит. — Спи, Хосок… — шепчет Намджун, прижимаясь ближе к простыням, — …у нас впереди большой день. И Хосок наконец-то засыпает, его тело больше не может бороться с усталостью, которую он чувствует до самых костей. Он погружается в сон легко, как дыхание, устойчивый стук сердцебиения Намджуна под одним ухом и грубый голос старшего мужчины в другом, напевая то, что могло бы быть для него почти мелодией — странно знакомой и, несомненно, утешительной — когда он, наконец, поддается темноте. Нет обслуживания 10:16 87% ◧ Два длинных, колеблющихся силуэта тянутся по грязной тропе перед ним, один отбрасывается значительно дальше другого под лучами утреннего солнца над пологом. Они идут вместе, примерно в полуметре между ними, ведя тихий разговор, который, тем не менее, доходит до него, и он следует на почтительном расстоянии позади. Его младший компаньон, как всегда приветливый и приятный по духу, начал беседовать с новичком в их странном партнерстве — факт, за который он благодарен, хотя никогда бы не признался в этом факте вслух. — …как вы вмешалися? — спрашивает миссис Чон, когда он сосредотачивается на ее голосе, с любопытством глядя на молодого мужчину, который на полголовы выше ее. — Я имею в виду всю эту… ситуацию. С мистером Соном и таким расследованием? Я знаю, что твоя работа незаконна, и это не могло быть легким выбором. Мне было интересно. Вы выглядите таким… молодым. Чан, что неудивительно, смотрит на нее с небольшой, но добродушной улыбкой, потирая шею и волосы, обдумывая вопрос женщины. — Мистер Сон … верно. Ах, ну… это довольно длинная история. — У нас долгий путь, — возражает она, с малейшим намеком на юмор, проглядывающим сквозь ее постоянное беспокойство и тяжелый покров печали, отягощающий ее хрупкое тело. Чан тихонько смеется, сморщив глаза в уголках глаз, и признает: — Ха, ладно, достаточно честно! Хм… с чего начать? Со своего места в нескольких метрах позади пары он ничего не говорит, уже близко знакомый с этой историей и полностью осознающий, что Чан найдет способ кратко объяснить ее без его помощи. Вместо этого он оценивающе обращает взгляд на окружающий их лес, ветви которого достигают над головой, а корни ползут по дороге, по которой они идут, где за годы неиспользования земля созрела для захвата. — …Я приехал в Сеул в школу, когда мне было, ммм… 19, кажется? Ага. Моя семья живет за границей, так что это было трудное решение, но я уже много лет знал, что хочу приехать в Корею, соприкоснуться со своими корням, понимаете? Погрузиться в язык, который я слышал лишь часть времени, пока рос… Миссис Чон задумчиво мычит, но не перебивает, возвращая взгляд на дорогу впереди. Позади них его собственный взгляд обращается к грязи под их ногами, глаза с любопытством прищуриваются, глядя на странный узор, вырезанный на пыли под их следами… Чан прерывает себя еще одним смешком. Даже в самые трудные минуты молодой человек всегда светлел и полон смеха. Это могло бы, должно быть, приводило в бешенство, если бы не все случаи, когда это почему-то не так. — …Я начинал как музыкальный специалист, если вы можете в это поверить, — признается Чан женщине рядом с ним, самоуничижительно пожимая плечами, и миссис Чон выглядит немного удивленной этими словами. — Я не знал никого в университете — вообще-то, не знал никого в Сеуле, — продолжает он, глядя на дорогу, и воспоминания, несомненно, начинают наполнять его разум. Стоя позади них, не глядя на молодого человека, он понимает, что лицо Чана начало увядать, эта яркая улыбка исчезает, когда давняя боль снова появляется. — Именно тогда я встретил Джисона. Звук этого имени вызывает укол дискомфорта даже в его собственной груди, тревожное чувство, заставляющее его губы кривиться в хмуром взгляде. После всех этих лет тесного сотрудничества с Чаном и неохотного знакомства с ним стало невозможно не принять часть боли молодого человека как свою собственную. Но даже несмотря на то, что его уши лениво прислушиваются к предстоящему разговору, его глаза по-прежнему сосредоточены на грязи у его ног, на том, как она деформируется и изгибается в узоре, который он начинает узнавать… — Джисон? — Миссис Чон спрашивает тихим голосом, торжественным, как будто она уже может понять, какое глубокое значение это имя имеет для Чана, какую боль причиняет ему разговор об этом, как бы он ни старался скрыть это. — Он был, хм… еще одним иностранным студентом, учащимся по моей программе. Мы встретились на ознакомлении, и, ну, — Чан усмехается, потеряв всякий юмор, пустой звук, который поднимается из глубины его груди, — он был странным. Но замечательным… да. Везде и всегда… всегда потерянным. Тревожным, но как только ты вытащишь его из своей скорлупы, боже, он становится таким веселым. Мы быстро подружились, и он… он уважал меня. Небольшая пауза, которую он слышит в голосе Чана, заставляет его остановиться, заставляя его остановиться. Когда он взглянул на двух своих товарищей, он увидел Чана с опущенной головой, а женщина рядом с ним нежно положила руку ему на плечо. Это тревожное и неприятное чувство возвращается. И когда он снова переводит взгляд на тропинку у своих ног, в его голове что-то щелкает. Несмотря на явные признаки недавних ливней, путаницу рисунков в грязи, где потоки воды смыли их части, их рисунок сразу становится ясен его разуму. Следы шин. Впекшиеся в грязь, оставленные где-то между последней бурей и предыдущей, с достаточным временем, чтобы они затвердели до следующего ливня. Кто-то был здесь, и недавно. — Что… что с ним случилось? — спрашивает миссис Чон, голос мягче, чем когда-либо. — Джисон… всегда искал ответы, понимаете? Ищет связь, пытается познать окружающий мир. Ага. Он… он был чертовски умен, даже если некоторым людям он мог показаться, ну, рассеянным. Но… тревога держала его… в изоляции. Иногда даже от меня. Он слышит, как Чан глубоко вздыхает, и знает, что будет дальше, часть его готовится к удару, даже когда поток несвязанных мыслей и возможностей проносится через его голову. — Он пропадал на какое-то время, и никто не мог его найти, даже я не знал, куда он делся. Это было… это было страшно, но он всегда приходил домой… да. Но постепенно что-то изменилось. Он казался… в каком-то смысле более счастливым, но более отстраненным. Он начал говорить о том, как завести новых друзей, отправиться за пределы кампуса, чтобы посетить какую-то религиозную группу. И я… боже, я поддержал его. Я подумал, что это хорошо, да? Даже если он не хотел со мной разговаривать, я был просто рад, что он с кем-то разговаривает. Меня не волновало, был ли этот кто-то Богом, понимаешь? Это заставило его выйти из дома. Я думал, свежий воздух пойдет ему на пользу, а компания … Он снова бросает взгляд вверх, сначала на две фигуры, идущие впереди, затем на деревья, приближающиеся со всех сторон. Затылком он чувствует внезапное покалывание глаз, смотрящих на них всех сверху вниз. — …но однажды… он ушел… и больше не вернулся. Он чувствует резкий вдох миссис Чон так же сильно, как и слышит его, его собственная грудь сжимается в его груди. Чан внезапно оглядывается через плечо, их глаза встречаются, когда молодой человек привлекает его внимание. Он знает, что его собственное лицо безмятежно и непроницаемо, но лицо Чана — на кратчайший момент — является маской гнева, вины, горя. Когда молодой человек снова отворачивается, шаркая одним из своих ботинок по земле, засунув руки в карманы, его плечи приподнимаются к ушам, как будто защищая его от мира. — Сначала я думал, что это похоже на другие эпизоды, типа… как будто я открываю дверь в общежитие, и там он появляется с этой широкой застенчивой улыбкой… но шли дни, а потом неделя, потом две. Ни звонка, ни СМС, ни даже чертового письма. Он даже не оставил записки. Как будто он просто исчез в одночасье, все свидетельства его жизни все еще здесь, но его нигде не было. Я сообщил об этом в службу безопасности кампуса, но они… блин, они сказали, что он, должно быть, просто решил уйти. Как будто он когда-нибудь… — Гнев Чана теперь проявляется не только в его теле, переходя в его обычно приятный тон и придавая ему резкий оттенок. — Извините… извините за мой язык, это просто… — Нет, все в порядке, — успокаивает молодого человека миссис Чон, несмотря на то, что она на мгновение явно напряглась. — Я понимаю… поверь мне, я понимаю. — Она печально качает головой, это заметно, даже когда он наблюдает за ней издалека. — Полиция сказала мне и моему мужу, что наш сын "имеет полное право пропасть без вести, если захочет". — Эти слова произнесены с абсолютным отвращением. — Да, да, я… ​​я тоже обращался в полицию, подал заявление о пропаже человека, когда охрана не помогла, но они сказали, что он ушел из школы, поэтому не ожидается, что он вернется. — Он наблюдает, как Чан наклоняет голову, чтобы посмотреть на миссис Чон, и на его лице появляется почти умоляющее выражение. — Но все его вещи все еще находились в общежитии, а его музыкальные проекты остались позади. Джисон не стал бы этого делать. Я знаю, что он бы этого не сделал. Он… он никогда бы не ушел из школы по обычным причинам, не попрощавшись. — Его голова снова кренится, — …по крайней мере, не для меня. Миссис Чон протягивает руку, чтобы еще раз утешительно потереть его широкие плечи — очень по матерински. — Вы двое явно были очень близки… — тихо говорит она. — Да… да, мы стали как… братья, — соглашается Чан обиженным тоном. — Он был хорошим ребенком, отличным другом. Он доверял мне, я… я должен был защитить его, а теперь… черт возьми, я даже не знаю, жив ли он. И как только я услышал вашу историю, она показалась мне такой знакомой… — Итак… вы думаете, что его исчезновение связано… с моим сыном? Чан делает глубокий, ровный вдох и слегка выпрямляется. — Я знаю, это. Тревожное волнение миссис Чон ощутимо даже на расстоянии. — Но… к-как? — Ну, вы помните, как я сказал, что это длинная история? — Она кивает. — Вкратце… я поменял степень. Журналистика. — Чан усмехается и пожимает плечами. — Это отстой, но это дало мне доступ к ресурсам и исследованиям. Я пытался физически найти эту церковь, религиозную… группу или — или что бы это ни было, к которой присоединился Джисон — старался проследить его шаги, как только мог, разговаривал с людьми, проводил интервью… но у меня ничего не получилось. Поэтому я начал проводить исследования, искал кого-нибудь или кого-нибудь, кто мог бы помочь, и… — Вот как он меня встретил, — наконец вмешивается он из-за их спины, заставляя обе головы мгновенно повернуться к нему лицом. — И я знал, что группа, которая похитила г-на Хана — Джисона — должна быть той самой, за которой я охотился несколько лет. — Именно, да. С тех пор мы охотимся за ними вместе. — У нас были схожие цели, и он мог проникнуть туда, куда я не смог, поэтому я позволил мистеру Бангу работать под моим началом… — с тобой... — …и мы начали собирать команду, — продолжает он, как будто его никто не прерывал. —Двое его товарищей замедляют шаг, позволяя ему наконец догнать их. — Но это история для другого дня, — продолжает он и кивает в сторону тропы впереди, через их плечи. Слишком отвлеченный разговором, ни один из его спутников не осознал, как далеко они зашли, а миссис Чон явно была слишком поглощена историей молодого человека, чтобы заметить какое-либо напряжение в ее уме, как она это делала раньше. — Мы пришли. Как только их головы повернулись к нему, они бросились в другую сторону, вытянув шеи, чтобы взглянуть на тропу, уходящую вдаль. Он может сказать, в какой момент его спутники замечают то, что заметил он — то, как дорога в конце концов подходит к концу, дикая трава, растущая над грунтовой тропой от края чего-то вроде знакомой поляны, выглядывающей из-за деревьев. И прежде чем кто-либо из мужчин успевает остановить ее, миссис Чон бросается бежать. — Ох… черт… — охает Чан, затем бросает свою сумку мужчине и бросается за ней, тяжело топая ботинками по земле. — Миссис Чон!.. Он следует за двумя другими, но медленнее, зная, что в конце концов они остановятся — и, конечно же, когда миссис Чон достигает конца грунтовой тропы, она резко останавливается, и Чан останавливается прямо за ней. руки вытянуты, чтобы поддержать маленькую женщину, пока она шатается на ногах. Когда он, наконец, встает позади них, аккуратно перекинув сумку через плечо, и смотрит сквозь их неподвижные фигуры, чтобы наконец — наконец — взглянуть на то, что он потратил столько лет на поиски. Перед ними раскинулись руины — некоторые из них были каменными, большинство из того, что когда-то было деревом — теперь превратились в обугленные руины, похожие на почерневшие скелеты, возникающие из травы и сорняков. Судя по тому, что осталось, он узнает, что большая часть построек покрыта виноградными лозами и цветами, что придает всему месту довольно… безмятежный вид, но он знает, что лучше. — … вот оно, — шепчет миссис Чон, задыхаясь, рядом с ним, хватаясь за грудь. Он нежно кладет руку ей на плечо, точно так же, как несколько минут назад он видел, как она делала это с молодым человеком. — Это о-определенно то же самое место… — Подожди здесь секунду, — инструктирует он, затем одной рукой подзывает молодого человека следовать за ним, крича "Чан", и отходит на несколько метров, достаточно далеко, чтобы их разговор не был услышан. Он извлекает несколько вещей, прежде чем передать спортивную сумку обратно, и Чан осторожно забирает ее у него, как будто только что осознав, какое чувствительное оборудование он выбросил в спешке. — Возьмите миссис Чон, — инструктирует он тихим голосом, глядя на своего партнера, серьезно наклонив бровь. — Идите в центр руин. Сфотографируйте все. Запиши любые… любые … подробности, которые она помнит… — Эй, воу, воу, подожди секунду… — Мы встретимся здесь через час… — Ты не пойдешь с нами?! Он качает головой и бросает один из двух маленьких зашифрованных радиоприемников, которые он извлек из сумки, которые Чан ловит после момента — не милого, определенно не милого — возни и ругани себе под нос. — Используй это, если я тебе понадоблюсь. Я не буду далеко, но мне нужно… кое-что еще рассмотреть. — Но… расставание — это… — …у тебя есть при себе оружие? — Я… да, ну да, конечно… — Хорошо. Держи его под рукой. Держись рядом с ней. Здесь может показаться заброшенным, но… возможно, мы не одни. — Но… — Чан выглядит явно обеспокоенным, протягивая руку, но колеблясь, как будто раздумывая, стоит ли протянуть руку, чтобы прикоснуться к нему. Он бросает испепеляющий взгляд на предложенный придаток, и молодой человек отдергивает его, как будто его обожгли. — Пожалуйста, — говорит он, и произнесение этого слова требует от него много сил. Чан, осознавая это усилие, быстро показывает несколько выражений лица. — Есть некоторые вещи… ей не нужно видеть. Наконец, на лице молодого человека выражается что-то вроде принятия и понимания. После паузы Чан действительно протягивает руку и хлопает его по плечу, не обращая внимания на то, как это заставляет его губы кривиться в частично притворном неудовольствии. — Хорошо… ты понял. Совместно кивнув, они отворачиваются друг от друга. Чан делает шаг или два к женщине, которая ждет у края дерева, устремив взгляд на руины, которые преследовали ее столько долгих ночей, — затем колеблется, поворачиваясь и на секунду оглядываясь через плечо. Но он уже отвернулся, с любопытством устремив взгляд от поляны к лесу за ней. — Мистер Сон… — он слышит крик молодого человека, но его слова игнорируются. — ...хэй... Шаги снова свистят ближе позади него. — …Мистер Сон? Мистер Ли? — Чан тихо пытается еще раз: — Минхо? — Что-то секретное, только между ними двумя, достаточно тихое, чтобы миссис Чон не услышала, но достаточно громкое, чтобы снова привлечь ее внимание. Звучание его имени, его настоящего имени, немного тревожит на открытом воздухе, но Чан никогда не умел особенно хорошо держать свои мысли при себе. На минуту они встречаются взглядами, и между ними тянется что-то тяжелое и неопределимое. — Будь… будь осторожен, ладно? — Мм. — Он слегка кивает, затем наклоняет голову, приглашая молодого человека двигаться дальше. Полные губы Чана изгибаются в легкой улыбке, обнажая лишь намек на ямочку, прежде чем он разворачивается на каблуках и бежит обратно к гостю с сумкой в ​​руке, повышая голос в веселом приветствии. А Ли Минхо стоит молча, наблюдая, как они вдвоем пробираются через подлесок, пока они не исчезают за краем поляны, где деревья загораживают его поле зрения, чувствуя себя необычно незащищенными во многих отношениях. Затем он делает глубокий, ровный вдох и решительно начинает двигаться в другом направлении — не к сердцу маленького изолированного городка, который когда-то был, а к совершенно другой, более важной цели. Он надеется, что не найдет его, хотя знает, что найдет. Если есть что-то, чему он научился за свою короткую карьеру, так это то, что какими бы мрачными и ужасными ни были истории, которые он запечатлел об этом месте и его предыдущих владельцах, они меркнут по сравнению с тем, что здесь произошло на самом деле. Слишком много свидетельств, очевидцев, чтобы их можно было сбрасывать со счетов, слишком много призраков, цепляющихся за это пространство и ожидающих, чтобы их рассказы были рассказаны. Истина остается правдой, как бы глубоко ее ни пытались спрятать.

Академия—Подвал—Тюрьма 01.09.18 6:24

В школе пугающе тихо и пусто, и знание этого факта является его единственным утешением, когда из темноты между прутьями его клетки появляется знакомое лицо с шипением и ухмылкой. — …Чимин! — другой молодой человек выдыхает и почти останавливается по бетонному полу, гравий в спешке выплевывается из-под его ног в сандалиях. Заключенный, о котором идет речь, поднимает голову со скрещенными руками, лежащими на его коленях, и щурится на свет лампы, который врывается в его поле зрения, когда он это делает. Звук приближающихся шагов предупредил его о посетителе задолго до того, как лицо его бывших одноклассников украсило его порог, но кто именно пришел в гости, это, по общему признанию, сюрприз. — …Тэ? — Его голос груб, как наждачная бумага, вырывающаяся из горла с немалым усилием. — Привет, — шепчет Тэхён с квадратной ухмылкой, опускаясь на колени возле решетки, чтобы они могли поговорить лицом к лицу. Чимин потягивается, поднимаясь по стене, чтобы правильно сесть, игнорируя то, как каждое мышечное волокно, кажется, протестует против этого движения. — Что… ты здесь делаешь? — он стонет, руки взлетают вверх, чтобы потереть его лицо, шею, плечи — везде, где они находят нежность, где инстинктивно тыкают и ощупывают. — Пришлось приехать к тебе… конечно, мне нужно было приехать к тебе, — предлагает его друг, отвечая на вопрос, который Чимин еще не задал. Глаза Тэхена следят за движениями его рук по пестрым синякам — он может только представить, как они должны выглядеть, даже в тусклом свете костра — и улыбка тут же начинает сползать с лица молодого человека. — Это… ах… сегодня выпускной. — Мм, — отвечает Чимин, отводя взгляд, как будто он еще не знал. — Как… К-как ты? — спрашивает Тэхён, его голос становится тише, когда он приближается к решетке еще ближе. Чимин даже не знает, что на это ответить. — Я… в порядке, — соглашается он, и это правда. Тэхен не может знать, что на самом деле с ним случилось, не снова — он не может видеть еще одно мучительное выражение на лице своего друга, и ни один из них не может позволить себе отвлечься, ни сегодня, ни сегодня. — Ты поел? — спрашивает молодой человек, его глаза мерцают по обнаженному телу Чимина так, что он может чувствовать, не глядя. — Я, ах, я принес тебе кое-что… Раздается тихий шорох, затем что-то появляется в его поле зрения, когда Тэхен просовывает руку между решетками по направлению к нему. Чимин протягивает руку, чтобы взять то, что предлагают, и обнаруживает, что ему в ладони падает небольшой, чуть теплый сверток, завернутый в узелковую ткань. Еще до того, как он открывает упаковку, она пахнет восхитительно, чем-то острым и пикантным, от чего его рот сразу же наполняется слюной, а в животе урчит. — …где ты это взял? — Юнги, — просто отвечает Тэхён. Брови Чимина поднимаются, но он позволяет этому моменту пройти без комментариев. — …спасибо, — вместо этого шепчет он, выдергивая палочки для еды, закрепленные в узле, и распутывая ткань, обнаруживая лежащий внутри небольшой шарик жареного риса и яйца, завернутый в морские водоросли. Масло просочилось сквозь ткань внизу, и еда потеряла большую часть своего тепла за то время, пока Тэхен ехал с ней сюда, но вкус ее не становится менее восхитительным, когда он подносит первый кусочек к губам. Молодой человек правильно устраивается на земле возле камеры, подтягивая колени к груди и задумчиво рассматривая Чимина. — Я нервничаю… — признается он после паузы и без подсказки. Чимин продолжает молча есть, следя за тем, чтобы не переполнить свой истощенный желудок, предоставляя своему другу тихую аудиторию, за которой он явно пришел сюда. — Сегодня большой день… Тэхён поднимает один из камней с земли рядом с собой и швыряет его в проход, слушая, как он лязгает о металл и камень при приземлении. — …Я знаю… Я знаю, что ты предупреждал меня об этом, я знаю, что ты никогда не хотел, чтобы я довел это до конца… — Ммм, — вмешивается Чимин, не соглашаясь и не возражая. Истина гораздо сложнее. — Юнги тоже, и Намджун — даже мистер Чон раньше… — Тэхён глубоко вздыхает и качает головой, отгоняя неприятные воспоминания, о которых они оба предпочли бы не напоминать. У Чимина нет такой роскоши, но он ценит это чувство и позволяет другу пропустить без комментариев. — Но мне… мне нужно было увидеть тебя хотя бы один раз, прежде… ну, раньше. Молодой человек швыряет в темноту еще один камень, на этот раз с большей силой. — Думаю, ты не скажешь мне, что сейчас произойдет? — спрашивает он, не пытаясь скрыть презрение, прозвучавшее в его голосе. — Все меня предупреждали, но не говорят, почему … — …они не могут, — наконец отвечает Чимин, нахмурив губы. — Они бы сказали тебе, если бы могли. — А что насчет тебя, Чимин? Ты… ты мой друг, — настаивает Тэхён, хотя его слова звучат не совсем уверенно: — Ты не можешь мне сказать? Что-нибудь, что-нибудь?.. Чимин делает глубокий вдох, чтобы отогнать покалывание воспоминаний, которое дает о себе знать в глубине его сознания. — Не сейчас, — говорит он себе, — говорит память, как будто она могла его услышать, — …что ты хочешь узнать? Тэхен нетерпеливо оживляется, явно удивленный его молчаливым согласием. — Я… ну, я… что ты можешь мне сказать? Чимин тщательно обдумывает свои варианты, перебирая последние несколько кусочков подаренной еды, желая запомнить вкус, прежде чем он исчезнет. — …Я уверен, ты уже знаешь… это будет невесело, — уклоняется он. Тэхён фыркает. — Да, я сам немного разобрался, спасибо. Чимин смотрит на профиль своего друга или на то, что он может видеть через решетку, рассматривая мужчину перед ним так, как он раньше не удосужился. Тэхён больше не тот маленький мальчик, с которым он играл в игры, или одноклассник, которому он передавал конспекты между уроками. Он также больше не тот молодой человек, которого Чимин знал всего несколько месяцев назад, боящийся своего будущего так же сильно, как и своего прошлого. — Я думаю… — начинает он снова, — …для тебя все будет по-другому. Потому что ты не такой, как все мы. — Что ты имеешь в виду? — Ты не… — Невиновен, думает он, но вместо этого говорит: — Невежественен. У тебя… другие причины пойти на это, чем у всех остальных. Тэхён прислоняется головой к решетке, задумчиво глядя на Чимина в ответ. — Ты… думаешь, я сумасшедший, Чимин? — спрашивает он необычайно по-детски. — Нет… ты так думаешь? — Чимин парирует быстро, но без яда в тоне. Он знает, что о нем шепчут в коридорах, в тени. Тэхен не мог ускользнуть от них, после всех этих месяцев. Он видел худшее из того, через что пришлось пройти Чимину, перенес свою долю мучений. Тэхён, кажется, какое-то время серьезно обдумывает этот вопрос, а затем твердо и решительно качает головой. — Нет. — Тогда, возможно, ты сумасшедший, — поддразнивает Чимин, в его голосе прокрадывается малейший намек на шутку. Тэхен вздрагивает от этого звука, как будто он больше не верит, что Чимин способен шутить, но что-то в присутствии молодого человека, кажется, перетащило чувство юмора из его прошлого в настоящее. Тэхен смотрит с недоверием на долю секунды, затем выражение его лица смягчается закатом глаз и прерывистым дыханием через нос. — Может быть… может быть, Юнги свел меня с ума… — Тэхён поджимает колени к груди, прислоняясь спиной к решетке, и Чимин осторожно подвигается, чтобы соответствовать. Металл жесткий и холодный на его обнаженной коже, но тепла, которое он чувствует от присутствия Тэхена, достаточно, чтобы оно того стоило. Эта позиция кажется до боли знакомой, отголосок жизни, которую они когда-то разделяли. — Любовь к нему определенно заставляет меня чувствовать, что я немного сошел с ума… — Ммм, — повторяет Чимин, не в силах сказать больше, поднося остаток еды к губам и слизывая с ткани последние кусочки риса. — Кстати говоря… — продолжает Тэхён, голос становится заговорщицким, как будто существует хоть какая-то вероятность, что их могут подслушать, — Я, ах, я видел… его. Я передал твое сообщение, как и обещал. Чимину не нужно просить разъяснений — он уже до мозга костей знает, о ком говорит Тэхён. Он чувствует, как давний узел напряжения разворачивается в его груди, чувствует, как его ноги расслабляются и скользят прямо по каменному полу, даже не сказав им об этом. — …и конец света, Чимин… что, черт возьми, это было? Чимин не отвечает, но он знает, что Тэхён чувствует, как он сдвигается и наклоняет ухо ближе. — Что они с ним сделали? — спрашивает молодой человек с явным отвращением в тоне. — И почему… почему ты хотел, чтобы я спел ему эту дурацкую старую песенку? Почему он так важен для тебя? Чимин протягивает руку, чтобы провести кончиком пальца по грязи сбоку, бессмысленная форма принимает форму, когда его глаза начинают расфокусироваться. Он мычит себе под нос, не совсем ответ, ничего особенного. — …Чимин? — Он чувствует, как Тэхён подталкивает его через решетку. — Хм? — отвечает он рассеянно, его глаза расфокусированы, и он смотрит на бетонный пол. — Почему для тебя так важна новая кукла? Рука Чимина продолжает непроизвольно скользить по грубому камню, как будто у нее есть собственный разум. Ему требуется несколько долгих мгновений, чтобы снова обрести голос. — …ты знаешь почему. Тэхён, кажется, какое-то время обдумывает это, затем вздыхает и мрачно отвечает: — Да… наверное, так и есть. — Он делает глубокий вдох, который Чимин чувствует сквозь решетку, а затем полностью отклоняется, забирая с собой все свое тепло. — Мне жаль, что я не могу остаться дольше, но… мне правда пора идти… Чимин не может справиться с чем-то большим, чем мычание себе под нос, и его пальцы дрожат, когда они застревают в грязи. Он слышит, как Тэхён поднимается на ноги и отряхивается, камни хрустят под его ногами и падают на землю за его спиной. Тэхён делает несколько шагов, которые, кажется, никуда не ведут, возможно, поворачиваясь, чтобы посмотреть на распростертую фигуру у своих ног, и испускает еще один долгий вздох. — …Я вернусь за тобой, Чимин, — обещает он в темноту, — мы с Юнги вернемся. Тебе не придется долго оставаться здесь, я… мы найдем способ вытащить тебя, ладно? Просто подожди еще немного… Чимин ничего не говорит, не подтверждает, что он вообще слышал эти слова, какими бы красивыми они ни были. Тэхён говорит что-то ещё, но это остаётся без внимания. В конце концов его шаги удаляются, уползая по проходу между камерами, унося с собой мерцающий свет фонаря. Тени снова окутывают Чимина, занимая свои места, как будто они принадлежат ему, как будто они всегда были здесь. Кончики его пальцев дрожат, отрываясь от грязи, обнажая оставленные им линии гравюры, едва заметные в том небольшом свете, который все еще остается: — Две длинные линии — одна короче другой — стоят рядом, каждая с более короткой биссектрисой сверху, на трети длины. Округленная линия охватывает их обоих, пересекаясь с двумя другими формами, образуя круг, несовершенный, но достаточно четкий даже в тусклом свете. Присутствие Тэхена давно исчезло, но другой — злобный и настойчивый — гарантирует, что он не останется один, спрятавшись в тени, чтобы защититься, вне поля зрения, всегда просто вне поля зрения. Его рука висит в воздухе над странными формами, которые он обвел, и трясется. Он не может понять этого, не может идентифицировать его, не может оторвать от него глаз. Из темноты шипит голос, шипит, как воздух, нагнетаемый в его клетку, чтобы сохранить ему жизнь… — Берегитесь девятнадцатого года… когда солнце взойдет восемнадцатого и первого… Чимин поднимает голову, по-совиному всматриваясь в темноту в поисках источника звука. — …ч-…ч-что? Он ничего не видит, никого не может найти — но тем не менее этот голос продолжает говорить слова, от которых у Чимина мурашки бегут по спине, и это не имеет ничего общего с ледяным поцелуем металла к его спине или камня под ногами. — Берегитесь, берегитесь, грядет дитя… второй сын второго сына… — с каждым шагом вода разбрызгивается перед ним, звук ее плеска отражается от высокого сводчатого потолка и стен, которые окружают его, в то время как рябь мчится впереди него по тропинке, как будто пытаясь донести его ноги до какого-то неизвестного места назначения, которое находится впереди. Сами его ступни босы, искажены несколькими дюймами воды, которая прилипает к его лодыжкам и промокает сквозь свободные белые брюки, закрывающие его ноги. Путь, который простирается впереди, кажется бесконечным, уходящим во тьму извилистыми поворотами, которые он не может понять. Его рука тянется и скользит вдоль ближайшей стены, пока он идет, выкрашенной в тот же чистый белый цвет, что и простая мантия, скрывающая его тело. Сюда... Затененная тропа смутно представляется ему неестественно темной, освещенной лишь тонким рядом охранных фонарей, расположенных вдоль дорожки там, где стены соприкасаются с полом с обеих сторон. Из-под поверхности воды свет превращается во что-то сверхъестественное и инопланетное, отбрасывая призрачные волны на куполообразный потолок над головой. Ноги несут его вперед с уверенностью, которую не разделяет его разум, ведя его по одним и тем же проходам, один за другим, пугающе тихим и нетронутым в своем заброшенном состоянии. Чем глубже он заходит в пространство лабиринта, тем глубже, кажется, поднимается вода, плещущаяся у его лодыжек, поднимающаяся с пола, словно надвигающийся прилив. Это должно заставить его задуматься; это должно наполнить его трепетом. И все же — он не чувствует страха. Это святое место, это он знает. Здесь нечего бояться. Эта мысль толкает его вперед, поскольку тропа ведет его, наконец, к какому-то ясному месту назначения: большая арка, которая появляется из мрака впереди, построенная из блестящего белого камня и залитая тем же жутким сиянием, в то время как пространство за ее пределами его границы остаются непроницаемо затемненными. Сюда.. Сюда, сюда… Тот несомненный покой, который овладел им, заставляет его ноги без колебаний идти через подъезд, и с каждым шагом за ним он тонет. вниз вниз вниз в воду внизу, волны теперь плещутся о его колени и одежда липнет к коже. На полу, по которому он проходит, нет никаких охранных фонарей, но пещеристый потолок и высокие арки, которые он находит над головой, кажется, не нуждаются в освещении, излучая свой собственный неземной свет, когда он устремляет взгляд к небесам, чтобы ощутить их величие. Каждая колонна, мимо которой он проходит, стоит шире, чем его собственные крылья, и вытягивается еще в сто раз выше, прорастая из воды, как будто укоренившись глубоко под ее поверхностью и питаясь ее потоком. Пока его ноги продолжают свой бесстрашный марш вперед, из тумана, который цепляется между их мраморными стволами, начинают расцветать другие фигуры, делящие его путь пополам и заставляющие его путешествие продолжаться по единственному центральному проходу, который начинает обретать форму перед ним. Снова протянув руку к себе, кончики пальцев соприкасаются с деревом, гладким и полированным, тщательно вырезанным, образующим длинную, пустую форму скамейки — нет, скамьи — одной из десятков, которые выстраиваются в линию с идеальной точностью в центре этого пещеристого пространства, и он наконец осознает истинную природу своих границ: Церковь. Церковь с такими широкими стенами, что они вмещают в себя весь океан, с колоннами, простирающимися так высоко, что они поддерживают самые небеса. Церковь настолько большая, что кажется, что она поглотила весь мир. Сюда, иди сюда.. Сюда... Вода уже дошла до его талии, его запястья полностью погрузились в воду, а руки опустились по бокам. Его ноги никогда не останавливаются в своем движении вперед, влекомые какой-то невидимой силой к концу прохода, где туман собрался, как надвигающаяся буря. Он цепляется за ступеньки, выходящие из темной воды, и ползет вверх по мерцающему камню, как множество цепких рук, пробираясь к богато украшенной форме чего-то, что выступает вертикально во главе большого зала. И когда он вытягивает шею, чтобы как следует рассмотреть его — огромный каменный алтарь, воздвигнутый перед ним, — он обнаруживает, что тот смотрит прямо назад. Оно смотрит на него сотнями глаз, с любовью вырезанных на его поверхности, глаз, которые следуют за ним, куда бы он ни двинулся, выглядывая из-за каждой колонны и из каждой щели; глаза, которые проникают сквозь кожу и кости к тому, что находится за пределами. Сюда.. Сюда... Он не может отвести взгляд, не может пошевелить и мускулом, чтобы защититься от их взгляда, но обнаруживает, что не хочет этого делать. Не смог бы заставить себя спрятаться, даже если бы попытался. Это чувство покоя, столь подавляющее сейчас, удерживает его на месте, ноги, которые когда-то так стремились тащить его вперед, теперь становятся одним целым с камнем внизу. Хотя он остается полностью одетым, он обнажен перед их взглядами, обнаженный их неоспоримой мощью. Они всегда смотрят… — ....иди сюда. Из мрака появляется еще один голос, на этот раз явно образованный человеческим языком. — Следуй за мной, — говорит оно, и свет — новый свет; яркий и настоящий, который прорезает мрак, как нож, дает о себе знать за пределами его периферии. Хоть он и застыл на месте, его взгляд устремлен к сиянию с таким же бессилием и неизбежностью, как и все, что было раньше. Его голова поворачивается, глаза пристально смотрят — и он стоит так же статно, как скульптуры, которые его окружают, в то время как среди них танцует множество призраков. — Сюда, любовь моя, — возвращается тот же голос, шепча теперь. Два призрака дают о себе знать, мелькая и исчезая из поля зрения, когда они пересекают каменные ступени и пробираются прямо перед ним по возвышению у его ног. — Куда мы идем? — второй, меньший по размеру, задает в ответ вопросы. Более высокая из двух фигур нежно тянет за руку, которую она держит, ведя маленького мальчика за их общую хватку. Ребенок поднимает голову движением, которое отражает его собственное, вверх, к раскинувшемуся над головой алтарю, когда они проходят мимо, и на лице мальчика отражается каждая капля страха, которого он сам не чувствует. — Сюда, — повторяет женщина, ведущая мальчика, и маленькая фигурка послушно следует за ней по пятам, пока они спускаются по лестнице на другой стороне и снова начинают пробираться во мрак между каменными колоннами. Их призрачные фигуры мелькают и исчезают из поля зрения, когда они отступают, не обращая внимания на ту же гравитацию, которая так прочно удерживает его на месте… Это лицо — он знает это лицо — Его голова поворачивается, чтобы проследить за ними, не желая упускать из виду их взгляд… Он чувствует эти глаза, наблюдающие — всегда наблюдающие — Но когда он инстинктивно поднимает ногу, чтобы следовать, он обнаруживает, что его движения снова необременены — фактически движимые той же автоматизацией, которая с самого начала поставила его под их пристальный взгляд. Они не мешают ему отвернуться, хотя их взгляды тяжело давят на его спину, когда он начинает свое отступление, бремя, от которого он никогда не сможет избавиться, какое бы расстояние он ни установил между ними. Он чувствует, как она тянется за ним, как цепь, пока он лавирует между скамьями в поисках своей новой добычи, чувствует, как она все еще цепляется за него, когда он снова ускользает между колоннами в темноту. Мальчик и его спутник движутся неторопливыми шагами по огромному залу, по-видимому, их не пугает и не затрагивает вода, которая попадает ему в лодыжки, когда он спешит следовать за ними. Женщина продвигается вперед с отработанной уверенностью, приближаясь к стене, которая, на его взгляд, ничем не отличается от любой другой, и легко скользит через нишу в проход, о существовании которого он никогда бы не догадался. Две призрачные фигуры молчат, когда они вместе отправляются в путь по новому пути, не давая понять о его присутствии, пока он с любопытством следует за ними. Вода преследует его даже здесь, плещется по локтям и прижимает тунику к груди. Маленький мальчик хватает пожилую женщину за руку, пока его ведут по новому коридору, почти такому же, как все, что видели раньше, снова освещенному танцем синих и зеленых оттенков, которые плывут на поверхность у их ног. Таким образом, стены словно шепчут, а его спутники следуют за ним с инстинктивным послушанием. Мальчик протягивает свободную руку, чтобы провести крошечными пальцами по нетронутой стене. Опекун тянет его за угол, потом за угол, и мальчик уходит без суеты. Он следует за их призраками на осторожном расстоянии, улавливая каждое движение их лиц, пока оно колеблется перед его глазами. Таким образом, вода с шипением подбирается к его ушам, щекочет ключицы и угрожает пролиться за лопатки. — Сюда, — говорит женщина своему подопечному, поворачивая их группу за последний угол. На их пути появляется дверь — и даже при тусклом освещении его глаза видят ее поверхность как оттенок малинового цвета, который выделяется на стенах и ярко, как кровь, на фоне свежевыпавшего снега. Когда ручка повернута и дверь приоткрылась, внезапная вспышка света — невероятно яркого, почти ослепляющего — преграждает их путь, открывая простую комнату, что находится за ней. Призрачная женщина ведет мальчика внутрь с небрежной властностью, указывая свободной рукой на пустое место на полу, куда ребенок без вопросов перемещается, чтобы сесть. Когда он сам следует за ними через вход, он обнаруживает внутри еще дюжину детей — то есть детей примерно того же возраста, — все они вежливо сидят ровными рядами на полированном полу, скрестив ноги и аккуратно сложив руки на коленях, повернув лица в том же направлении, пока они ждут дальнейших указаний. Они не делают движения, чтобы посмотреть в его сторону, когда он входит внутрь, даже когда вода начинает сочиться через порог следом за ним, даже когда она начинает скапливаться вокруг их лодыжек и плескаться по коленям, даже когда она угрожает пузыриться над их головы целиком. Их глаза по-прежнему устремлены вперед, устремлены на что-то, чего он не может видеть, пока он сам не выйдет в центр комнаты, не встанет прямо за маленьким мальчиком и не повернувшись лицом к дверному проему, как и они. То, что он там обнаруживает, его не удивляет, хотя какая-то далекая бодрствующая часть его разума шепчет, что так и должно быть: Над головой нависает гигантский экран, подвешенный к стене. Глаза детей твердо устремлены на проецируемый им образ, мелькающий перед ними точно так же, как те призрачные фигуры, когда они перешли ему дорогу. Маленький мальчик у его ног вытягивает шею, глядя на черно-белые фигуры, которые танцуют по освещенной поверхности с широко раскрытыми, немигающими глазами. Вода, все еще текущая через открытый дверной проем, теперь заполняет комнату до краев. Волны плещутся о нижнюю часть экрана, разбрасывая пиксели в странные и искаженные формы, пока поверхность поднимается и поднимается до сих пор. Дети, теперь полностью погруженные в воду, продолжают смотреть сквозь жидкость, как будто ее вообще не было, послушные, даже несмотря на то, что их запас кислорода быстро иссякает. Позади всего этого до его ушей доносится звук мягкой, ритмичной мелодии, словно волна, возвращающаяся к берегу… Женщина проходит между аккуратно сидящими рядами, чтобы присоединиться к нему рядом с мальчиком, наклонившись и положила нежную руку ему на голову. — Ты видишь? — спрашивает она его, и мальчик слегка кивает. Вода уже достигла его подбородка, пузырясь в ушах, когда она начинает заполнять каждую щель, щекочет нос, когда она скатывается по выступам его губ. Мальчик поднимает руку под поверхность и указывает пальцем прямо на нечеткие изображения, каскадом нисходящие по экрану. — Это он? — спрашивает ребенок, поворачиваясь и любопытно наклоняя голову, чтобы посмотреть на женщину. — Это он? — повторяет она ему, нахмурив брови, малейшее изменение в ее тоне придает вопросу совершенно новый смысл. — Думаю, да, — отвечает мальчик, снова поворачиваясь к экрану с улыбкой. Женщина одобрительно похлопывает его по голове. — Найди его, — говорит она ему нежным, ободряющим голосом. Вода проносится мимо его макушки, устремляясь теперь к потолку. Комната плывет перед его глазами, внезапно погрузившись в оттенки синего и зеленого, которые должны вызывать в его сознании сирены, — но он спокоен, все еще спокоен. Не от чего бежать. Нечего бояться. Он делает глубокий успокаивающий вдох и чувствует, как его легкие наполняются воздухом, когда вода хлыщет внутрь… Женщина медленно поворачивает голову, пока ее глаза не встречаются с его глазами в первый раз. Он снова застыл, прикованный под ее непоколебимым взглядом, когда она повторяет ту же команду тоном, вдвое более твердым и наполовину добрым: — Найди его. Он хочет ответить, отчаянно пытается ответить — но когда он открывает рот, ему остается только проглотить еще больше воды, заполняющей его целиком изнутри… Голова маленького мальчика следует его примеру, поворачиваясь так, что их глаза тоже вынуждены встретиться. Невинное, серьезное выражение лица мальчика растаяло, сменившись чем-то ледяным и зрелым не по годам, и когда он открывает рот, чтобы повторить слова женщины, именно ее голос срывается с его губ… — Найди его, Хосок! — и с ужасным, хриплым глотком воздуха, вцепившись руками в незнакомые простыни, где они запутались, как рыболовные сети вокруг его конечностей в ночи, — Чон Хосок внезапно, ужасно, возвращается в сознание. Что-то теплое прижимает его к груди, вес не позволяет ему встать прямо, как того хочет его тело. Когда его глаза наконец распахиваются, они приземляются на странные, веретенообразные фигуры, поднимающиеся к потолку, залитые ранним утренним светом, — формы, которые его разум начинает распознавать в прерывистых, вспышках как книги, сотни книг, сложенных высоко на каждой поверхности. И когда их присутствие начинает ощущаться, то же самое происходит и с теплом в его позвоночнике, и что — или кто — должно быть причиной этого. Когда его сердцебиение медленно возвращается к норме, ему становится легче ослабить мертвую хватку на одеяле и медленно высвободиться из кровати, осторожно сдернув со своей талии то, что он теперь узнает как руку, и опустив ее на свое тело, чтобы мягко сесть на матрас, когда он соскальзывает с кровати и ставит босые ноги на пол. И когда Хосок наконец встает и поворачивается, чтобы посмотреть на то место, которое он только что покинул, он обнаруживает знакомое лицо Ким Намджуна, свернувшегося на подушках, с отвисшей челюстью и гладкими бровями от покоя сна, его руки вытянуты, как будто он ищет тепло которое внезапно исчезло рядом с ним. Во сне он принимает вид человека гораздо моложе, без неизлечимого бремени возраста и опыта, которое обычно напрягает его черты. Что-то маленькое и серое свернулось калачиком в изножье кровати, инстинктивно тянясь в теплое место, которое Хосок только что покинул. Точно так же выражение лица мужчины слегка искажается в бессознательном замешательстве, когда его пальцы сжимают прохладный край брошенной подушки. Морщины вновь появляются в уголках его глаз, над бровью. Дыхание Хосока, все еще выдающее его бешеным вздохом, быстро задерживается в груди. Намджун мычит, хмурит брови. Его пустые руки медленно наполняют подушку, и он выдыхает воздух через нос — как бы говоря: вот ты где, я это знал. Мужчина постарше закидывает ногу в пустое пространство, которое когда-то занимал Хосок, и снова мычит, плотно прижимаясь щекой к подушке. Маленькое существо рядом с ним прижимается к предложенному месту, утешаемое возвращением тепла туда, где оно должно быть. Его маленькое покрытое шерстью тельце поднимается и опускается с довольным вздохом, который переходит в низкий гул, мурлыканье, такое тихое, что Хосок почти не слышит его со стороны кровати. Волна сна, кажется, снова утягивает Намджуна под воду, смывая дискомфорт с его лица и делая его черты гладкими и невозмутимыми. Хосок снова дышит, медленно и контролируемо. Намджун не шевелится. Его ноги поднимаются сами по себе, медленно относя его обратно к краю кровати, пока его колени плотно не прижимаются к краю матраса. Намджун не шевелится. Несколько долгих мгновений он стоит неподвижно, не отрывая глаз от дремлющего перед ним человека. Он стоит и смотрит так долго, что тени, отбрасываемые восходящим солнцем, заметно ползут по стенам. Его рука медленно и непроизвольно плывет вверх и зависает над лицом возлюбленного. Он проводит пальцем вверх по переносице Намджуна и по его гладкой брови. — …ты ли Тот самый? — спрашивает он, голос такой же мягкий, как и его ласка. Намджун не шевелится. Его пальцы запутываются в песочных волосах. Он тянет. Срывает. Отступает, аккуратно зажав три блестящие пряди между кончиками пальцев. Тело Хосока выпрямляется и поворачивается на месте, его приз изящно показывается перед ним, и он бесшумно отходит от кровати. Его ноги с ловкостью перемещаются по лабиринту материалов, беспорядочно сложенных на его пути. Он кладет руку на дверную ручку. Позади него Намджун не шевелится. Хосок поворачивается, смотрит, рассматривает маленькое покрытое одеялом тело и гораздо более крупного мужчину, растянувшегося на кровати, залитого солнечным расплавленным золотом… — и бесшумно выскальзывает за дверь в пустой коридор. Без прощания. ЛИЧНЫЙ ЖУРНАЛ 11.09.2018 0017:28:12 ID: 00010818

[ЗАПИСЬ]

[ТЕМА] Первый день в моей новой роли… ах, что сказать? [ТЕМА] Мне показали, где я буду работать, и… это довольно ошеломляет, я не могу лгать. … Команда людей, с которыми я буду работать, все они кажутся очень… умными. Гораздо умнее меня. Я не уверен, насколько я могу помочь…

[ГОЛОС НЕ ОБНАРУЖЕН]

[ЗАПИСЬ ПРИОСТАНОВЛЕНА]

[. . .]

[ЗАПИСЬ ВОЗОБНОВЛЕНА]

[ТЕМА] Вы правы, думаю, у меня есть… уникальная точка зрения. Инсайдерские знания. По крайней мере, мое время в Саду может быть полезным… каким-то образом. [ТЕМА] Все так… перепутано. Я не знаю, как во всем этом разобраться, с чего даже начать… [ТЕМА] Но я действительно вижу, насколько важна эта работа… даже если я пока не совсем понимаю, почему. Мне просто… нужно иметь веру.

[ГОЛОС НЕ ОБНАРУЖЕН]

[ЗАПИСЬ ПРИОСТАНОВЛЕНА]

[. . .]

[ЗАПИСЬ ВОЗОБНОВЛЕНА]

[ТЕМА] Я… я действительно не могу позволить себе совершить еще одну ошибку, не после…

[ГОЛОС ОБНАРУЖЕН — НЕВНУТРЕННО]

[ТЕМА] Я чувствую себя таким глупым. Стыдно за себя. Как я мог быть таким глупым? Здесь, из всех мест..

[ГОЛОС НЕ ОБНАРУЖЕН]

[ЗАПИСЬ ПРИОСТАНОВЛЕНА]

[. . .]

[ЗАПИСЬ ВОЗОБНОВЛЕНА]

[ТЕМА] Нет, нет, я в порядке, правда, мне не нужно… [ТЕМА] Я… о-о-о-о, ну… если, если ты уверен… [ТЕМА] П-Позволь мне просто… выключить это на ночь, подожди… [ЗАПИСЬ ПРИОСТАНОВЛЕНА] [. . .]

[КОНЕЦ ЗАПИСИ]

Нет обслуживания 10:29 85% ◧

Труднее сказать, что отвлекает ее больше: жужжание, щелканье и мелькание у нее за плечом, куда бы они ни шли, или тревожные, жуткие остатки воспоминаний, которые продолжают мелькать перед ее глазами, куда бы она ни посмотрела. Ее взгляду негде безопасно остановиться, за каждым углом они обнаруживают новую волну ужасов. Некоторые мягкие, расцветающие перед ней в очертаниях каждого строения, к которому она приближается; другие появляются с приливом страха, осколок мгновения вызывает в ее сознании шок боли. Но большинство из них представляют собой ужас другого рода; подкрадывается, как первый мороз зимы, пронизывающий до костей и окаменевающий. Рядом с ней молодой репортер, или — кто бы он ни был, молодой человек, который сопровождал ее сюда — Крис, Чен, как бы он ни назывался, — терпеливо шагает вперед, куда бы она ни ступала. У него здесь нет никаких намерений, он не делает ничего, чтобы направить ее ноги, когда они сами выбирают путь через руины. Он следует за ней в относительной тишине, его теплое и почти знакомое присутствие рядом с ней и рука на ее спине, когда она колеблется, — тот, который вонзает вездесущий нож потери еще глубже под ее ребра. Он начинается прямо у входа на поляну, тот первый, внезапный и неумолимый взрыв воспоминаний. — …тихо, стой спокойно! — Но мама, я… ​​хочу… увидеть! — она хнычет, изо всех сил пытаясь вырваться из хватки матери, чтобы лучше рассмотреть океан людей, которые их окружают. — Где она? Я не вижу ее… Сотни фонарей светятся повсюду, свисая с тяжелых ветвей деревьев над головой, заменяя звезды, которые не видны сквозь их толстый полог, заливая всю поляну теплым светом. Здание, которое стоит прямо впереди, окруженное толпой, также светится изнутри, мерцающий свет от того, что должно быть огнем, отбрасывает тени через окна, выдавая массу тел, собравшихся внутри. — Дэун, ты нас смущаешь — хватит корчиться! — мать упрекает ее шипением. По другую сторону от нее стоит отец Дэун, высокий, внушительный и необычайно тихий. Он крепко сжимает ее руку, скорее предостерегая, чем утешая, и она знает достаточно хорошо, чтобы успокоиться, несмотря на то, что каждый инстинкт заставляет ее поступить наоборот. Она чувствует себя переполненной до предела, как фейерверк, который она однажды видела в большом городе, словно она вот-вот взорвется от волнения… Дэун колеблется посреди тропы, и молодой человек за ее спиной нежно и уважительно предлагает ей руку, чтобы поддержать ее. Оно проходит над ней, как сон, но задерживается, даже когда она снова открывает глаза, когда последние остатки сна обычно исчезают с темнотой. Она моргает и моргает, но призрачные фигуры остаются, очертания построек ясны ее глазу, хотя они уже давно превратились в мульчу и пепел. — Было… собрание… здесь. Это… Это было летом, я… — Подожди… ах, подожди, — кричит Чен через плечо, нащупывая сумку, меняя камеру на видеокамеру и блокнот. — Важно, чтобы мы все зафиксировали. Я… если вы не возражаете, я хотел бы сделать заметки? Она оцепенело кивает, едва заметив вопрос. Взгляд ее устремлен в другое место, на каркас едва стоящего здания, того самого здания из внезапно вернувшегося к ней странного воспоминания, когда-то гордо стоявшего в центре поляны, лицом к подъезду, где она стоит, полная огня и с жизнью — и теперь почти полностью превратился в пепел. — …дом собраний. Здесь были… события, большие толпы людей… — Со всеми или только с детьми? Вся группа вместе или, типа, лишь несколько избранных… — …Я не знаю, я… я просто вижу… — Мы скоро увидим ее, малышка, — говорит он ей, хотя его глаза никогда не бросаются на нее, а устремляются прямо вперед, над толпой, к месту назначения, которого она сама не видит. — Но мы должны вести себя как можно лучше, а? Помнишь, о чем мы говорили. — Да, папа… — соглашается Дэун, надув губы, пиная свои красивые новые туфли-гомусины по гравийной дорожке, по которой они идут. Это теплая ночь, летний ветерок освежает тонкий хлопок ее нового чима чогори, и последнее, что ей хочется делать, это тихонько выстроиться в очередь, чтобы присоединиться к горячей толпе тел, требующих войти в здание впереди — не тогда, когда вокруг есть целый лес, полный секретных туннелей, призраков и магии, которые ее сестра подробно описала в своих нескольких письмах за последний год. Ее отец говорит, что это важно, что это место станет ее новым домом, и все, что она хочет, — это исследовать… — …это… это всего лишь одно воспоминание, я не знаю… — бормочет Дэун, потирая голову. — Правильно, верно, конечно, извини! Забегаю вперед, — говорит Чен с застенчивой улыбкой. — Я просто, ах… я буду молчать, а вы просто поделитесь тем, чем вам кажется правильным поделиться. Впечатления, или достопримечательности, люди — все, что приходит к вам, даже самое незначительное, может оказаться полезным. Вы говорите, а я просто документирую. Звучит отлично? И он выглядит таким нетерпеливым, стоит там со своим блокнотом и поднятой бровью, что ее грудь сжимается от неуместной любви. Он так сильно напоминает ей ее сына — если не по лицу, то по манере поведения. Боже, они, должно быть, примерно одного возраста… их легко представить как одноклассников, друзей, и от этой мысли ее сердце трепещет. — …звучит…хорошо, — рассеянно соглашается Дэун, снова поворачивая взгляд к зданию, к которому они подошли, на этот раз готовясь к тому, что должно произойти. Все, что осталось от того, что здесь стояло, — это несколько еще стоящих колонн, кое-где куски стены, пустое отсутствие входной двери; вся конструкция почернела там, где еще видна древесина, хотя большая часть ее расплавилась и приобрела оттенки зеленого в форме мха и листьев. — Я… я помню… — …почти наша очередь! — взволнованно шепчет ее мать, сжимая ее другую руку так сильно, что почти теряет равновесие. Двигающаяся толпа впереди на мгновение останавливается, и ее отец наконец переводит свой тяжелый взгляд туда, где она раскачивается взад и вперед между телами родителей. — Дэун, — он призывает ее внимание, и она останавливается на цыпочках. — Прежде чем мы войдем внутрь, мне нужно убедиться, что ты понимаешь… — …Я помню своих родителей, — выдыхает она с недоверием. — она ступает на пятки и слегка кивает отцу, немного удивляясь тому, насколько серьёзно он говорит. Он всегда был особенно стойким человеком, но, кажется, у него появился новый вес, который она никогда раньше не видела на его плечах. — Человек, с которым мы собираемся встретиться… — начинает он, его голос переходит в тишину, заставляя ее наклониться ближе, — не похож ни на кого, кого ты когда-либо встречала раньше. Мы должны произвести хорошее впечатление. — …ладно, папа, — покорно соглашается она, хотя ее маленькое лицо искажается в замешательстве, — но… почему? — Потому что он держит наше будущее в своих руках. Он пророк Господень… — …м-мои… мои настоящие родители, или… — Дэун качает головой, не в силах совместить эту новую информацию с жизнью, которую она прожила. — Я не знаю, я… я н-не могу… — Эй, эй, все в порядке, — вмешивается молодой человек рядом с ней, положив теплую руку ей на плечо, уже нарушая свое обещание хранить молчание, хотя она обнаруживает, что не возражает. — Это пока не обязательно должно иметь смысл, не волнуйтесь. Просто… пусть это придет к вам, а мы поможем тебе разобраться с остальным, да? Еще один неуверенный кивок, и он снова отступает с ручкой в ​​руке. Она делает глубокий вдох и решает просто выпалить все, что видит, не пытаясь интерпретировать. — …Я помню… этих людей, мою… мою маму и моего папу. Мы… приехали сюда вместе, меня сюда привезли. — Почему? Дэун делает шаг вперед и проводит пальцами по лозам, окружавшим то, что осталось от дверного проема, представляя себе длинную дорожку, проложенную у ее ног, где теперь только грязь и сорняки. — Встретить кого-то. Я думаю, лидер? Они… они называли его… — Слово на время застревает у нее в горле, тут же вызывая в памяти другое воспоминание, гораздо более недавнее. — …Я была послушным ребенком, а мой отец был справедливым руководителем. Мои родители никогда не вводили меня в заблуждение. Поэтому я не задавалась вопросом, когда мой отец сказал мне, что нашел хорошего человека, за которого я могу выйти замуж, — продолжает она, и Дэун чувствует, как ее брови поднимаются. — Человек из обеспеченной семьи, человек Божий. Она снова замолкает, и руки Дэун нервно дергаются у нее на коленях. — Какое это имеет отношение ко мне? — задается вопросом она, уже не в первый раз. Тем не менее, то, как говорит Юна, завораживает, ее интонация слишком формальная, чтобы быть обычной речью, ее тон достаточно низкий, чтобы каждое слово звучало эффектно и требовало внимания. — Его звали Ким Сохун, и мой отец называл своего отца Пророком Господним… — …Пророк. Дэун слышит, как Чен яростно что-то пишет в своем блокноте позади нее, но она не может смотреть куда-либо, кроме как прямо в открытый дверной проем, ее разум рисует в архитектуре, заполняя комнату телами прямо перед ее глазами. Два противоречивых воспоминания сливаются воедино, одно нейтрализует другое, оставляя ей лишь отголоски того, что было вынесено на поверхность. Она представляет себе это здание, наполненное тяжёлой толпой тел, мерцанием огня, теплом вокруг — но детали остаются нечёткими, ускользают за пределы досягаемости, как сон после рассвета. После нескольких долгих и тихих мгновений она приходит к выводу, что здесь больше нечего помнить — по крайней мере, ничего, что она может вытащить из глубин своего разума — и с некоторой неохотой отходит от двери. — Давайте… пойдем дальше, — решает Дэын, и Чен делает еще несколько фотографий конструкции, прежде чем подойти ближе и последовать за ней… — но в тот момент, когда она пытается оторвать взгляд, что-то тащит ее обратно. Молодой человек за ее спиной чуть не врезался в нее, когда она замирает, подняв руку. — П-подожди… — Что такое? — Я… я не знаю, я… — она трясет головой, пытаясь избавиться от странного давления, которое она внезапно чувствует нарастающим, почти как приближающаяся головная боль, по тому, как оно расцветает в ее сознании… — прежде чем она успевает задать дальнейшие вопросы, громкий и властный голос прерывает гул толпы, и тела, преграждающие им путь, наконец, выходят из дверного проема. — Приходите! — Голосовые команды: — Выходите вперед и станьте известными! С обеих сторон ее родители сжимают ее руки — их нервозность и волнение истекают сквозь их прикосновения — и наконец ведут ее вперед в большой зал для собраний. Они проходят мимо рядов незнакомцев, выстроившихся вдоль комнаты со всех сторон, и по проходу, образовавшемуся между их телами, чтобы, наконец, предстать перед высоким, внушительным мужчиной, который ждет во главе комнаты, чтобы поприветствовать их. Волосы у него темные, коротко подстриженные, тщательно уложенные, обрамляющие красивое лицо, и он не может быть старше ее собственного отца, хотя она не смогла бы угадать его возраст, даже если бы попыталась. В отличие от ее собственной семьи, облаченной в свои лучшие одежды, или толпы, которая их окружает, все из которых носят одинаковые туники и брюки мягкого кремового оттенка белого цвета, его странная и внушительная фигура с ног до головы одета в темное, сшитое на заказ платье. костюм, непохожий ни на что, что она когда-либо видела раньше. У него такая же красивая улыбка, широкая и манящая, а ее тело наполняется неприятным теплом, не имеющим ничего общего с огнём, горящим в очаге за его спиной… — Есть … что-то еще… — бормочет Дэун и чувствует, как Чен за ее спиной оживляется интересом. — В-все… были одеты одинаково, — рассеянно вспоминает она, — Я… я помню, что чувствовала себя не на своем месте. Вся толпа… наблюдала за нами… как будто они ждали нас или… Она снова делает шаг вперед, гравий скрипит под ее туфлями, когда она переступает порог. Внутренняя часть квадратного следа, который остался от здания, меньше, чем она помнит, и искажена более высокой точкой обзора, но его костяк остался прежним. Когда она шагает дальше в центр пространства, тянутая какой-то невидимой нитью много лет назад, ее глаза инстинктивно тянутся к изголовью комнаты, где не осталось ничего особенного, но она знает, она знает, что произошло что-то особенное, важное... — выстроившись у стены позади него, есть и другие, выделяющиеся из толпы, не одетые исключительно по-другому, но все же сгруппированные вместе на возвышении таким образом, что они изображаются отдельными от зрителей, стоящих по бокам. Ее глаза смотрят вправо, всего лишь на секунду, привлеченные каким-то тихим инстинктом, и из ее рта вырывается вздох, когда ее взгляд падает на знакомое лицо, лицо ее сестры, которую она так долго искала, пропавшую без вести … Следующий инстинкт, который берет верх, заставляет ее маленькое тело качнуться в сторону, чтобы вырваться на свободу, и ее мать ловит ее за плечо, прежде чем она успевает сдвинуться с места более чем на дюйм, тянет ее обратно в ногу, как будто она знала, что собирается сделать Дэун, прежде чем она попыталась что-то сделать. — Не сейчас. — Дэун представляет, как говорит ее мать. Она сглатывает и падает обратно в строй, поворачивая глаза вперед как раз вовремя, чтобы их маленькое объединенное трио остановилось на почтительном расстоянии от ног высокого странного мужчины… Дэун тянется к дверному косяку, чтобы удержаться, неуверенная, когда она подошла достаточно близко, чтобы дотянуться до него, но благодарна за его поддержку как за полный смысл того, что приходит ей в голову. — У меня… была… сестра… — шепчет она так тихо, что не уверена, слышит ли ее спутник — но это не имеет значения, не имеет значения, у нее была сестра… — ...Мистер Ким… — она слышит, как отец почти вздыхает над ней, и вдруг ее руки опускаются по бокам, а родители тут же падают в самый глубокий поклон, который она когда-либо видела, плотно прижавшись лбами к деревянному полу у ног странного мужчины. Она спешит последовать ее примеру, опускаясь на колени с уважением, которому ее научили, но прежде чем она успевает как следует склонить голову, в поле ее зрения появляется большая рука и останавливает ее. — Нет, друзья мои, встаньте на ноги. — Его голос болезненно сладкий. Мед в капкане. Медленно, сбивчиво, ее родители снова поднимаются на колени и снова встают как следует. — Мы здесь не кланяемся, в таких вещах нет необходимости. Дэун не может поверить в то, что слышит. — Добро пожаловать домой, — говорит г-н Ким. — Теперь вы в безопасности. Чен что-то ей говорит — ее уши улавливают звук, а разум — нет. Она чувствует себя в ловушке, ее так резко тянут назад, что она больше не может видеть, что на самом деле находится перед ней. Она спотыкается о что-то невидимое, ее ловят руки, которые она едва чувствует. Память хватает ее железной хваткой и тащит вниз-вниз-вниз… — ее мать выходит вперед навстречу ему. — Ынджи, — он приветствует ее понимающим взглядом, и ее мать краснеет, какого оттенка она никогда раньше не видела. — М-мистер Ким, это… это честь … — шепчет ее мать, и она теряет кости, когда он притягивает ее ближе за руки. Дэун чувствует, как у нее перехватывает дыхание, когда этот странный мужчина — этот странный мужчина, который не ее отец — наклоняется, чтобы прижаться губами к губам ее матери. Прямо перед ней ее отец, вся толпа. Ее мать тает рядом с высоким мужчиной, и он помогает ей встать, и их краткий поцелуй заканчивается так же быстро, как и начался. — М-мама!.. — она задыхается, наклоняясь вперед… Ее отец выходит вперед, не моргнув глазом, и обнимает ее мать, поддерживая ее вес, пока она снова не встанет на ноги — как будто он предсказал это, как будто он этого ожидал — затем поворачивается к мистеру Киму и приносит быстрые извинения. — Ерунда, Хосон. — Ее отец заметно вздрагивает при звуке его имени, произносимого вслух — произнесенного этим человеком, как она понимает, хотя до сих пор не может понять, почему — — Это может быть мощный опыт. Пойдем, — он зовет ее, и ее отец… она не может в это поверить, ее… ее отец тоже наклоняется вперед… чтобы принять свой поцелуй от мистера Кима. Как и ее мать, он падает вперед, как будто его сбивает с ног какая-то невидимая сила, и мистер Ким поднимает упавшее тело ее отца на ноги. Он качает головой, словно в оцепенении, и делает неуверенный шаг назад, кладя руку на плечо Дэун и снова балансируя. — Миссис Чон? Миссис Чон, вы меня слышите?! — и тогда наступает ее очередь встретиться с этим странным мужчиной, с этим "мистером Кимом", чьи глаза мерцают, как звезды, который улыбается, как опасность, и оставляет покалывание в затылке под воротником. Медленно, очень медленно, словно приближаясь к маленькому оленю в лесу, он становится на колени, чтобы посмотреть ей в глаза. Маленькое тело Дэун начинает дрожать. — Привет, малышка. — …п-привет. — А как тебя зовут? — …Чон… Дэун… — шепчет она. — Чон Дэун, — задумчиво повторяет он. Она нервно покачивается на каблуках, новые туфли жмут ей пальцы ног. Высокий мужчина, теперь уже не такой высокий, как он стоит на коленях, чтобы посмотреть ей прямо в глаза, тянется к ее рукам, как он это делал с ее родителями, и тянет ее крошечное тело вперед. Она бессильна сопротивляться, его хватка подобна железной. Она ничего не может сделать, кроме как замереть, замереть, закрыть глаза… Горячее дыхание обжигает ее лицо, и она морщит нос. Затем она чувствует это: теплое, влажное и странное прикосновение его губ к ее закрытому рту. Поцелуй. Ее… ее первый поцелуй… И несмотря на то, что она видела, как каждый из ее родителей теряет ноги, потрясенный, словно в них обоих ударила молния… Ничего. Она ничего не чувствует. Ничего, кроме горячего пламени дискомфорта и стыда, пылающего на ее щеках, на затылке, в груди, настолько напряженной, что она не помнит, как дышать… Он отстраняется, и толпа, кажется, одобрительно вздыхает, напевая и переговариваясь между собой: — Очень приятно наконец встретиться с тобой, Дэун, — говорит он, продолжая вести себя так, как будто ничего не произошло. Он говорит со фамильярностью человека, который знал ее всю жизнь, но она знает, что никогда раньше не видела его красивого лица. — Ты знаешь кто я? Когда ей удается слегка дрожащим трясти головой, он усмехается так, что у нее по спине пробегает дрожь. Он… пугает ее. Ей не нравится этот мужчина… — …меня зовут Ким Сохён. Здесь мир тих. Мирный. Вселенная, если не считать суеты у подножия холма, суеты ног и суеты рук в процессе подготовки — подготовки к нему. Эта мысль никогда не перестает казаться странной, такой же тяжелой, как толстый новый плащ, накинутый на его плечи, чтобы отогнать надвигающийся холод. По-прежнему босиком, он осторожно пробирается по грязной тропинке, все еще чистой для глаз, хотя и слегка заросшей из-за летних ливней и нечастого использования. На горизонте явно приближается еще одна буря, его дыхание уже сгущается у его губ, а над головой зловеще собираются одинаковые облака. Земля влажная и немного неустойчивая, скользкая под пальцами ног, каждый вдох становится густым и тяжелым в легких, но даже без угрозы надвигающегося грома было бы невозможно игнорировать электричество в воздухе. Это священное место. Его путь заканчивается там, где начинается поляна, небольшое пространство, лишенное деревьев, с густым кустарником вокруг, который окружает круг из внешнего мира. Много лет назад — в другой жизни, о которой он думает в предрассветные часы, где его единственными спутниками были и нежность, и горечь — он и Чимин дико бегали по этим холмам, мчась до самой вершины. Однажды они совершенно случайно наткнулись на эту поляну и были поражены ее красотой. Его воспоминания о том дне туманны и похожи на сон, наполненные магией и монстрами. Один раз и больше никогда после наказания, которое каждый из них получил. Одного раза было достаточно. Вот почему, когда он делает глубокий вдох и пьянящий аромат лепестков и пыльцы ударяет в нос, он чувствует тошноту, а не успокоение. Трудно, почти невозможно избавиться от ощущения, что ему здесь быть не положено, не позволено, но правда в том, что это не только разрешено, это необходимо. Он чувствует покалывание глаз на затылке, присутствие за спиной, которое он демонстративно игнорирует. Небо над головой слишком пасмурно, чтобы тени могли тянуться к нему, но он все еще чувствует их присутствие, надвигающееся из его памяти по дальним краям поляны, куда он твердо не позволяет своему взгляду блуждать. И когда он делает шаг вперед, а затем еще один, он силой воли преодолевает клубок трепета и раскаяния в животе, повторяя: — Ты больше не маленький мальчик, ты больше не маленький мальчик, — про себя, как будто это заставит его взрослую жизнь материализоваться перед ним. Деревянная чаша, которую он держит в руках, кажется ужасной тяжестью, несмотря на то, что она пуста, как будто все ожидания, которые он должен оправдать, он держит в своих руках. Ему хотелось бы, чтобы он был здесь не один — он снова жаждет присутствия Юнги, нежных рук на его плечах, которые направляли бы его, глубокого голоса на ухо, чтобы успокоить его — но инструкции старшего мужчины были ясными, как и инструкции его родителей. Он знает, что он должен делать, и все, что ему остается, — это сделать это. Расправив плечи, он целеустремленно выходит на поляну, уважительно опустив глаза, приближаясь к возведенному там памятнику: большой круглый камень, вставленный на место, а по обе стороны его сопровождают два камня поменьше, передвигавшиеся сюда решительными руками много лет назад. Еще до того, как он сам пришел в этот мир. Они так же заросли, как и тропа, которая привела его сюда, виноградные лозы и мох покрывают их шероховатую поверхность настолько, что почти скрывают блестящие слова, вырезанные под ними, а между извилистыми стеблями и листьями маленькие белые и фиолетовые цветы расправляют свои лепестки, приветствуя его, как будто они знали, что он придет. Трава Дьявола, как он это называл — шепотом за углами, в украденные моменты, которые никому не удавалось украсть, — хотя он так и не смог понять, почему. Во рту у него пересохло нервно. Он выуживает из кармана плаща небольшой клинок и вытаскивает его из ножен с осторожностью неопытных рук. Лезвие опасно блестит, когда он переворачивает его в ладони, оно острее кухонных инструментов, к которым он привык, и имеет вес, незнакомый его руке. Когда он становится на колени в полуметре от его поверхности, он наклоняет голову туда-сюда, чтобы рассмотреть буквы, окутанные листьями, но ни одно из слов не разбирается должным образом — пока. Слегка дрожащими пальцами он протягивает кончик лезвия вперед, стараясь не коснуться кожей ни одного листа, и срывает по одной лозе с поверхности камня, осторожно срезая несколько цветков и позволяя им упасть самостоятельно в чашу, которую он держит внизу. Процесс повторяется несколько раз, пока его чаша практически не переполняется красивыми цветочками, а вокруг не висит липкий и сладкий аромат пыльцы. Это медленная, тонкая работа, требующая предельной внимательности. К тому времени, как он закончил, он чувствует жар заходящего солнца на затылке, пот стекает по его лбу, когда он наконец отстраняется от камня. Он тяжело сглатывает, язык липкий во рту, в горле покалывает. Он моргает, наблюдая, как его голова начинает кружиться, откидывается назад на пятки и роняет нож на землю рядом с собой. Он не может — на мгновение он не может заставить себя сосредоточиться, следующий шаг в этом предписанном процессе ускользает от него, пока его руки не падают на плащ, который лежит над его обнаженными бедрами, и первые вспышки удовольствия танцуют в нем. Плащ легко расстегивается в его руках, когда он слепо тянется к нему, пальцы возятся с завязками, которые проходят по передним швам, пока узлы не развязываются, и толстая ткань не распахивается на обе стороны, обнажая его тело под прохладным вечерним воздухом. Он с благодарностью вздыхает от мгновенного облегчения, которое это приносит ему, его следующий вдох легче наполняет легкие, от холода мурашки бегут по каждому дюйму его тела. Он помнит, что теперь делать, бессознательно знает, как просунуть руку между ног и провести кончиками пальцев по длине члена, где тот мягко прилегает к складке его бедра. Воздух вырывается из его легких с раздражением, очередная вспышка удовольствия зажигает его нервы. Ему жарко, так жарко. Его член мгновенно начинает наполняться, когда его длинные пальцы обхватывают член, веки трепещут, когда он медленно поглаживает себя и наслаждается первым скрежетом мозолей на своей самой чувствительной коже. Мгновенно и непроизвольно его разум пробрасывает воспоминания о возлюбленной за веки, призрачная, но уверенная хватка мужчины окутывает его пальцы, пока они следуют техникам, которым его учили и практиковали так долго. Он почти чувствует позади себя узкую, но сильную грудь Юнги, его успокаивающее тепло заменяет плащ, который все еще цепляется за его плечи. Эти блестящие буквы колеблются перед его глазами, когда он снова открывает их, более отчетливо, чем раньше, принимая форму слов, имен — их присутствие знакомо ему так, как не знакомы их владельцы. Два имени выделяются больше остальных и занимают почетные места на вершине грубого обелиска: КИМ СОХЁН КИМ СЕХУН И еще один набор, выгравированный немного меньшего размера, внизу, высеченный один за другим в центре камня, где когда-то росли цветы: КИМ НАМХУН КИМ НАМСУНГ КИМ ЧОНСОК КИМ ЮНА КИМ СЕМИ Его желудок тревожно сжимается при виде этого зрелища. Он давно слышал их истории, хотя слишком молод, чтобы знать хоть одну из них за свою жизнь. Никогда прежде ему не разрешалось занимать свое место здесь перед их алтарем, чтобы выразить свое почтение. Намхун… Намсун… имена заставляют его мысли перемещаться к другой паре рук на его коже, в его голове проносятся видения лица старшего брата, парящего над ним. Намджун… У него перехватывает дыхание, пальцы начинают двигаться быстрее, член теперь тяжелый от крови и тяжелый в его ладони. Он тяжело дышит, его бедра инстинктивно раздвигаются шире, пальцы все легче и легче скользят по его длине, распределяя пресперм, который начинает капать с его кончика. Его глаза устремлены на камень перед ним, даже когда его зрение начинает размываться по краям, он с благоговением смотрит на памятник, который они воздвигли в честь тех, кто пришел раньше. Плащ полностью спадает с его плеч. Покалывание в глазах на его спине смешивается с первыми каплями дождя, падающими на его плечи и колени. Вода, кажется, шипит на его коже, она такая теплая, такая теплая… Его пальцы теперь работают над его членом с лихорадочной скоростью, отчаянно гоняясь за потоком удовольствия, которое, как он знает, будет ждать его по другую сторону. Его ноги раздвинуты, позвоночник выгнут, тело повернуто в жертву перед алтарем, который они построили в этом — этом с-священном пространстве — Он чувствует запах духов и пепла, доносящегося к нему на ветру. Его голова запрокидывается назад, к небу, а крошечные капельки начинают разбрызгиваться по его щекам и собираться в длинных ресницах. Это его цель, он знает. Золотые символы начинают плавать со скалы, где они ранее были высечены и нарисованы. Он слышит их голоса, шепчущиеся на ветру, которые начинают подниматься вокруг него по мере того, как буря приближается к горизонту. Солнечное тепло на его коже изнуряет… Нет- Нет, не солнце. Огонь — — огонь горит под его плотью, зажигая его кости, скручиваясь в мерцающем танце, а удовольствие лижет его нервы, искрится под кожей — Он задыхается, задыхается, в горле у него так пересохло… Его освобождение разбрызгивается по камню перед ним, колени дрожат от грязи, он изо всех сил пытается удержаться на ногах, в то время как прилив оргазма напрягает каждую мышцу и выбивает воздух из его легких. Он падает на землю, слезы в его глазах сливаются с полосками пота и дождя, стекающими по его лбу. Когда его сухой язык жадно высовывается, чтобы поймать влагу, он чувствует на губах вкус их соли. Это непрерывное присутствие, глаза, следящие за каждым его движением, кажутся тяжелее, чем когда-либо, на его шее, на плечах. Он падает на четвереньки, откидывая лицо от резкого, пьянящего запаха пыльцы и лепестков, когда он не может больше терпеть его. Нежные руки падают на его кожу, прохладные, но твердые, а не призраки, которые были его спутниками несколько мгновений назад. — Ты хорошо справился, Тэхён, — говорит голос ему на ухо. — Теперь пора возвращаться домой. Мама? Нет-нет, не мама, а мать. Одна из матерей. Он знает ее голос, но не может вспомнить ее имя. Не может видеть ее лица сквозь туман в глазах, устойчивую завесу дождя. Тэхен легко поднимается на ноги, плащ возвращается на его плечи. Округленное дно деревянной чаши снова оказывается в его руках, лепестки заполняют ее глубину до краев. Он чувствует, как улыбка тронула его губы, ее похвала — бальзам на покалывание жара, все еще сохраняющееся под его кожей. Твердо направляющая рука разворачивает его, обнимает его за плечи, и они начинают уверенно идти обратно к тропе. Тени снова привлекают его внимание, мерцая, как пламя, на краю поля зрения, но теперь уж точно нет солнца, которое могло бы их отбросить, их тьма присуща и неизменна. Он щурится, стряхивает воду с глаз — — и чуть не спотыкается, когда осознание прорывается сквозь туман его разума. Формы — это не фигуры и не тени — это камни. Еще десятки и дюжины таких же камней, обелиски поменьше, вроде того, что у него за спиной, с более темными отпечатками иероглифов — имен, он в этом уверен, и его желудок переворачивается от этой мысли, — вырезанных на их поверхности. Не окрашенные в золото, как другие, их владельцы явно отмечены как неполноценные в чем-то. Их отбрасывают в тень деревья, раскинувшиеся над головой, и каскад дождя, затемняющий их грубые поверхности, но он все равно различает их форму и значение. Те, кто вознесся — Их численность простирается далеко за пределы того, что он когда-либо мог себе представить. Их взгляды все еще прикованы к нему, их взгляды притягивают каждый его шаг. Он чувствует, как их огонь горит, всегда горит… Мать держит его в вертикальном положении всю дорогу до входа на поляну, не позволяя ему споткнуться, пока они огибают края огромного амфитеатра и спускаются по ровному склону холма к дому. Тэхён позволяет своему разуму плыть, бескостному после освобождения, и те немногие силы, которые у него остались, полностью направлены на то, чтобы удерживать чашу в руках в вертикальном положении, пока они спускаются. Он спотыкается всего один раз, когда своенравный корень искривляет землю на его пути, но его мать не высказывает никаких критических замечаний, когда несколько лепестков уплывают на землю, когда его тело покачивается. — Ещё немного, — подбадривает пожилая женщина, — все ждут начала подготовки. — Это… недалеко… до горы Хашебай… — рассеянно мычит он в ответ, мелодия возникает в каком-то уголке его сознания, когда между стволами деревьев впереди начинают появляться острые края общественных зданий. — Верно, Тэхён, — терпеливо соглашается она, ее тон непривычен по своей доброте, — Почти как дома. Дом... — Дом… — размышляет он. Сильные руки вокруг его талии, смех, эхом разносящийся по коридорам. Безопасный. Теплый. Наполненный огнем, наполненный светом. Дом. Его ноги уверенно идут вперед, вверх по лестнице, которая, как она утверждает, ведет к такому месту. Он знает лучше, но ее хватка крепка, а в его голове гроза, как небо над головой. Его сердце находится за пределами вселенной. Руки вводят его внутрь, он идет охотно. Эти глаза следуют за ним, даже здесь. Пришло время начать. Они всегда… всегда... — наблюдают.

Институт 1 — Главный зал — Первый этаж 01.09.18 13:16

Это особая форма пытки, когда ему поручают такую ​​подготовку — расставлять стулья для публики, которую он хотел бы изгнать, в кольцеобразных кругах, обращенных к сцене для выступления, которое он сделал бы все, чтобы предотвратить — но это путь, это так было всегда, и кто он такой, чтобы сомневаться в этом? — Эти его вопросы уже причинили ему такие неприятности, — думает он, хромая, пробираясь к следующему ряду, нежная кожа между его ног и синяки, разбросанные по всему телу, протестуют с каждым шагом. Он выздоровеет в свое время — они в этом позаботились, и вместо этого он сосредотачивается на приятной болезненности, сопровождающей боль, на воспоминании об услугах своего юного возлюбленного, которая заменяет воспоминания о повышенных голосах и грубых руках нежными ласками, сладкими поцелуями и любовью любовью любовью. Он не одинок в приготовлениях, но другие члены сообщества в оранжевых одеждах, расставляющие стулья и свечи, обходят его стороной, напуганные теперь не только его статусом, но и его внешним видом. Он держит голову как можно ниже, слишком хорошо осознавая поразительное созвездие фиолетового и красного, которое расцвело на его лице, а также вздохи и взгляды, которые оно уже вызвало. Работу надо сделать, надо закончить приготовления, как бы неудобно это ни было делать, — но он согласился довести дело до конца, настоял на этом, и он это сделает, он должен. Он только задается вопросом — в оставшейся тишине и слишком большом пространстве для его мыслей — сделал ли он правильный выбор. Он временно защитил свою любовь от этой боли, от стыда и позора, но — когда он делает паузу, чтобы оценить их работу, всю бархатную и малиновую, каменную и пламенную, — он не может не задаться вопросом, а не отсрочит ли неизбежное, он не усилил его последствия. — Я обрек тебя на это, Тэхён? — задается вопросом он, приближаясь к центру концентрических кругов, которые они собирали, опираясь дрожащими руками на камень перед собой. — Если бы я мог что-нибудь сделать, чтобы остановить это… — …Юнги? — слышит он через плечо, низкий голос пугает его настолько сильно, что он вздрагивает, и тут же чувствует теплую руку на пояснице, которая поддерживает его. Намджун. Он знает, даже не глядя, и это приносит облегчение хотя бы на ту долю секунды, которая позволяет ему выработать выражение лица, прежде чем их глаза встретятся. При виде его лица медбрат издает наигранный звук, такой же, как и у остальных, густые брови озабоченно нахмуриваются на широком лбу. Конечно он здесь, конечно он есть. Когда Юнги внимательно разглядывает медбрата, он замечает несколько предметов, спрятанных в руках молодого человека: сверток белой ткани, хрустящей и безупречной, кусок малиновой веревки, свисающей с его пальцев, и маленькую деревянную шкатулку с замысловатой резьбой. Она блестит золотыми кусочками, когда медбрат кладет ее на камень рядом с Юнги. — Поможешь мне с этим? — спрашивает он, поднимая ткань вверх. Юнги задается вопросом, хотел ли Намджун ударить его своими словами под дых. Безмолвно он протягивает руку и берет предложенный угол ткани, не двигаясь, пока медбрат обходит на другую сторону платформы, и вместе они осторожно накидывают чистую ткань на нижнюю половину поднятого камня между ними. Юнги так сильно кусает внутреннюю часть щеки, что может кровоточить, борясь с воспоминаниями и страхом перед тем, к чему они готовятся. Шаги ясны, процесс предписан, он подготовил сотни подобных церемоний и, без сомнения, проведет еще сотню — но эту, эту … — ...хорошо? Юнги? — он слышит вопрос Намджуна, голос за тысячу километров от него, в то время как глаза Юнги остаются прикованными к снежно-белому полю под ним, призрачной фигуре с золотистой кожей, тянущейся по его поверхности, с его именем на губах… — Юнги. Голос Намджуна становится резче, когда он снова появляется рядом с учителем. Юнги фыркает и трясет головой, чтобы очистить разум, но призрак все еще задерживается, пока он полностью не отворачивается. — Пойдем со мной, — призывает Намджун, взяв свое плечо в большую ладонь, как если бы это делал ребенок, тоном достаточно тихим, чтобы его не услышали, но слишком твердым, чтобы сопротивляться. Ему не нужно просить объяснений, он слишком хорошо знает, насколько грубым он выглядит, слишком хорошо знает Намджуна, чтобы ожидать, что медбрат оставит его в покое. Он следует молча, неохотно, но не сопротивляясь, пока Намджун передает оставшуюся часть их задач другому члену сообщества с какими-то объяснениями себе под нос, и мягко, но твердо ведет Юнги за поясницу к двери и по длинному коридору, который ведет к главному входу в институт. Дверные проемы, которые они проходят по пути, размыты. В тот момент, когда они выходят на солнечный свет, Юнги чувствует, как тиски вокруг его грудной клетки ослабляют свою хватку, и делает полный и прерывистый вдох, как будто впервые за несколько часов. Намджун слегка успокаивающе массирует его спину, но не делает попытки отпустить его, даже когда они помещают участок земли и здание, а оно длинное, достигающее тени на довольно большом расстоянии позади них. Их путь поворачивает к Академии, прежде чем вялые мысли Юнги улавливают направление, чтобы открыть рот и задать вопрос, на который он уверен, что уже знает ответ. — …куда ты меня ведешь? — Мой офис, — подтверждает Намджун своим деловым тоном, — тебе… явно нужна помощь, — а затем быстро ведет учителя прямо к крыльцу школы, как будто Юнги снова стал учеником, на своем способ наказания с директором школы. Медбрат любезно игнорирует легкую дрожь, пробежавшую по его спине при этой мысли. — Я… в порядке, — бормочет Юнги, протестуя с опозданием на несколько минут и лишенным всякой убежденности. Намджун фыркает, открывает одну из входных дверей и подталкивает Юнги на несколько шагов, необходимых для достижения стойки регистрации. — Ага, а я мессия, — саркастически парирует медбрат. Юнги закусывает губу и больше не протестует, хотя и колеблется на пороге, пока Намджун не отпирает дверь своего офиса и не включает свет, подтверждая, что внутри никого нет, никакого тела, висящего там и ожидающего, пока он наткнется на него. — Никто не будет нас здесь искать, не сегодня, — объясняет Намджун, заходя внутрь, жестом приглашая Юнги следовать за ним. — но цепи сняты, комната за ней так же пуста, как офис, который ее окружает, и школа, которая их окружает. Призраки все еще здесь — призраки, свисающие со стропил, призраки, беспорядочно лежащие на койках больных, — но Намджун представляет собой ясное, теплое присутствие, когда он берет Юнги за руку и помогает ему лечь на ближайшую кровать. — Хорошо? — спрашивает Намджун, убирая руки, внимательно наблюдая за Юнги, чтобы убедиться, что тот не шатается на своем месте. Губы учителя сжимаются в сардоническую линию, и Намджун поднимает ладони, сдаваясь. Юнги немного оцепенело, медленно моргая, как более высокий мужчина выпрямляется, кажется, на мгновение обдумывает свой следующий шаг, а затем плавно опускается на колени, прижимаясь к плитке между ног Юнги. Внезапно меньший мужчина обнаруживает, что смотрит сверху вниз на того, на кого он так долго был вынужден равняться — и в последние дни во многих отношениях — и беззастенчивую нежность, с которой Намджун тянется, чтобы обхватить его челюсть. Почти выбивает воздух из его и без того тесной груди. — Дай мне получше рассмотреть это, — говорит он, голос мягкий, как бархат, который он раскладывал раньше, и с минимальным давлением поворачивает лицо Юнги в сторону, чтобы обнажить пестрые синяки вокруг глаз свету. — … все в порядке, — снова бормочет Юнги, но на этот раз Намджун полностью его игнорирует. Кончики его пальцев осторожно ощупывают края синяка, глаза слегка сужаются, когда Юнги издает тихое жужжание или шипение от того, как он пульсирует под давлением здесь и там. Челюсть медбрата заметно сжимается, и он чуть-чуть наклоняет голову в сторону — явный признак того, что Намджун в ярости для того, кто знает этого человека так долго и досконально, как Юнги. Требуется еще один удар, чтобы его тревожный разум пришел к выводу, что этот гнев на самом деле вызван не им. — Держись… держись, — командует молодой человек, и Юнги легонько кивает, выпрямляясь изо всех сил, чтобы избежать боли, которая пронзает поясницу, в то время как Намджун поднимается на ноги и поворачивается к шкафам над рабочим столом. Юнги смотрит прямо перед собой, пока медбрат снова не появляется в его поле зрения, с ровным и серьезным выражением лица, когда он снова становится на колени и держит маленькую стеклянную банку, которую он откуда-то раздобыл. — Это должно помочь, — объясняет он. — С чем? — мягко спрашивает учитель, с любопытством, но не сопротивляясь, когда Намджун открывает банку и набирает на кончики пальцев какую-то густую пасту. Потянувшись вперед, он начинает очень осторожно притирать им самый сильный синяк вокруг глаза Юнги. Он пахнет сильными травами, яркий и острый аромат, который пробуждает его чувства, еще сильнее возвращая его в настоящий момент. — Что это такое? Что оно делает? — Это называется припарка, она поможет от боли и заставит синяк быстрее исчезнуть…, — объясняет медбрат, пока он работает. — Она сделана из растений. — Я так и предполагал, — удаётся проворчать Юнги, сопротивляясь желанию закатить глаза. — Он воняет. — Но это работает, — отвечает Намджун, нанося остатки пасты на гребень скулы Юнги, где синяк самый сильный. — Где ты взял это? — Я… сделал это сам, — тихо предлагает Намджун, и, что Юнги может сказать, это немалая степень доверия. — Как? — Я, ах… исследовал ингредиенты, пробовал разные варианты, пока не нашел тот, который сработал. Юнги задумчиво прищуривается, обдумывая слова медбрата. Это — сюрприз. Сбивает с толку. Исцеление земными средствами… что-то в этой идее неловко сидит у него в желудке, но… трудно игнорировать то, как его щеку уже начало покалывать, а припарка мгновенно принесла охлаждающее облегчение его раздраженной коже. — Это нужно оставить минимум на 20 минут, — советует Намджун, поднимая кусок ткани в другой руке. — Мне следует нанести это сверху, чтобы оно оставалось на месте. — Когда Юнги еще раз нерешительно кивает, Намджун приказывает ему лечь спиной на кровать, помогая меньшему мужчине поднять ноги на матрас и осторожно опустить голову на подушку с одного конца. Он ничего не говорит, когда Юнги явно вздрагивает, но узкие глаза медбрата оценивающе осматривают его с ног до головы, когда он устраивается на спину, и он уверен, что Намджун ничего не упускает. — Вот, — говорит он, наклоняясь над распростертым телом Юнги, — я постараюсь быть нежным, но мне нужно прижать это к месту, хорошо? — Мм. — Не двигайся, — повторяет он и прижимает небольшой кусок рыхлой ткани к краю челюсти Юнги, разглаживая его вверх, пока он не закроет всю левую сторону лица Юнги, закрывая один глаз из поля зрения. Другой не отрывается от лица Намджуна, отслеживая каждое его движение. Закончив работу, Намджун садится на край матраса, его пальцы скользят по горлу Юнги, где все еще сохраняются темные отпечатки прежней хватки. Между ними царит тишина, погружаясь в созданное ими пространство, которое когда-то было наполнено общением и смехом. Он до сих пор видит это в глазах Намджуна — за гневом и разочарованием, которые он находит в них почти каждый день, за скептицизмом и бунтом — нежную привязанность, сохраняющуюся в их теплых глубинах, которая, как он когда-то боялся, полностью исчезла. И только эта уверенность удерживает его на месте, пока пальцы молодого человека скользят к краю его туники, приподнимая ткань, обнажая живот, где, как он знает, на его бледной коже расцвело еще больше синяков. Намджун видел их раньше и точно знает, где искать. — Ты позволишь мне позаботиться о тебе сейчас? — шепчет он тихо, хотя рядом нет никого, кто мог бы его подслушать. — Я в порядке, — возражает Юнги более твердо, чем раньше. Намджун вздыхает. — Это уже давно не так… и мы оба это знаем. Юнги поднимает руку, чтобы оттолкнуть руку Намджуна, оттягивая край туники вниз, прежде чем коснуться пальцами ткани на лице. Он нажимает здесь и там, чтобы проверить герметичность, ценя боль за то, что она на мгновение отвлекает. — Со мной… все будет в порядке, — поправляет он. — Об этом… позаботились. Рука Намджуна падает на бедро Юнги, и он слегка сжимает ее. — …как он? — спрашивает он, уже зная, что имеет в виду Юнги, зная, что Юн легко поймет его вопрос. Даже с закрытым одним глазом он видит, как Намджун от беспокойства жует внутреннюю часть щеки. Трудно успокоить другого мужчину, когда тревога разъедает его собственные ребра. — Он будет… — начинает он говорить, но его губы отказываются произнести слово "хорошо", отказываются от лжи, прежде чем она станет реальностью. — Он… он сильный, — говорит он вместо этого, и это, по крайней мере, правда. — Я знаю. — Он заботился обо мне, и… я сделаю то же самое для него. Я буду. Губы Намджуна плотно сжались. Его рука поднимается от бедра Юнги и нажимает на него через тунику, с удивительной точностью поражая один из скрытых синяков. Когда Юнги шипит и отворачивается от прикосновения, Намджун тихо мычит и поднимает брови. — Ты сейчас не в той форме, чтобы кому-то помогать, Юнги, — возражает он в ответ, и, лежащий вот так в больничной койке, что Юнги может на это сказать? — Позволь мне позаботиться о тебе, чтобы ты был готов, когда придет время. Учитель обдумывает свои слова, внимательно и обстоятельно. Намджун серьезно смотрит на него, на этот раз нежно прижимая руку к груди Юнги. Сердце его тяжело бьется под пальцами медбрата, но уже не так сильно, как раньше. Намджун это… Намджун это… — Хорошо, — наконец соглашается он. — Хорошо? — Хорошо, — повторяет он, — и слегка приподнимается на локтях, чтобы посмотреть Намджуну прямо в глаза из того, который у него свободен. — Но... Намджун, который нетерпеливо наклонился вперед в ответ на его согласие, замирает, вытянув другую руку наполовину над грудью Юнги. — Но что? — Я позволю тебе… в-взглянуть, но только если ты позволишь мне помочь тебе взамен. Двое мужчин — бывшие друзья, заклятые противники, временные союзники — смотрят друг на друга, передавая друг другу тысячи невысказанных слов. Пустое здание почти стонет из-за отсутствия множества тел, обычно занимающих его залы, столь же пустое, как пространство, оставшееся в каждой из их жизней, которое когда-то заполнял другой человек. Намджун точно знает, на что намекает Юнги, он должен это сделать. Это его последний шанс, время уходит… — …отлично. Юнги выдыхает, даже не подозревая, что задерживает дыхание. — Я приду сегодня вечером, перед… перед церемонией. Облегчение омывает его прохладой и успокаивает, как мазь. Юнги кивает и, наконец, снова расслабляется на матрасе. Намджун снова тянется вперед за своей туникой, и Юнги передает свое тело в умелые руки молодого человека. — Делай то, что должен, — соглашается он. Он исцелится, и все это исправится. С Тэхёном всё будет в порядке — должно быть, так оно и есть. Пока он здесь, в школе, у него есть повод ускользнуть, чтобы проверить и Чимина — это сделало бы Тэхёна счастливым… И Намджун… Намджун наконец-то придет и увидит то, что он был ослеплен. Юнги позаботится об этом.

Нет обслуживания 10:46 81% ◧

Это… место с привидениями. Не в метафизическом смысле, хотя некоторые наверняка так и сказали бы, и ему было бы трудно с этим спорить. В этом факте его убеждает не возможность призрачных пальцев, цепляющихся за дверные проемы, или призрачных глаз, тяжелых на затылке, но он не может быть вполне уверен, является ли присутствие, которое он чувствует здесь, больше человеком или воспоминанием. В любом случае, это сообщество, этот комплекс, ныне превращенный в руины, а ползучие растения скрывают его обугленные и неровные края, даже на расстоянии кажется враждебным и неприветливым. Его поражает то, насколько тревожно тихо он идет: ни одной птицы и следов животных, пересекающих его путь. Когда он проходит, каждая дверь приоткрыта, словно заманивая его внутрь только для того, чтобы поглотить его. Вместо этого его ноги несут его по широкой дуге вокруг окраин руин, прослеживая запутанную границу между тем местом, где когда-то стояла первоначальная поляна, и местом, где разрушительная сила вырвалась в лес и валила на своем пути деревья. После стольких долгих минут пребывания он задается вопросом, сможет ли он когда-нибудь почувствовать запах древесного угля и пепла из носа. Его путь не бесцелен, а скорее наполнен целью, направляемой элементарной картой, которую он сжимал в одной руке, а в другой держал небольшую камеру, которая записывает каждый его шаг. Эта карта представляет собой выдающееся мужество со стороны тех, кто внес вклад в ее создание, и он твердо намерен увидеть, как эта храбрость будет вознаграждена. В то время как другие его товарищи путешествуют по извилистым тропам внутренностей сообщества, надеясь по пути разгадать давно утерянные факты из прошлой жизни его нового клиента, здесь, в тени, он ищет совсем другую правду — более глубокую и странную. Воспоминания, которые легли в основу карты на его руке, возможно, были искажены руками времени и окрашены травмой и сожалением, но, следуя по пути, проложенному для него, он обнаруживает, что он несовершенен, но точен достаточно, чтобы его ноги обретали уверенность с каждым шагом. Он осторожно обходит ствол упавшего дерева, заднюю часть здания, в котором, возможно, когда-то жила семья, по тропинке, настолько заросшей от неиспользования, что она исчезает под его ногами, уходя от поляны, и ведет его прямо в водовороты узловатых веток. И именно здесь он заставляет себя сделать паузу, собраться с мыслями, в которых он никогда бы не признался, что проиграл перед другими. Если то, что, по его мнению, он найдет, действительно существует, то это ужасное сокровище, за которое он бы все отдал… Он расправляет плечи и идет дальше, не позволяя опасениям остановить его. Какое бы чувство беспокойства он ни испытывал по поводу того, что его ждет впереди, оно ничто по сравнению с опытом тех, кто пережил это. Он должен помнить об этом. Карта ведет его достаточно далеко вглубь деревьев — примерно в тридцати или сорока метрах от поляны и его спутников за ней — что утреннее солнце исчезает над головой, когда крона затмевает свет. И вот, наконец, под защитным покровом теней, он находит то, что искал — и его желудок проваливается прямо под ноги. Почти полностью скрытый зарослями, но все же безошибочно различимый, если присмотреться, вырисовывается очертание массивной металлической двери, когда-то окрашенной в яркий красный оттенок, но теперь выцветшей до оранжевого и коричневого, поскольку погода и время разъели ее поверхность. Он удерживается в вертикальном положении благодаря угловой бетонной насыпи, выступающей из земли с обеих сторон, являющейся очевидным входом в какое-то сооружение, погребенное внизу. Он приоткрыт на несколько дюймов, и этот факт он обнаруживает при ближайшем рассмотрении. Он прячет карту в карман и вместо этого достает фонарик, продолжая вести запись другой рукой, открывая дверь и освещая ею темный проход, открывающийся за ней. Туннель облицован металлом, таким же, как и дверь, ржавчина стелется по его поверхности там, где за долгие годы дождь и снег закрадывались внутрь. Когда он осмеливается сделать шаг внутрь, листья шуршат под его ботинками по бетонному полу внизу. Этот бункер — теперь он может подтвердить, что это бункер или вход в него — давно заброшен вместе с близлежащими руинами, все, что видно, покрыто толстым слоем пыли и грязи, весь входной туннель находится под угрозой роста виноградных лоз и корней, осмелившиеся проползти ему в глотку. Он освещает фонариком лестницу, круто ведущую к его ногам, прикрепляет маленькую камеру к куртке и сглатывает, а затем ныряет в темноту внизу, чтобы встретиться лицом к лицу с тем, что может скрываться внутри нее. Когда его ноги снова касаются твердой земли, он вытаскивает фонарик из зубов и поднимает его высоко, заливая небольшое пространство настолько ярким светом, насколько может. Здесь находится своего рода длинная прихожая — наполовину коридор, ведущий к множеству дверей вдоль каждой стены, и наполовину складское помещение, о чем свидетельствуют большие стопки ящиков и бочек, занимающие то небольшое пространство, которое имеется между ними. Протискиваясь мимо полуопрокинутой стопки коробок, он ловит в луче света их выцветшие этикетки:

США AR Y F LD RAT ON C

АВАРИЙНЫЕ ВАРИАНТЫ WT 40 CU 1.1

Стеснение в груди вернулось в полную силу. Он с новой решимостью проникает глубже в маленькое пространство, освещая светом каждый открытый дверной проем, мимо которого проходит, и находя все то же самое: военные пайки, консервы и воду, плотно упакованные постельные принадлежности и элементарные медикаменты, хранящиеся в том, что, должно быть, когда-то хранилось. были аккуратно заставлены на полки. Комнаты, ближайшие к входу, кажутся обшарпанными, их содержимое опустошено и находится в беспорядке, но чем глубже он уходит под землю, тем больше припасы кажутся нетронутыми. Снимок ушедшего времени, когда предыдущие обитатели тщательно охраняли это пространство и его содержимое. Если бы он еще не знал лучше, он мог бы предположить, что наткнулся на убежище, нетронутое со времен самой войны. Но он знает лучше, поэтому не удивляется, когда достигает конца длинного коридора и обнаруживает, что позади осталось гораздо больше современных технологий — хотя в данном случае "современные" подразумевают несколько устаревших, громоздких компьютеров, выпущенных примерно в 1995 году или раньше, стоя на столе, задвинутом в угол. Если провода, тянущиеся к потолку из-за экранов, являются каким-то признаком, то когда-то они использовались для наблюдения за камерами, которые, должно быть, были установлены снаружи самого бункера. Нажатие на их кнопки не вызывает никакой реакции, их клавиатуры липкие от неиспользования и так же тщательно покрыты пылью, как и экраны, к которым они прикреплены, любое электричество, которое когда-то питало эти машины, давно отключено. EPSOM EQUITY 1+, гласит надпись на передней части одной консоли. Они явно слишком тяжелы, чтобы их можно было перенести с ним сейчас, несмотря на более крупный рост его компаньона, и он ругается, представляя, какое богатство знаний они могут содержать. Он быстро делает фотографию установки, чтобы позже просмотреть ее вместе со своей командой, по крайней мере, зная, что у определенного человека будет отличный день, используя только изображения. Однако его поиски на столе не совсем бесплодны; копаясь в беспорядке на поверхности и открывая ящики, он обнаруживает небольшую гору кассет, которые, должно быть, когда-то были записаны и просмотрены в этом самом месте. Они различаются по состоянию — некоторые размотаны или измельчены, другие деформированы, как будто ранее подвергались сильной жаре, — но в большинство из них, похоже, прекрасно можно играть при наличии подходящего оборудования. Он осторожно складывает оставшуюся кучу в сумку одну за другой, тщательно закрепляя их, прежде чем переключить свое внимание на что-нибудь другое… И если бы он еще не знал лучше, зрелища, которое приветствует его, когда он направляет свет в самый конец туннеля, было бы достаточно, чтобы убедить его в том, что этот бункер, изначально построенный для защиты его обитателей от войны, закончившейся шесть десятилетий назад — попал в новые руки. Огромный малиновый глаз, широкий и немигающий, смотрит на него, положенный на рудиментарный крест и отмеченный четырьмя словами у его основания, которые полностью останавливают его дыхание в груди:

ОНИ

СЛУЖАТ

ВСЕГДА

НАБЛЮДАТЬ

Граффити нанесено на единственную стену, обращенную к входу в убежище, нарисовано торопливыми руками поверх прочной двери, стоящей в его центре — единственной двери в этом узком пространстве, которая остается плотно закрытой. Хотя он знает, что его видеокамера записывает все, что он видит, он все равно хмурится, роется в сумке в поисках еще одной камеры и удерживает руки от дрожания на время, достаточное для того, чтобы сделать несколько статичных кадров странного изображения. В этом конце бункера, вдали от любого воздействия непогоды, его ноги оставляют менее отчетливые отпечатки в пыли, а краска, покрывающая дверь, еще не проржавела. Эти буквы, с их все еще ярким оттенком и нетронутым рисунком, вполне могут быть самым последним действием рук, которые наконец покинули это место. И, возможно, ему следовало бы больше заботиться о собственном благополучии, возможно, ему следует подумать, прежде чем поддаваться своему бесконечному любопытству, — но он вошел в это дело не для того, чтобы перестраховаться, и после всего этого он не остался успешным, проявляя сдержанность, и его руки уже хватаются за рукоятку, похожую на свод, еще до того, как он осознает, что отложил в сторону фотоаппарат и фонарик. Дверь наконец-то открывается, когда он встает за ней всем своим весом, упираясь ботинками в бетонный пол в качестве рычага. Металл скрипит, стонет, пронзительно визжит в знак протеста, терясь о самого себя — и наконец поддается. Дверь отрывается от дверного косяка, распахивается впервые за десятилетия, и его голова с любопытством наклоняется, чтобы заглянуть внутрь… Звук, вырывающийся из его тела, пугает его почти так же сильно, как и зрелище, вызвавшее его. В коридор доносится ужасный, прогорклый запах, чуть не сбивающий его с ног. Он падает назад, хватаясь за грудь, спотыкаясь о припасы, мебель и собственную брошенную сумку, в то время как его конечности спешат установить как можно большее расстояние между ним и открытой дверью, регистрируя то, что его разум, кажется, не может уловить… Его брошенный фонарик бросает комнату в драматическую тень из-за того, что он закатился под ножки стола на расстоянии полуметра. С этого ракурса пространство за только что открытой дверью становится черным как смоль, тени скрывают то, что он увидел, ухмыляясь ему внутри… Несколько долгих мгновений он стоит совершенно неподвижно, как и темнота. Когда ему, наконец, снова удается отдышаться, оно выходит неглубокими порциями, что помогает сдержать невыносимый запах. Его нос морщится, на лицо возвращается хмурый взгляд. Не желая снова нарушать тишину, он мысленно упрекает себя за такое пугливое поведение, но его пульс отказывается успокоиться, даже когда он, наконец, отрывается от стены, потирает рукой лицо и делает несколько шагов, необходимых, чтобы встать на колени и взять фонарик с пола. Он не поднимает балку обратно к дверному проему, пока не возьмет в руки и диктофон, желая, чтобы вторая пара глаз смотрела на это ужасное зрелище на случай, если его собственным нельзя будет поверить… Но когда он поднимает взгляд, камеру и свет обратно в конец коридора, невозможно отрицать то, что они раскрывают: Кости. Груды и груды костей, сложенных друг на друга насыпью высотой до пояса. Безошибочно человеческие кости, их руки, грудные клетки и бедренные кости переплелись вместе — целые скелеты с черепами, скреплёнными с ними, с большой осторожностью разложенные рядом друг с другом в таком расположении, которое не могло быть ничем иным, как рукотворным. И прямо в центре, когда он трясущейся рукой поднимает фонарик, чтобы посмотреть на него еще раз, он обнаруживает набор пустых глазниц — тех самых, которые впервые приветствовали его из темноты, — глядящих в ответ на череп, тщательно обработанный занял почетное место среди всех остальных. При ближайшем рассмотрении останки, которые он ясно видит, покрыты пылью и обуглены, их обычная слоновая кость почернела от языков пламени, которые когда-то лизали плоть их владельцев. Некоторые местами потрескались или разбились от жары, другие, кажется, избежали самых серьезных повреждений, но нельзя ошибиться в том, что все они, должно быть, встретили огненный конец, чтобы приземлиться здесь. Пипец. Когда ему удается оторвать взгляд достаточно долго, чтобы полностью осознать окружающую обстановку, он осматривает большую комнату, в которой разместилось его ужасное открытие, и обнаруживает, что она более чем в три раза длиннее коридора позади него, а возможно, и в четыре раза длиннее и такой же широкий. Принимая во внимание то, как использовались предыдущие комнаты, он может сделать обоснованное предположение о том, для чего эта комната изначально предназначалась: разместить как можно больше людей, чтобы оградить их от ужасов мира. Но это маленькое пространство испортилось и больше не способно защитить ни единую душу. — Это не бункер, — тупо думает он. — Это могила. Он засовывает фонарик обратно между зубами, чтобы освободить руки, затем делает серию фотографий, каждая вспышка которых освещает все ужасное пространство. Из его кармана доносится мягкий потрескивающий звук, который его разум обрабатывает урывками. Дверь издает последний, ноющий стон, когда он снова закрывает ее плечом, предлагая беспокойным духам, которые, как он чувствует, витают в воздухе, то немногое уединения, которое он может им вернуть. ЧРРРРХХХ — — ...в? Привет? Минхо? Ты… здесь? Его рука бездумно тянется к карману, чтобы вытащить из его глубин радио, которое он забыл взять с собой. — …Я здесь, — тихо говорит он в трубку. — …ох, слава.. од, я думал, что мы тебя бросим, ​​— голос Чена возвращается с другой стороны, слегка прерываясь каждые несколько слов, но все равно безошибочно узнаваемый. — Ты... — Дай мне минутку, — перебивает он, пересекая канал. КШРХХХ — Минхо нужно все, что у него есть, чтобы отвернуться от этих слов, этого жуткого рисунка, который, кажется, следит за каждым его движением. Подняв глаза к небу, он кладет свои припасы обратно в сумку и осторожно перекидывает их на плечи, прежде чем в последний раз зажать фонарик зубами и обеими руками взбираться так быстро, как только может, вверх-вверх по крутому склону, по лестнице, ведущая наверх, на дневной свет. Когда он выходит на открытый воздух, Минхо почти падает на металлическую дверь, которая захлопывается за ним, глубоко вдыхая воздух за вдохом, чтобы заменить зловоние смерти, как будто этот ужасный запах можно было так легко вычистить из его организма. ЧРРРРРРЧ- — ...эй? — Я здесь, — тут же выдыхает он, на этот раз громче. Наступает пауза, как будто его собеседник тщательно подбирает следующие слова, а затем: — …ты… нашел то, что искал? Дверь холодит его позвоночник, как лед, даже сквозь слои рубашки и куртки. — …к сожалению, — шепчет он в микрофон. — ...боже… — Бога здесь не было очень давно, — думает он. Вместо этого он говорит: — Вам повезло больше? — …о, да, да… эм… — … выкладывай, что это? — …это, эм… это миссис Чон? — Она в порядке? Что-то случилось..? — …она, ну… явно помнит кое-что, но, эээ… Минхо, тебе лучше вернуться сюда. Его сердце, уже изнуренное, делает слабую попытку грохотать еще раз. — …почему? — …потому что она… она отключилась после того, как мы остановились у первого здания, и… я имею в виду, мы смогли посетить немало мест, у меня было много фотографий и кое-какая полезная информация, но, э… сейчас, ну… Я не могу ее разбудить? — Что это должно означать? — …Я… я не знаю, как это объяснить, ты можешь… пожалуйста, просто вернись? Мне жаль... — …Встретимся на дороге через… пятнадцать, двадцать минут, — перебивает он, отталкиваясь от двери и снова ставя под себя ботинки. — Мы могли бы встретиться с тобой… — Нет. — Минхо отвергает эту идею еще быстрее, чем предыдущую. — Есть некоторые вещи, которые ей не нужно видеть, — повторяет он про себя. Как он был прав. Линия потрескивает, как будто Чен вздохнул в свое радио. — …да… хорошо, — отвечает он, — до скорой встречи. Минхо убирает рацию обратно в карман, поправляет куртку и плотнее натягивает сумку на оба плеча. В одной руке он держит карту вверху и начинает возвращаться назад к краю поляны, где тропа снова появляется под его ногами; в другом он подпирает камеру и направляет ее обратно на дверь, поворачиваясь, чтобы взглянуть на нее в последний раз. То, что здесь произошло, не передать словами. Даже не имея полной истории, он знает это. Судя по фотографиям и видеозаписям, ему будет достаточно легко найти дорогу обратно в это место, и нельзя отрицать, что в будущем он вернется обратно. Должно быть. Эту историю необходимо рассказать. Но пока… есть живые, дышащие люди, нуждающиеся в его помощи. Дверь остается закрытой. На поляне остается тихо. Те, кто лежит и ждет под его ногами, проведут свой день под солнцем. А пока он отворачивается и дает им отдохнуть. Оно крадется, оно ползет. Оно скользит, как проклятый зверь, проживая урок смирения, уткнувшись носом в грязь. Мир темен, а путь узок и извилист. Он знает свой маршрут с инстинктивной уверенностью, прокладывая путь там, где никто другой не осмелится ступить или следовать за ним. И есть другие, внизу, — они движутся, перемещаются, издают шум, как будто не замечая хищника среди них, невежественную добычу, шаркающую в кустах. Добравшись до пункта назначения, он ждет. Задерживается над сиянием и движением, пока оба не исчезнут, пока мир за пределами не станет таким же темным и безопасным, как и его укрытие. Как только тишина становится достаточно густой, чтобы ее можно было ощутить на вкус, его когти осмеливаются вырвать металл, чтобы освободить место, и он скользит через созданную им дыру и падает в тени внизу. В коридоре тихо и спокойно, но шаги по-прежнему осторожны, приглушены и располагаются только там, где их нельзя будет увидеть или проследить. Каждая пройденная дверь открывается в пустое пространство, пространство здания было пустынным, если бы не текущий, запрещенный путь. Он стоит один, одинокая тень, врезавшаяся глубже остальных и простирающаяся к вновь обретенной свободе. Оно не улыбается — не умеет улыбаться, не знает значения улыбки, — но если бы оно было способно, то этих обстоятельств было бы достаточно, чтобы побудить его. Они дураки. Глупцы, которые восстановили Эдем со змеями внутри.

Нет обслуживания 10:52 78% ◧

— …как давно она в таком состоянии? — Я, ах… я не знаю, больше нескольких минут, я не думал засечь время… — другие дети болтают между собой, идя по двое в ряд к зданию, которое она видела, но никогда не входила, толпа гудит от едва сдерживаемой энергии — но она отступает и задерживается на краю группы, необычно подавленная и осторожная. Взгляд через ее плечо подтверждает присутствие нескольких странных взрослых, стоящих по бокам их группы, строгими, настороженными взглядами и скрещенными руками следящими за тем, чтобы ни один из их подопечных не ускользнул… — Что нам делать?! — С ней все будет в порядке, давай… давай просто отнесем ее обратно в машину… Их ожидание не заставило себя долго ждать. Они останавливаются перед двойными дверями, и стайка детей замолкает в тот момент, когда они широко распахиваются, показывая высокого мужчину с широким, добрым лицом, знакомым до такой степени, что она не может его определить, но сразу узнает. — Привет, студенты, — приветствует он их с улыбкой, от которой на его щеках появляются ямочки. —Доброе утро, директор Ким, — покорно отвечает толпа детей. — Осторожно, осторожно… будь нежнее, я не думаю, что она нас слышит… Руки, широкие и сильные, сгибаются под ее обмякшим телом. Ее поднимают с земли относительно легко, ее конечности бесцельно свисают по бокам, пока еще одно нежное прикосновение не поднимает ее руки и не прикрывает грудь. — Мне очень жаль, миссис Чон… — она, запинаясь, следует за ней, явно что-то упуская, — пока не оглядывается и не обнаруживает, что одна из старших девочек смотрит на нее сверху вниз с понимающей улыбкой, та самая девочка, которую она помнит, смотрела на нее в темноте прошлой ночью. Более высокая девушка придвигается ближе и незаметно наклоняется, чтобы прошептать ей: — Это Ким Чон Сок, младший брат Пророка Кима… — Тихо! — одна из их компаньонок шипит сзади, и обе девушки резко выпрямляются… — …пристегните ее, быстро… нам не следует задерживаться здесь дольше, чем нужно. Она чувствует, как вокруг нее формируется сиденье автомобиля, а под ее телом оживает рев двигателя. Что-то уютно сжимается вокруг ее талии, имитируя воспоминания о защитных объятиях сестры. — с бьющимся сердцем она смотрит на мужчину перед ними с новым уважением. — Заходите, — зовет он их и идет в здание школы, а за ним, как утята, следует вереница детей. — Не волнуйся, он милый, — шепчет ей старшая девочка, как только двери за ними закрываются, и их сопровождающие больше не смотрят на них. — Гораздо приятнее, чем тот человек, который был директором, когда старик Ким был… — Занимайте свои места, — кричит им директор Ким, полностью заставляя замолчать толпу и их шепот. — Пришло время вашего первого урока…

Лаборатория здоровья — Первый этаж — Запад 01.09.18 16:11

Невесомый. Нет другого слова, чтобы описать то, как он чувствует себя подвешенным над землей, с обмякшими конечностями и глазами, устремленными к небу. Он наблюдает, как потолочные плитки движутся одна за другой, а его тело раскачивается из стороны в сторону, подталкиваемое чужими ногами. Он чувствует себя… онемевшим. Или нет, если не онемение, то, возможно, лучше сказать "пустой". Пустой сосуд, готовый к наполнению; инструмент на пике своей полезности. Его спутники молчат, пока они двигаются, когда они перемещают его — теперь это возвращается к нему… он знает эти потолочные плитки, знает это место — пока они не достигают какого-то пункта назначения, останавливая свои приглушенные шаги. Он смотрит затуманенными глазами из стороны в сторону, но там мало что можно разглядеть, кроме углов, где стены встречаются с потолком, и неровные мазки по краям более заметны с такого близкого расстояния. — Ключи, — слышит он кто-то из пространства над своей головой, затем следует звон металла о металл, щелчок защелки и визг поворачивающихся петель. — Теперь осторожно… Он чувствует, как его тело опускается, и линия того, что может быть только дверным косяком, проходит через его поле зрения. Его спутники переходят на другую сторону, держа его в воздухе, как подношение, в то время как море перевернутых ножек стульев появляется и исчезает на его периферии. Домой — он вернулся домой. — Поставь его, — раздается голос из другого конца комнаты. Его ноги опускаются, затем туловище, голова, наконец, поднимается вертикально, поддерживаемая твердыми руками и нежным захватом. Его собственное лицо приветствует его, когда он медленно слепнет, приспосабливаясь к этой новой реальности, и дюжина плоских выражений имитирует это движение. Это зрелище, возможно, встревожило его всего несколько недель назад — так оно и было, он помнит, хотя сейчас кажется, что это было так давно, — но он просто моргает и держится неподвижно. Он сейчас на дежурстве, это он знает. Послушание и спокойствие скользят по нему, как вторая кожа. — Усадите его как следует, — продолжает этот голос — знакомый голос, женский и строгий. Тот самый голос, который преследовал его как во снах, так и в кошмарах… Его конечности поднимаются по одной, сначала руки, а затем ноги, каждая из которых прикрепляется обратно в соответствующие наручники и застегивается на место, кожа туго натягивается, чтобы гарантировать, что он останется на месте, когда его отпустят. Последние ремни — один на талии, а другой на лбу — обеспечивают отдых его уставшему телу, выдерживая остаток его веса, когда все поддерживающие его руки наконец исчезают. Со своей новой точки обзора он молча наблюдает, как большинство фигур в капюшонах — Совет, напоминает он себе — отступают с его места, их зеркальные лица теперь отражают его новое положение: руки раскинуты по бокам, ноги сцеплены вместе в лодыжках, его тело растянулось на стойке в форме креста, резко контрастируя с открытыми окнами снаружи. Они молча смотрят на него, а затем — и к его величайшему удивлению, хотя он и не показывает этого — слегка склоняют головы в знак уважения или, возможно, благоговения. Когда они полностью отступают, масса черных плащей и теней поворачиваются к нему спиной, чтобы подойти к двери, остаются две одинокие фигуры — одинаковые по внешнему виду, хотя и разнящиеся по высоте, причем одна значительно возвышается над другой — и когда все другие покинули комнату, две фигуры подошли настолько близко, что он услышал их шипящее дыхание из-под масок. — …так это тот самый? — спрашивает новый голос, исходящий от меньшей из двух фигур в плащах, сладкий голос, который звенит тоном, который он узнает, но не может точно определить. — Да, — отвечает другая женщина, ее голос становится гораздо более знакомым. — Это тот мужчина, который влюбился в моего сына? — Он чувствует, как его голова слегка наклоняется, его внимание привлечено. …Любовь? — Да. Меньшая из двух фигур подходит ближе, достаточно близко, чтобы прикоснуться, что она и делает, протягивая руку и прижимая маленькую прохладную руку прямо к его сердцу. Внезапно он чувствует, как оно бьется в его груди, пьянящий ритм, выдающий его послушную и неподвижную фигуру. Женщина пристально смотрит на него на мгновение, которое тянется долго и тонко — он не может видеть ее глаз, но чувствует, как их взгляд тяжело лежит на его лице, даже когда он встречает свои собственные широко раскрытые глаза в отражении, которое вызывает ее присутствие перед ним. — Что ты видишь…? — бормочет она, и он почти не улавливает слов, приглушенных ее церемониальным нарядом. — Когда ты смотришь на Чимина, что ты видишь? — Чимин? Ее слова превращают его бьющееся сердце в нечто громоподобное. Чимин-Чимин-Чимин- Ее рука тянется к его лицу, пальцы едва тянутся от челюсти к глазу. — И что в тебе такого такого, что могло его так соблазнить?.. Даже если бы он смог заставить себя заговорить, ответ на ее вопрос никогда не сорвался бы с его губ. Он не может сосредоточиться ни на чем, кроме ее первых слов, мелькания лица его возлюбленного проносятся у него в голове, пока он снова и снова произносит это слово, обдумывая. Любовь. Да, да, любовь, любовь! Каким другим словом можно было бы описать то, что он чувствовал? Даже звук имени молодого человека вызывает отклик в каждом мускуле его тела, внезапное желание вырваться из его оков, не бежать, не бежать, а быть рядом с Чимином, где бы он ни был… — Нам не следует задерживаться, — перебивает другая женщина, и рука на его щеке отпадает. — Ты уверен, что дело сделано? Где… Чимин сейчас? Сколько времени прошло с тех пор, как Чимин был здесь? Звук его компаньона — его возлюбленного? — голос все еще шепчет ему на ухо, спасательный круг во тьме. — Он запомнит, мы все ему вернули, — успокаивает она, и обе женщины отступают, чтобы еще раз рассмотреть его. — Вероятно, это уже происходит. Он помнит — он помнит — — …и моя цель сделки? Затем пауза: — …мы никогда больше не коснемся его разума. Меньшая из двух фигур слегка кивает, явно удовлетворенная. Их слова для него почти ничего не значат, его мысли заняты призраком ее прикосновения и воспоминаниями сотен других людей, которых оно вызывает. Чимин— Чимин—Чимин, пожалуйста— — Тогда у тебя есть моя поддержка. — Спасибо. — Более высокая женщина поворачивается к двери и кладет руку на скрытое плащом плечо своей спутницы, побуждая ее следовать за ней. — Теперь нам больше нечего делать, кроме как ждать. Давайте оставим мистера Чона в покое и рассмотрим его варианты. Мистер… Чон…? — Мм. Чон, да-да. Две темные фигуры поворачиваются и отступают, но он их больше не видит, даже не видит должным образом ни класс перед собой, ни теплые полосы полуденного солнца, освещающие его глубины. Его разум где-то в другом месте — под дождем, в лесу, в темноте. Чон. Я. Это верно. Женщины должны полностью покинуть комнату, но для него это не имеет значения. Его плечи уже начали болеть, когда его вес опирается на путы, но это ощущение далеко, далеко от его сознания. Меня зовут Чон Чонгук. Теперь он помнит, что голос был прав. Мне 24 года. У меня есть мать, отец, брат. Я преподаватель. Каждое откровение значительнее предыдущего. Я кукла. Его сердцебиение больше не гром, это целая буря. Я влюблен в Пак Чимина. У меня есть важная работа.

РАДАР 18 ЮГО-ВОСТОК

ЗАПИСЬ 🔴 ОГРАНИЧЕНИЕ СКОРОСТИ 100 КМ/Ч.

00:11:17

3086700341010818 01.09.2018

Она приходит в себя урывками, по кусочкам, как будто ее развеяло по ветру, — а потом вдруг все сразу. Вздох вырывается из ее горла, когда она слепо цепляется за окружающее, обнаруживая, что ее руки сразу же соприкасаются с пластиком, металлом, стеклом, а затем с чем-то теплым и твердым рядом с ней, чем-то, за что она хватается для поддержки, вырываясь в вертикальное положение. — Когда… Когда я села? — она туманно думает, моргая, возвращая мир в фокус и обнаруживая, что смотрит на длинную дорогу, раскинувшуюся перед ними, деревья, проносящиеся через каждые несколько метров, пока они мчатся по ней. — Когда… я… вернулась в машину? — Миссис Чон? — нежный голос зовет ее сбоку, и, повернув голову, она обнаруживает знакомое лицо молодого человека, смотрящего на нее — того самого молодого человека, чей бицепс она сжала в своей слишком крепкой хватке, хотя он кажется, не против. Скорее, он смотрит на нее сверху вниз с глубоким беспокойством, отразившимся на его лице, и каждую секунду глаза мечутся то на нее, то на дорогу перед ними, как будто он боится оторвать от нее взгляд. — С вами все в порядке? Это я, это Чен… — Г-Где-… что-произошло? Где мы? — бормочет она, вытирая лицо трясущимися руками. Когда она оглядывается на дорогу, у нее сразу же кружится голова, поэтому она закрывает глаза кончиками пальцев, пока чувство не проходит, несмотря на то, насколько тревожной внезапно кажется темнота за ее собственными веками. — Мы возвращаемся в Пусан, — отвечает Чен. — У вас… ах, у тебя был… какой-то эпизод? Я даже не знаю, как объяснить… Дэун откидывает голову на сиденье, желая, чтобы ее живот успокоился. — Похоже, возвращение твоих воспоминаний стоило немало, — раздается другой голос с заднего сиденья. Она заставляет себя открыть глаза, чтобы посмотреть в зеркало заднего вида, и обнаруживает, что другая пара глаз, кошачьих и острых, смотрит на нее. — Как вы себя чувствуете? — …как будто меня поезд сбил, — со стоном соглашается она. Но чем больше она дышит, глубоко и полно, тем больше утихает ее тошнота и туман в голове рассеивается. — Что… черт возьми, со мной случилось? — Я не… до конца уверен, если честно, — признается следователь. Она собирает силы, чтобы повернуться и вытянуть шею, чтобы посмотреть через плечо между сиденьями и как следует встретиться взглядом с молодым человеком. — Но у меня было предчувствие… что-то подобное может произойти. Ваша способность привести нас к руинам была явным свидетельством того, что у вас были какие-то подавленные воспоминания об этом месте… — Но… Н-но почему… — она изо всех сил пытается выразить свои плавающие мысли в словах, все еще измученная тем, как она проснулась, тем фактом, что она, возможно, вообще потеряла сознание… — Почему ты о них вспоминаешь? — Почему? Я вспоминаю их сейчас? — Что ты имеешь в виду? — Чен трубит с ее стороны. — Я… была здесь... там раньше…, — отвечает она. — Нет… Не когда я была моложе, не только тогда, когда я была моложе, я имею в виду… Как будто я посетила то же самое место всего… всего неделю назад… — …так почему же они начали возвращаться к тебе только сейчас? — Чен заменяет ее. Она смотрит на молодого мужчину за рулем и слегка кивает. — …верно. Ага. Это, ну… — Это… справедливый вопрос и, наверное, очень важный, — признается следователь с немалой долей раскаяния в голосе. — Мне жаль, что у меня сейчас нет для вас простого ответа… — Нет, нет, я… я знаю, что вы делаете все, что можешь, — успокаивает она обоих мужчин рядом с ней, даже когда ее сердце замирает при этой новости. — Это все просто… безумие. — Мм. Ее шея начинает болеть от такого поворота, но она не может не потратить еще несколько секунд, чтобы взглянуть на то, что следователь разбросал по заднему сидению, впервые лениво задаваясь вопросом, почему за рулем Чен, а не он. Старший из двоих мужчин легче помещается в небольшом пространстве, чем молодой, но он полностью заполнил сиденье скамейки бумагами — картами, понимает она, когда прищуривается, чтобы лучше рассмотреть, — и отводит свое внимание от нее, чтобы просмотреть страницы еще раз. — Что это такое? — спрашивает она, поворачиваясь и снова направляя взгляд в зеркало заднего вида, чтобы продолжить разговор. — А, он прокладывает наш маршрут, используя координаты, которые я вычислил ранее, когда мы остановились, — услужливо произносит молодой человек за рулем, в уголке его рта появляется улыбка. — Наряду с другой информацией, которую мы собрали, свидетельствами очевидцев, понимаешь… мы сможем составить более четкую картину того, откуда взялись люди, построившие это место… — …и куда они пошли, — заканчивает за него следователь. — Да, да, именно. Дэун снова откидывает голову назад, чувствуя, как ее напряженные плечи и шея начинают расслабляться. На самом деле, это слишком сложно — думать обо всем этом — обо всем этом — поэтому она решает прекратить попытки, по крайней мере, на некоторое время. Никаких чудесных ответов здесь, внутри этой маленькой машины, на шоссе из всех мест не найти, говорит она себе. — И… куда мы сейчас направляемся? — устало спрашивает она, почти слишком уставшая, чтобы бояться ответа. Она не может вернуться домой, не может вернуться в номер отеля, где они с мужем остановились накануне вечером, не может даже позвонить семье, чтобы проверить их состояние, или сказать им, где она… — …в безопасное место, не волнуйся, — успокаивает Чен со своей стороны. — …мой кабинет, — почти одновременно отвечает следователь. — И да, в безопасное место. Вы можете расслабиться, миссис Чон. Отдохните немного, даже поспите. Я уверен, что вам уже давно не удавалось хорошо выспаться… — Мм, — соглашается она, позволяя своим векам поддаться усталому весу… — но как только темнота вновь приветствует ее, на макушке дает о себе знать покалывание воспоминаний, сползающее по черепу, как первые капли дождя. — Подожди… — шепчет она больше себе, чем кому-либо вокруг. Тем не менее, она чувствует, как молодой человек рядом с ней ерзает на своем месте, без сомнения, поворачиваясь и с любопытством глядя на нее, когда она снова тянется к его руке. — Что такое? — спрашивает он с непосредственным беспокойством. — Вы хотели пойти куда-нибудь еще? — …нам не следует отклоняться от плана, мы уже слишком долго были в пути, и, без сомнения, нас поймали сотни камер отсюда и… — Нет… нет, я… — она спешит объяснить, — я имею в виду, я, я… — Миссис Чон, вы в порядке? Она снова открывает глаза, но дорога перед ней, машина, весь мир исчез. На мгновение она сглатывает ужасный, пугающий комок в горле, задаваясь вопросом, не ослепла ли она внезапно, но… нет-нет- — она теперь выше, и больше не одевается и не пахнет так, как помнит Дэун, но нельзя ошибиться в знакомой теплоте объятий ее сестры. Сон все еще тяжело давит на ее конечности, поскольку ее разбудили всего несколько минут назад, но в тот момент, когда она узнала знакомое лицо, нависшее над ней в темноте, ничто не могло удержать ее от того, чтобы сбросить одеяло и полететь в руки девушки. — …онни! — она задыхается, уткнувшись лицом в плечо сестры… — Это… это п-происходит… опять… — ей удается выдавить. — Вот дерьмо... — …тсс, зайчонок, — тут же шикает на нее сестра, хотя в ее голосе нет той резкости, которую мог бы вынести упрек со стороны их матери, еще более смягченной глупым прозвищем, которое она дала Дэун много лет назад. — Мы не хотим никого будить. Дэун внезапно вспоминает о своем окружении и отдергивает голову, оглядывая длинную комнату, полную маленьких кроватей, поставленных одна на другую, в поисках какого-либо движения — но ни одно из других маленьких спящих тел вокруг них, похоже, не пошевелилось и она выдыхает с облегчением. Снова расслабившись, она поворачивается к сестре и видит, что старшая девочка мягко улыбается ей сверху вниз — и, ох, как она скучала по этой улыбке. — Что ты здесь делаешь? — шепчет она и наблюдает, как выражение лица сестры становится напряженным, в ее глазах появляется печаль, которую Дэун не может понять. — Я… не должна была, — признается старшая девочка, бросая быстрый тревожный взгляд на дверь. — Но я ускользнула. Я хотела тебя видеть. Подвинься, давай… — Все в порядке, все в порядке, — голос следователя появляется у ее уха, теперь гораздо ближе, как будто он наклонился вперед, чтобы дотянуться до нее. — Не сопротивляйся, просто… позволь этому прийти к тебе … Она не хочет отпускать, не хочет, чтобы ее снова втянули в эту тьму, в ту пугающую реальность, о существовании которой она хотела бы никогда не знать… — Господи Боже, помоги мне… — …прямо здесь, ладно? Мы не позволим, чтобы с тобой что-нибудь случилось… — О… ладно… — шепчет она и сжимает дрожащие пальцы в ткани рубашки Чена, чтобы удержаться на месте, когда образы начинают хлынуть внутрь, непрошенные и неумолимые, темные, странные и совершенно тревожные — — взмахом руки Дэун побуждается отодвинуться и освободить место на маленьком матрасе, чтобы ее сестра могла свернуться калачиком рядом с ней. Они соединяются вместе, как потрепанные кусочки головоломки — это знакомая поза, две девушки провели столько ночей, прижавшись друг к другу, — но их края соединяются не совсем так, как раньше, их тела стали больше, выше, старше. Требуется немного переговоров — тут локоть, неловко согнутое колено там, — но в конце концов они устраиваются так, как всегда; эта позиция удобна в своей привычности, но тревожна в своих различиях. — … я рада, что ты пришла, — шепчет она, когда они укладываются. Она тянется, чтобы поиграть пальцами, которые скручиваются и переплетаются между ее талией. — … скучала по тебе, онни. Старшая девочка долго молчит, тишина тяжела от всех слов, которые она не сказала. — Я тоже скучала по тебе, — наконец признается она, и теперь ее голос звучит еще печальнее. — Больше, чем ты думаешь. — Я думала… я думала, что больше никогда тебя не увижу, тебя так долго не было, — говорит Дэун, надув губы. Ее сестра складывает свои руки на ее маленьком животе. — Я не понимаю… почему тебе пришлось уйти… Ее сестра крепко сжимает ее и кладет голову на плечо Дэун, наблюдая, как их пальцы бесцельно переплетаются снова и снова. — …Мне очень жаль, — шепчет она на ухо Дэун, взъерошивая свои короткие волосы, но не дает никаких дальнейших объяснений. — Почему… Почему я должна оставаться здесь? Почему я больше не могу жить с тобой, мамой и папой?! Руки сестры замирают поверх ее рук. — Здесь… так обстоят дела. Ты… скоро привыкнешь к этому. — Это не имеет смысла. — Ее надутые губы становятся глубже. — Где ты спишь? — Я… ах, зайка, я живу со своим мужем и его семьей. Ты… знаешь, что я теперь замужем ,не так ли? — …мммм, — ворчит она после паузы, опуская голову. — Ммм? Это все, что ты можешь сказать? — …ммммм. Пальцы ее сестры танцуют вдоль ее руки и игриво тыкают в ее бок. Она зарывается лицом в другое плечо и издает сдавленный звук, сдерживая смех. — Эй, зайка… ты не злишься на меня, не так ли? — поддразнивает ее сестра, и намек на юмор слегка повышает ее тон. — Ммммм… может быть, немного. Старшая девочка издает звук, похожий на смех. Затем юмор снова исчезает, так же быстро, как и появился. — …Я никогда не хотела оставлять тебя, кролик. Я надеюсь, что ты… пожалуйста, знай это. Я не хотела уходить. Дэун дуется еще на несколько секунд, но ей трудно бороться с искренностью в голосе сестры или игнорировать то, как он мгновенно становится мрачным и тяжелым. Это не та девушка, которую она когда-то знала, и кто она теперь, еще неизвестно. — … Я знаю, онни, — успокаивает она с той простой, но глубокой логикой, которую ее юный разум не может не воспроизводить. — Было страшно… но я в порядке. Ты сейчас здесь. Вот что важно. Она чувствует глубокий вдох сестры так же, как и слышит его. — …но… я не могу оставаться дольше. Я уже слишком долго отсутствовала, они могут прийти и поискать… Дэун задыхается и пытается повернуться лицом к сестре. — Нет, нет, ты не можешь идти! — Дэун, шшш… — Но… — она переводит голос на шепот, несмотря на внезапный трепет. Ее глаза скользят по темной комнате с ее длинными тенями и странными размерами, ее пугающими звуками и внезапными движениями, представляя, что впереди ее ждет еще одна бессонная ночь. — Я.. я не могу спать без тебя, онни, пожалуйста… — Ты спишь без меня уже год, малышка… — начинает она говорить, засыпая, когда до нее доходит смысл. — Ой, зайка… Она шмыгает носом, моргая от внезапно наполнивших глаза слез. — Эти… плохие сны, они вернулись? — … иногда, — бормочет она. — Ох, зайка… — Руки сестры скользнули под ее тело и перевернули на бок. Она сползает с матраса рядом с Дэун и натягивает на них обоих одеяла, отгоняя надвигающийся холод позднего часа и надвигающуюся смену времени года. — Хорошо… Я останусь еще немного. Пока ты не заснешь, ладно? Я правда здесь. — Она сжимает Дэуна. — Я буду присматривать за тобой, пока ты не уснешь. — Мммм, ладно… — она вздыхает немного раздраженно, не довольствуясь очевидным умиротворением, но ее глаза уже изо всех сил пытаются оставаться открытыми. Под ее одеялом тепло их общих тел такое теплое, как второе объятие, которое срочно тянет ее вниз, к потере сознания. Но в ее голове крутится еще одна последняя просьба, и неуклюжими губами ей удается пробормотать: — Онни… ты… споешь мне эту песню…? — Которую из? — Ту… ту, что из… кинофильма, с… с солдатами… Ее сестре требуется несколько минут тихого размышления, чтобы понять смысл слов, но кровать трясется от силы ее вздохов, когда она собирает все воедино. Прошло уже несколько лет, но это был редкий и особенный случай — увидеть такое зрелище, быть приглашенным вместе с приезжими солдатами посмотреть что-то столь чудесное. — Из фильма… с летающей машиной? — Ммм. — Ха, не могу поверить, что ты это помнишь… — …мой любимый. — Ладно, зайка, только один раз. Тогда тебе придется самой научиться сражаться с тьмой и монстрами. — Ее слова дразнят, но в них звучит неприятная правда. Они толпятся под одеялами; не совпадающие, но все же дополняющие друг друга части большего целого. Губы сестры прижимаются к ее уху, и она начинает петь, вызывая из памяти почти забытую мелодию и странные сопровождающие ее слова: — Легкий ветерок с горы Хашебай… мягко дует над заливом Колыбельная… Дэун одобрительно мычит, глубже погружаясь в теплые объятия сестры. — …он наполняет паруса лодок, которые ждут, ждут, чтобы уплыть от ваших забот… В комнате слишком темно, чтобы что-то разглядеть за краем матраса, но незадолго до того, как ее веки наконец поддаются тяжелому соблазну сна, она замечает еще одну пару глаз, смотрящих на нее с соседней кровати. Другая девочка, постарше, имени которой она не знает, внимательно и с любопытством наблюдает за ними двумя, но не издает ни звука, не подает никаких признаков того, что их беспокойство ее расстроило. Скорее, она выглядит заинтригованной и внимательно следит за тем, как сестра Дэун продолжает петь для большей аудитории, чем она рассчитывала. — …до горы Хашебай недалеко… и ваша лодка ждет у причала… Ее глаза закрываются, и она воображает, что и другая девушка тоже. Сладкие объятия тьмы окутывают ее так же, как и руки ее сестры, утягивая ее в самый мирный сон, который она когда-либо испытывала за последние годы. — …ветры ночи так тихо вздыхают… Утром она не вспомнит, когда ушла ее сестра, и не сможет вспомнить остальную часть песни, если на нее нажать, но безопасность, которые она чувствует в этот момент, будет трудно забыть, поскольку они резко контрастируют с тем, что будет дальше. — …скоро они улетят…ваши беды в море…

ЖУРНАЛ ДОСТУПА

Идентификатор устройства 00010080201182801 Название сайта — ГЛАВНЫЙ ДОМ Устройство — ГЛАВНЫЙ ВХОД — ВХОД С КЛАВИАТУРЫ Код ключа — сигнализация снята с охраны Статус — РАЗОРУЖЕН Отметка времени — 01.09.18 9:11 Поток кипятка по его обнаженному телу обжигает прикосновением воспоминания, которого он больше не может достичь, жар в спине снимает напряжение в мышцах от действий, о которых он не помнит. — Опять, — командует он со стоном и слышит через плечо шлепанье наполняемого ведра, прежде чем новый поток пара и жара снова омывает его. Руки на его теле повсюду, счищают грязь с его кожи и массируют напряжение в воспаленных мышцах между каждым обливанием. Хоть он и узнал каждую из своих Дев лично, близко — в темноте за его веками их обладательницы безлики, безымянны, неотличимы друг от друга. Они всего лишь инструменты в его распоряжении, готовящие его к более великим свершениям. — Снова. Маленькие руки нащупывают его плечи и откидывают голову назад, нежно и осторожно касаясь его лба, чтобы защитить глаза, пока на его волосы льется еще больше воды. Он стонет одобрительно, когда его пальцы погружаются в его темные пряди, сопровождаемые насыщенным травяным ароматом, когда его любимое мыло наносится на влажные пряди. Кто бы из его последователей ни стоял за его спиной, он с отработанной точностью проводит кончиками пальцев по его голове, счищая с него то, что кажется годами масла и грязи, и он расслабляется, откинувшись на край ванны, позволяя ей работать. Он слышит движение со всех сторон, его Девы работают в тандеме, чтобы подготовить все, что ему нужно на предстоящий день, но они не осмеливаются произнести в его присутствии ни слова, которое явно не разрешено, и он удовлетворенно наслаждается послушным молчанием. Другие руки, более сильные и твердые, просовывают руку под поверхность воды, поднимают одну из его ног к краю ванны и начинают массировать большими пальцами и костяшками пальцев его нежные стопы. Пальцы, гладящие его грудь, опускаются ниже, обрисовывая изгиб его ребер и напряженные мышцы живота, почтительно очерчивая каждый дюйм его кожи. — Снова. Голова у него сильно болит, но каждое движение пальцев по волосам еще больше облегчает боль, освобождая его от давления, которое угрожало разрушить его череп с того момента, как он проснулся. Горячая вода, облитая на него, снова наполняет его нос паром и успокаивает боль в горле, пот и конденсат капают на его коже везде, где она подвергается воздействию густого влажного воздуха. Пока он бездельничает под их вниманием, он чувствует, как все больше его слуг начинают возлагать на него руки — не для того, чтобы смыть грязь, которая портила его обычно резкий вид, а вместо этого для того, чтобы поклоняться славному человеку, раскрывающемуся под ним. Время утекает, как вода в канализацию, и он теряется в уме, когда вместо этого он переключает свое внимание на сортировку блестящих идей, которые с непоколебимой целеустремленностью вели его вперед в этот благоприятный день. Где-то за пределами этих стен по его приказу собирается сообщество, несомненно, кипит от возбужденной и нервной энергии, предвкушая, чего он от них может хотеть. Его губы кривятся от удовольствия при мысли о том, что придется заставить их ждать, пока он нежится здесь, вдали от сгущающихся грозовых облаков и работы, необходимой для подготовки к событиям предстоящей ночи. В конце концов, жар, который так успокаивал его боли и поджигал нервы, перерастает во что-то более угнетающее, оставляя его кожу покрасневшей и затрудняя дыхание, и он лениво машет рукой через край ванны, чтобы позвать на помощь, прежде чем он станет слишком перегретым. Руки тут же скользят под его руки и поднимают его из воды, удерживая устойчиво, пока он перешагивает через край ванны и оказывается на полу за ней. Его кожа мгновенно покрывается мурашками со всех сторон, его влажное тело укутывают и аккуратно высушивают с головы до ног, пока за его спиной опорожняют ванну. Он раскинул руки по бокам и запрокинул голову назад, позволяя женщинам гораздо более низкого роста, стоящим у него за спиной, дотянуться до его волос, спадающих на шею. И как только полотенца убираются, эти благоговейные руки возвращаются к его теперь уже сухой коже, сопровождаемые губами, которые следуют своим путем, куда бы они ни гладили и не исследовали. Он протягивает слепо руку, чтобы положить ее на голову, которая начинает спускаться по его груди, короткие шелковистые пряди выдают владельца губ, которые следуют за краем его бедренной кости к выступу его члена, висящего между бедрами. Всегда настроенная на его инстинкты, его самая преданная последовательница — молодая женщина даже не издает ни звука, когда он так сильно заплетает пальцы в ее волосы, что ей приходится напрягаться, чтобы продолжить процессию вниз, желая принять все, что он решит предложить ей, будь то удовольствие или боль. — Хорошая девочка… — он хвалит свою секретаршу и чувствует улыбку Чонён на своей коже, прежде чем наконец сомкнуть эти ищущие губы вокруг него. Остальные Девы, не желая отставать, разочаровывать его, спешат сомкнуть губы вокруг его сосков и провести зубами по раковинам его ушей, губами по бокам его горла и проводя руками по его рукам, груди и бедрам, чему угодно. Они могут придумать, как доставить своему лидеру удовольствие, которого он требует. тютребует и заслуживает. — Хм… — мычит он, в основном про себя, прежде чем обратиться к группе в целом: — Скажите мне, дети мои… вы знаете, почему вы здесь? Вопрос слишком расплывчатый, чтобы на него можно было ответить, и его Девы знают, что лучше не отвечать, если не адресован напрямую. Он ухмыляется в тишине, обхватив затылок своей секретарши, когда она с привычной легкостью поглощает его до самого конца. — Знаете, почему вы здесь, — перефразирует он через мгновение, — а не кто-то другой? Он чувствует это в тот момент, когда тела плотно прижались к его изумлению от его слов, застыв, словно застыв в единстве мыслей, на малейшую долю секунды в своих чувственных служениях. Через плечо он слышит столько же, сколько чувствует непроизвольный и резкий вдох, легкие на мгновение сжимаются у его позвоночника. — Почему вам была предоставлена ​​эта… привилегия, — тянет он, — учиться вместе со мной, в то время как ваши бывшие сверстники изо всех сил пытаются заслужить мое внимание и время…? Хотя он не может видеть выражений их лиц сквозь тьму за веками, он так легко может представить сложные детали их лиц, сминающихся под тщательно отработанными масками — малейшее напрягание глаз и скрежет зубов, раздувание ноздрей и напрягание спинных позвоночников. Когда он тщательно перечислил время, проведенное с этими молодыми мужчинами и женщинами. — Это действительно редкая возможность попасть в… внутреннее святилище, святая святых. Чтобы учиться у того, кто вкусил Плода и прочитал Книгу… поднялся по Лестнице… и прошел через Огонь. Чонён дрожит под ним, посылая заряд удовольствия через его центр. Вокруг другие Девы дрожат, как множество огней, их обнаженные тела рядом с ним такие очень, очень теплые. Они цепляются за каждое его слово, как первая осенняя роса, затаив дыхание в груди. — Я выбрал вас… чтобы представлять каждую из ваших семей, — продолжает он, слегка понижая голос, чтобы заставить их слушать еще внимательнее, — потому что вы — самое лучшее, что каждый может предложить. Волна облегчения, прокатившаяся по толпе, ощутима. — Когда я смотрел на каждого из вас в дни выпускного… Я знал, что вы мне нужны. … Потенциал, сила, которую я видел в каждом… и каждом… каждом из вас… — Он ослабляет хватку на секретарше и тянется, чтобы обхватить обеими руками лица тех, кто собрался ближе всего к нему, направляя их губы к своим губам. Инстинктивный, горячий обмен поцелуями один за другим. Благодарные стоны, которые он глотает, поддерживают его больше, чем любая еда. — Я знал… — шепчет он в пространство между склоненными головами своих Дев, когда тот отпускает их, продолжая осыпать поцелуями его челюсть и горло, — …аы будете будущим этого сообщества. Вы представляете каждую семью… которая последовала за мной из пламени… избранный народ, ммм… чтобы жить вечно в Саду… У его ног секретарша стонет вокруг его члена. Возвращение его хватки к ее волосам заставляет ее еще больше стремиться доставить удовольствие, позволяя ей поворачивать голову полностью по его прихоти, независимо от того, как это заставляет ее давиться и задыхаться вокруг его длины. — Продолжайте… хорошо служить мне, — выговаривает он, немного теряя себя от удовольствия от ее подчинения, —… поднимайтесь… по уровням… под моим руководством… — Он запрокидывает голову назад, чтобы посмотреть в небо. когда его удовольствие начинает достигать пика. — …и вы… будете вознаграждены… как короли и королевы … в мире грядущем… Тела, окружающие его, начинают трястись от такого нервного возбуждения, что оно грозит переполнить комнату и заполнить ее. — Мои п-прекрасные девушки… — обращается он к ним: — Дайте… дайте это мне… Ногти Чонён впиваются в его бедра, когда она толкает голову вперед, отчаянно пытаясь устранить любое пространство, которое существует между ними, жаждущая до глубины души служить ему каждым своим вздохом. Она идеальна. Его секретарша заглатывает его член. Другие Девы используют каждый дюйм своей обнаженной плоти, чтобы добиться его освобождения от тела, поклоняясь храму, который является его плотью. Они цепляются, ласкают и ловят его как одного, когда он колеблется на ногах; когда он наконец проливает свою сперму в ожидающее его горло, Чонён выпивает ее, как будто принимая причастие. И вот она, он чувствует, как она просачивается сквозь его кожу от каждого их прикосновения, течет по его венам, когда его удовольствие зажигает каждый нерв: сила, эта невероятная сила. Результат его необычайной мудрости, плод их величайшего урожая. Молодая женщина отпускает его размягчающийся член только тогда, когда он, наконец, высвобождает кулаки из ее волос, ее вздохи, вдыхающие столь необходимый воздух, успокаиваются, чтобы быть почти неслышными, когда она опускается назад и садится на пятки. Он позволяет своему весу отдохнуть в руках тех, кто поддерживает его, лишь на мгновение, прежде чем выпрямиться. — …оденьте меня, — командует он, снова вытянув руки по бокам. Тела, распутывающиеся у него за спиной, тут же возвращаются в действие, суетятся вне поля зрения и снова появляются с рукавами из тончайшей ткани, которые скользят по его рукам, и с идеально приглаженными брюками, которые он направляет наступать на одну ногу за раз. Кто-то становится на колени у его ног, чтобы надеть туфли, в то время как другие руки хватаются за его горло, чтобы завязать галстук в отработанный узел. Он наслаждается их благоговейной работой, его глаза покоятся в темноте под веками, а его волосы тщательно высушиваются и идеально причесываются. И только когда он чувствует, что теплота их присутствия наконец отступает, Ким Сокджин наконец открывает глаза, гарантируя, что первое, на что упадет его взгляд, — это его собственное отражение в только что повешенном перед ним зеркале. На кратчайший миг, тоньше волоса и такой же хрупкий, перед ним в зеркале стоит кто-то другой — такой же высокий и импозантный, в таком же темном и тщательно сшитом костюме, с острыми глазами, отражающими его собственные, — но одно моргание отгоняет призрака, оставляя Сокджина одного в центре своей комнаты; одинокая фигура на вершине горы, готовящаяся вернуться к своему народу, неся мудрость небес. Когда он наконец смотрит вниз, Чонён все еще стоит на коленях у его ног, где он ее оставил, обнаженная и покорная, не желая пошевелить ни единым мускулом без его команды. Она… Она… моя, думает Сокджин, и что-то более темное и уродливое, чем удовольствие, начинает скручиваться в его животе, скользя, как проклятый зверь, вокруг его сердца. "Ярость", так он называет это, и хватает его за горло, размахивая им, как клинком, и обращает свой разум к событиям предстоящего дня. Ярость на тех, кто пытается украсть его, ярость на тех, кто осмелится бросить ему вызов. Сокджин снова поднимает глаза к зеркалу, рассматривая свою королевскую фигуру, которая теперь вернулась к своей былой славе. — Я тот, кто восстал из пепла, — говорит он себе, когда внутри него обостряется ярость, — я — начало и конец. Я — несущий жизнь, хранитель истины. С каждым заявлением его решимость крепнет. На этой земле нет никого, кто мог бы бросить вызов Ким Сокджину, и он знает, что это правда. Теперь его единственная задача — обеспечить, чтобы весь Сад — святилище, которое он создал, и люди в нем, так обязанные его руководству — напоминали об этом факте. — Мы заставили сообщество ждать достаточно долго, не правда ли, дети мои? — он обращается к залу, и хор опытных голосов в унисон отвечает: — Да, мистер Ким. — Пойдем, — командует он, предлагая свою большую ладонь, чтобы поднять секретаршу на ноги, ее гораздо меньшая ладонь утопает в его собственной, когда он переплетает их пальцы. Она смотрит на него с преданностью, написанной в каждой черте ее лица, и он дарит молодой женщине редкую улыбку. — Наденьте плащи. Хотя его глаза устремлены на женщину перед ним, теперь он может легко уловить шквал движений на своей периферии, когда другие молодые мужчины и женщины, находящиеся у него на службе, спешат подчиниться. Их лица, больше не вызванные его памятью, отображают широкий спектр эмоций, но их тела наполнены всеобщим возбуждением, которое он может почувствовать даже на расстоянии. И все же его внимание по-прежнему сосредоточено на круглом лице перед ним — губах, слегка опухших и красных; глаза, широко раскрытые и устремленные на лицо; тело настроено на него и только на него, привязано к нему силой гравитации, от которой она не может избавиться. Его самый преданный слуга, его величайшее достижение. — Никто другой не сможет заполучить ее, — мгновенно решает он. — Она моя. Они все мои. — Я думаю, пришло время напомнить людям о нашей цели здесь, не так ли? — спрашивает он девушку заговорщицким тоном. — Да, мистер Ким, — почтительным шепотом отвечает Чонён. — Тогда в зал собраний… — кричит он толпе, и его Девы выстраиваются в единую процессию позади него, их обнаженные тела снова окутаны тонкими плащами. — У меня есть очень важное откровение, которым я хочу поделиться со своим народом.

Дом Ким — Первый этаж — Вход 01.09.18 18:00

Входная дверь открывается, словно гигантская пасть, ведущая в глубокую тьму. Призрачные руки появляются из теней со всех сторон, претендуя на его тело с ощущением близости, которую он не может вернуть. Его окружают, погружают в воду, переправляют по извилистым поворотам каждого темного коридора море неразличимых фигур, собравшихся рядом, чтобы проводить его. Его ноги нетвердо шатаются по тропинке, зрение плывет, пока он борется с течением вокруг предметов мебели и толпой тел, тел, тел … — Ким Тэхён… — Ким Тэхён… Они есть- Они скандируют его имя, понимает он, когда звук наконец прорывается сквозь дымку в его сознании. Чем глубже его загоняют в недра дома, тем темнее становится путешествие, но он знает, что солнце еще не зашло, когда его ввели внутрь. Он оглядывает затуманенными глазами что-нибудь знакомое, пытается увидеть небо через одно-единственное окно, но обнаруживает, что все до единого скрылось из поля зрения, и только рассеянное мерцание свечей указывало им путь. — Ким Тэхён… —Ким Тэхён… В доме так… жарко. Очень жарко. В лихорадочной давке возбужденных тел, окружающих его со всех сторон, его семья, кажется, не замечает и не заботится о вялом волочении его ног между ними или о том, как его глаза не могут должным образом зафиксировать то, на что он смотрит, их внимание полностью направлено на пункт назначения и доставить его туда. Он жаждет бороться с течением, но его тело предает его и легко сопровождает, переправляя к центру здания, где оно бурлит от волнения и шепотом бурлит в темноте. Кто-то вырывает чашу из его рук, и только когда от него доносится аромат пыльцы и духов, он замечает, что вообще все еще держит коллекцию цветов. Он глубоко вдыхает безоблачный воздух и чувствует, как искра сознания пронзает его нервы, ясно осознавая, где он находится и как он здесь оказался: Семейная комната в доме Кимов — хотя и не в той конфигурации, которую он привык видеть; все стулья убраны, оставив комнату достаточно просторной, чтобы вместить собравшиеся там тела, единственные источники света — пламя, танцующее в камине и мерцающее от дополнительных свечей, разбросанных повсюду, большая сцена в центре часть комнаты, задрапированная богатой тканью и подушками, готовясь к тому, что должно произойти. Между одним вдохом и другим он обнаруживает, что с него сняли мантию, и руки, которые вели его вперед, теперь опускают его вниз-вниз-вниз, чтобы положить на сцену, как подношение, перед голодными глазами толпы. Теперь они возвышаются над ним, стена безликих лиц с мерцающими улыбками и руками, тянущимися к вкусу его плоти, — и его внезапно поражает ощущение, что этот дом, эта семья наконец-то поглотили его целиком. — Мы снова собрались, — зовет толпу голос над головой, и их шепот затихает, — чтобы отпраздновать жизнь — и достижения — одного из нас. —Ким Тэхён… —Ким Тэхён… Пение возобновляется, тише, чем раньше, из каждого угла, продолжаясь на заднем плане, пока тот более громкий голос, этот голос, голос, который он знает, продолжает провозглашать: — …Ким Тэхён достиг совершеннолетия; он закончил школу, поднялся по уровням… Тэхен не может… не может сфокусировать взгляд, не может достаточно крепко держаться за шелковистую ткань под собой, чтобы удержать свое тело приземленным к земле… Толпа продолжает свое ритмичное пение, шипя по краям комнаты, словно языки пламени, лизающие стены… — …и теперь мы готовим его к последнему испытанию — его последнему обряду взрослой жизни… Эти голодные руки опускаются на него с новой целью, поглаживая его только что очищенную кожу везде, где только могут. Запах чего-то… перечного, терпкого ударяет в нос, мутной головой тянет в сторону в поисках источника затуманенными глазами. — …мы помазываем его тело святым маслом… Да- Что-то блестит в свете свечей, чаша с вязкой жидкостью, которую он держит над грудью. Нетерпеливые пальцы тянутся вперед, чтобы окунуться в его содержимое, и когда они отдергиваются, с него капает золотое масло. В его груди так тесно, воздух — воздух такой теплый, что кажется, он обжигает легкие, когда он их наполняет, и когда эти бестелесные руки снова соприкасаются с его телом, масло шокирующе холодит его покрасневшую кожу. Жидкость попадает на его лоб, ключицы и вниз по центру груди, но только когда эти руки опускаются к его бедрам, ищущие пальцы кружат вокруг его члена и ныряют между его бедер, он понимает, что он тяжело и до боли, его тело практически дрожит в предвкушении… — …и подготовить его тело к последнему шагу. Да, он… он помнит это… Кто-то прижимает скользкие пальцы к его входу, облегчая им путь внутрь его тела, как будто они принадлежат этому месту. По его нервам пробегает новое пламя, обжигающее первые искры боли, когда его тело растягивается так сильно, так внезапно. Его запястья выворачиваются в хватке похитителей, лодыжки отбиваются от рук, которые их прижимают, но его конечности все еще слабы, он сопротивляется каждой его команде, даже когда его мысли внезапно и резко фокусируются. — Расслабься, — думает он про себя, и это первая полностью сформированная мысль, которая ему удалось за… довольно долгое время. — Ф-Фокус… Это… он подготовился к этому. Больше способов, чем они знают. Призрачные пальцы ласки любовника всплывают из его воспоминаний и скользят по его коже, эхо его действий поздней ночью, прежде чем прорваться сквозь скользящие тяжелые, теплые руки, которые сжимают и нащупывают его конечности. — губы мужчины находят просторы его кожи, которые, как он никогда не подозревал, можно целовать, покрывая каждый дюйм с уверенностью и любовью — Тэхён уже усвоил этот урок; они не могут с ним ничего сделать, к чему Юнги его еще не подготовил. Он заставляет свои конечности расслабиться. Он хочет, чтобы его пульс замедлился. И с каждым глубоким вдохом чистого воздуха он чувствует, как его разум и тело снова приходят в порядок. Эти руки никогда не перестают исследовать его обнаженную кожу, но теперь он чувствует, что их прикосновения… приземляют. Они прижимали его тело со всех сторон, их прикосновения были такими горячими и тяжелыми, что вместо этого их хватка могла бы превратиться в расплавленные кандалы вокруг его запястий и лодыжек. Он растворяется в нем, позволяет себе раствориться в нем, позволяет своему телу охотно открыться этим щупающим пальцам… Пальцы Юнги, скользкие от масла, которое он добыл… откуда-то, скользят по внутренней стороне бедра, где оно широко растопырено, но именно там его пальцы останавливаются. Ожидающе. Почти спрашивая разрешения. Он поднимает глаза, чтобы встретиться с темным, закрытым взглядом человека, которого он так хорошо узнал… — Пожалуйста… — умоляет он своего учителя, своего доверенного лица, своего друга — о, как он жаждет слова, которое бы должным образом выразило все, чем стал этот человек и что значит для него — — Ты уверен…? Его веки трепещут. Он знает, задолго до того, как его глаза должным образом откроются, что он найдет на другой стороне — ряды и ряды своих братьев и сестер, своих бывших одноклассников — и за последние восемь месяцев своих мучителей. Они пытались раздеть его, унизить, выбросить в холод и тьму. Они вовлекли в свои планы других его одноклассников, распространили слухи, что он, возможно, никогда не переживет. И все же теперь он лежит здесь, обнаженный и распростертый между ними, купающийся в тепле множества мерцающих огней… — и он никогда не чувствовал себя более могущественным. Когда он открывает глаза, то обнаруживает в их коллективных взглядах именно то, что ожидает: едва скрываемую насмешку, жалость, веселье. Они считают его невиновным, невежественным, жертвенным агнцем для грядущего алтаря — но следующий шаг, к которому они его готовят, больше не окутан тайной для Тэхена, и его семья… понятия не имеет. — …почему… ты больше не целуешь меня, Юнги? — шепчет он, когда наконец набирается смелости. Мужчина постарше вздрагивает, откидывает голову назад, он зацепился подбородком за макушку Тэхёна. Он не может заставить себя встретиться взглядом с учителем, даже когда Юнги развязывает их пальцы и подкладывает костяшки пальцев под подбородок Тэхена, наклоняя голову, чтобы как следует направить эту темную, кошачью глубину на своего ученика. — Тэ… — выдыхает он, морща брови под тяжестью внутренней борьбы, которую он не осмеливается высказать вслух, то же самое смятение, которое Тэхён обнаружил в своих острых глазах, когда он думает, что молодой человек не смотрит. — Ты не целовал меня несколько недель… — Он не гордится тем, что его голос переходит в хныканье, но, по крайней мере, это честно. Юнги заставляет его чувствовать, что он всегда может быть честным. — Я… сделал что-то не так? Он извивается так, как они ожидают от его прикосновений, и они сочувственно мычат, их брови нахмурены в насмешливом беспокойстве, как будто говоря: "Ох, бедняжка", как будто чтобы задушить его в своей жалости, своей снисходительности. Они смотрят на него сверху вниз, как и всегда, — но они не знают о руках, которые уже ласкали его кожу, губах, которые уже ограбили его собственные. Они уже давно считали его нетронутым, неприкасаемым. Если бы они только знали. Тэхён едва сдерживает улыбку. — Идите, — одна из матерей, стоящая среди толпы над его головой, зовет толпу, — каждый из вас, оставьте свой след на его коже. Она протягивает чашу — не ту чашу, полную этих опьяняющих цветов, понимает он — Из этой чаши капает то, что он может назвать только расплавленным золотом. И одна за другой эти знакомые фигуры выходят вперед, погружая кисти и кончики пальцев в жидкость. Он стекает с их запястий и рук, словно множество сверкающих водопадов, отражая свет огня со всех сторон. —Ким Тэхён… —Ким Тэхён… Половина его семьи возобновляет скандирование его имени, поднимаясь из самых дальних уголков и плывя к стропилам, как дым. Другая половина начинает гудеть — глубокий, богатый звук, словно песня без мелодии, грохот, который нарастает и нарастает, пока не кажется, что он потрясает сам фундамент. —мммммммммм— — он дрожит, борясь с инстинктом прикрыть обнаженную грудь руками. Теряет борьбу со своим инстинктом смотреть вверх, на стену, на потолок, куда угодно, только не на мужчину с напряженными глазами, осматривающими каждый его обнаженный сантиметр… — Юнги… — предупреждает он, умоляет. Он сжимает пальцы на подлокотнике дивана над головой, чтобы не уронить их на грудь или чашку между ног. За взглядом старшего мужчины следят его пальцы, легкие и нерешительные — не из-за неопытности юности, а скорее из-за глубокого осознания того, что они извиваются под его прикосновением… Первый из этих блестящих пальцев касается его кожи, поглаживая выступ брови. — Он очистил и посвятил свое тело нашему делу… — Ким Тэхён… Другой из его братьев и сестер проводит кистью по его ключице, через впадину в горле. Эта блестящая жидкость быстро высыхает, где бы она ни попала; его похитители держат его настолько крепко, насколько это необходимо, чтобы бороться с инстинктивным движением его бедер от пальцев, которые продолжают щупать его между бедрами. Это мошенничество, думает он, — в том личном, неприкосновенном уголке своего разума, который он осмеливается себе позволить в такие минуты, как эти, когда ему приходится держать под контролем свой предательский рот. Он закрывает глаза и позволяет себе улыбнуться, улыбка, которая никогда не достигает его губ. Его одноклассники послушно парят над головой, заботясь о нем, как будто они уважают его так же, как и любого другого, как будто они чествуют его здесь сегодня вечером. Они скандируют его имя и прикасаются к его коже с благоговением, как будто они не поранили ее накануне. Это мошенничество. Кисть и миска продолжают переходить из рук в руки над головой, рисунок добавляется каждым новым участником, пока не кажется, что каждый дюйм его извивающегося тела каким-то образом покрыт. Он не облегчил им задачу, покачивая бедрами, выкручивая ноги и изо всех сил стараясь имитировать подавляющую молодость и неопытность, которую они ожидают увидеть. Это мошенничество, потому что их всех обманули. — …он выразил свое почтение тем, кто уже вознесся, чтобы проложить наш путь… — …конечно нет, — выдыхает Юнги, наклоняясь вперед, чтобы сомкнуть их лбы. Тэхён закрывает глаза, прижимается ближе, гоняясь за теплом, которое, кажется, приносит только старший мужчина. — Тогда… я не понимаю… Юнги вздыхает, его теплое дыхание скапливается в небольшом пространстве между их носами. — Тэхён… — бормочет он почти шепотом. — Каждый день… к-каждый день я прихожу сюда, сижу с тобой, мы разговариваем… — жалуется Тэхён, притворяясь вдвое моложе, он пытается убедить Юнги, что достиг — но есть что-то в том, чтобы его так укачивали, что заставляет его чувствовать себя таким маленьким, маленьким, маленьким. — Никто больше… не понимает. Ты позволишь мне… позволь мне плакать… ты д-держи меня… — Юнги сжимает его сильнее, словно подтверждая его слова, даже когда лицо старшего мужчины искажается в мучительном созерцании. — ...но... В момент храбрости — или, возможно, глупости, безумия — он наклоняет голову вперед ровно настолько, чтобы почувствовать легкое прикосновение губ мужчины к своим собственным. Его глаза никогда не отрываются от Юнги, даже когда его учитель шипит себе под нос и отдергивается — не отпуская мальчика, но отодвигаясь достаточно далеко, чтобы Тэхён не мог снова попытаться сблизить их лица. — Тэхён… Тэ… мы, я, мы не должны… Призрак прикосновения Юнги прохладный, колеблющийся. Оно плывет под их горячей хваткой, и ощущение удовольствия пронзает его нервы. Оно отдается эхом в его конечностях где-то глубже, в пещерах и неприкасаемых. — …и сейчас мы готовим его к принятию нашего самого святого из таинств… — Ким Тэхён… — его руки сжимают короткие черные пряди, удерживая теплое тело над ним, в то время как земля внизу, кажется, исчезает. Юнги… Юнги, Юнги, Юнги… — Он унесет с собой благословения этой семьи… Эти пальцы, все еще глубоко внутри него, довольные тем, как тело Тэхена открылось для их вторжения, начинают двигаться. Он сдерживает шипение от растяжения, от того, как краска остывает на его покрасневшей коже. Все это время жужжание продолжается, пение продолжается. —мммммммм— — …поскольку он оставляет позади невежество молодости… —ммммммм- Пальцы внутри него скручиваются, скручиваются, тянут его обратно в настоящее. Огонь, который когда-то горел в его коже, возвращается, теперь возрождаясь к жизни в самом сердце его живота при каждом прикосновении. Темная комната, окружающая его, хоть и не затянутая уже дымкой опьянения, все равно начинает плавать перед глазами. Его конечности дрожат, дыхание сбивается. — …когда он поднимается из детства, чтобы стать мужчиной… — Ким Тэхён… — Ким Тэхён… — …и принимает мудрость, которую наш славный лидер пришел даровать всем нам. — …ты знаешь, последний урок не должен исходить от меня… — Мне все равно... — Ты должен, ты должен, это важно, Тэхён… — Юнги… если… если это не ты… Я не хочу, чтобы это был кто-то другой. Мать, обращавшаяся к толпе, внезапно опускает взгляд на Тэхёна, разговаривая с ним напрямую впервые с начала церемонии. — Они всегда наблюдают, Ким Тэхён… — предупреждает она низким и полным смысла голосом. Она уже давно была одной из многих, кто внимательно следил за ним, следил за каждым его шагом; она уже давно критиковала его, напоминала о его неудачах, его грехопадении — и все же он даже не уверен, что знает ее имя. Она всегда была для него Матерью. Мать, и ничего больше. Однако за ее плечом, в самом конце толпы — настолько окутанная тенями, что он задается вопросом, не является ли она плодом его воображения, очередной галлюцинацией — стоит еще одна женщина, которая смотрит на него сверху вниз с пристальным взглядом, который трудно игнорировать. Черты ее лица странно знакомы; лицо такое же квадратное и широкое, как у его любимого старшего брата, полные губы подняты в тени одобрительной улыбки, от которой на щеках появляются мельчайшие ямочки… — Теперь их взгляды тяжело смотрят на тебя. Намджун— Ему хотелось бы, чтобы его брат был здесь — чудеса после его отсутствия в каком-то маленьком, одиноком уголке его разума. Он чувствует прикосновение старшего мужчины почти так же легко, как вызывает в воображении прикосновение Юнги, хотя от этой мысли его желудок скручивается в совершенно другом направлении… Пальцы, которые его растягивают, тщательно готовясь, тем не менее стараются не доставлять ему слишком много удовольствия — всегда огибая его простату, почти небрежно и механически в своих действиях. И да, он чувствует на себе взгляды, хотя и не те, которые она имеет в виду. Все глаза в комнате прикованы к его извивающемуся телу, наблюдая, как он гонится за удовольствием, которое никогда не придет. Жужжание, окружающее его, достигает апогея, глубокий грохот хора глубиной в сотню, от которого, кажется, сотрясаются окна и сотрясается пол под ним — или, возможно, он чувствует свое собственное дрожащее, подавленное тело, трясущееся и напрягающиеся руки, которые прижимают его так, что теперь их сдерживание становится совершенно необходимым. — …Юнги… — он не может сдержать вздох, называя лицо, которое появляется перед ним. — …нам нужно… молчать, — шепчет ему в губы учитель, тут же проглатывая хор стонов, грозящих вырваться из горла Тэхёна. Он движется с завидной уверенностью и впечатляющей глубиной знаний, о которых молодой человек может только мечтать. Тэхён обхватывает ногами удивительно тонкие бедра и выдыхает следующий непрошенный звук в теплый, ожидающий рот мужчины… — Ты готов? Пальцы отдергиваются. Его ограничения исчезают. Тэхён, задыхаясь, дрожит, раскинувшись на подушках, как будто уже придя в себя после церемонии, которую ему еще предстоит начать. Он делает глубокий вдох, а затем еще один. Он чувствует себя опустошенным, ужасно опустошенным, но разум его ясен, чувства вернулись к нему. И, оглядывая комнату и обнаруживая, что ряды тех, в чьи ряды он когда-то хотел вступить, смотрят прямо в ответ, он внимательно обдумывает ее вопрос. Они попытались изгнать его, но не дали ему причины хотеть остаться. Он мог бы побежать, но ноги донесли его сюда. Воспоминание о руках возлюбленного, лежащих на его собственных, раскрытых по бокам. Он думает о Юнги и отбрасывает все остальные мысли. Независимо от того, что думает его семья и чего они хотят, завтра он станет взрослым вместе со всеми и будет готов выдвинуть свое имя для назначения. Юнги подготовил его к этому, и он делает это только для Юнги и только. Теперь они ничего не могут сделать, чтобы остановить его. Да, думает он. Юнги проводит рукой по все еще оттачивающемуся выступу челюсти, водя большим пальцем по напряженным мышцам, пока они не расслабятся под его теплым прикосновением. Его темные, кошачьи глаза скользят по лицу Тэхена, между его собственными большими, неуверенными глазами и вниз по склону носа, пока они не останавливаются на губах Тэхена и не задерживаются. Тэхён чувствует, как у него в груди замирает дыхание, словно он захвачен интенсивностью этого взгляда и тем, что он с ним делает. Он никогда не забывал форму рта мужчины, даже спустя все эти месяцы. Он облизывает губы. Юнги заметно дрожит. — …п-пожалуйста, — он не может не прошептать, и Юнги вдыхает воздух, словно пробуя на вкус слово в воздухе. Свободная рука учителя хватает его за бедро над школьными брюками, поглаживая обнаженную кожу над поясом. Когда Юнги приближается, притягивает его еще ближе, но все равно колеблется, Тэхен снова скулит: — Пожалуйста… И прежде чем он сможет снова умолять, придумать более убедительную причину, почему они должны это сделать, должны это сделать, Юнги захватывает его губы в поцелуе, из-за которого те немногие, которыми они делились раньше, полностью исчезают из его памяти… Да. Он сглатывает ком в горле. Намджун и Юнги, несмотря на все попытки защитить и отговорить его, тоже не могут его остановить. Он набирается смелости и вслушивается в сокровенные воспоминания, извлекает голос из глубины своей груди. — Да, — говорит он с уверенностью, которую ему больше не нужно изображать. — Я готов.