Любовный магнит Нотр-Дама

Предлагаю отвлечься и оглядеться чуть назад,  чтобы ответить на вопрос,  откуда у нашего героя взялась такая мучительная развоенность характера. Очевидно, цельная натура Клода Фролло начала разламываться ещё тогда, когда он, при всей своей вере в Бога, начал заниматься оккультной алхимией. Ведь средневековья схоластика, щедро смешанная с лютым мракобесием, не давала пищу для его пытливого ума и безграничного духа. "До встречи с тобой, девушка, я был счастлив,  - сказал он Эсмеральде. Здесь, мэтр Фролло,  Вы явно лукавите, потому что Ваше "счастье" можно легко резать ножницами, как бумагу. Герой посвятил жизнь Церкви.  Прекрасно. Но, при этом, от его взора не могло укрыться лицемерие многих католиков и в целом кризис Церкви,  где многие священники погрязли в роскоши, разврате, интригах (Гюго, к сожалению,  не очень ярко отразил это в романе, а для полноты картины я рекомендую ознакомиться с фанфиком "Парящий в облаках. Исповедь Клода Фролло"). Но и скупых штрихов Гюго достаточно для того, чтобы составить некоторое представление о том, что там творилось. Вот как автор описывает кардинала: "По натуре это был настоящий придворный, преклонявшийся перед властью... Впрочем, это был довольно добродушный человек. Он вел веселую жизнь кардинала, с удовольствием попивал королевское вино Шальо, благосклонно относился к Ришарде ля Гармуаз и к Томасе ля Сайярд, гораздо охотнее подавал милостыню молодым девушкам, чем старухам, и, благодаря всему этому пользовался большой популярностью у парижан. Он являлся всюду в сопровождении целого штата епископов и аббатов знатного происхождения, любезных, веселых, готовых при случае покутить. И часто разряженные прихожанки Сен-Жерменского предместья, проходя вечером мимо ярко освещенных окон Бурбонского дворца, бывали возмущены, слыша, как те же самые голоса, которые пели днем в церкви, теперь при звоне стаканов распевали вакхическую песню Бенедикта XII, Папы, прибавившего третью корону к тиаре: "Будем пить, как Папа". Кто такие Ришарда ля Гармуаз и  Томаса ля Сайярд, сказать точно невозможно, но, по всей видимости,  это или фаворитки кардинала,  или девицы лёгкого поведения, которых он навещал. Более того,  Гюго открыто намекал, что цыганский барон покровительствовал Эсмеральде, "предполагая, может быть, со временем продать ее какому-нибудь аббату". При этом и миряне самых различных слоев, вроде как верившие в Бога,  погрязли в жестокости, мракобесии, глупых суевериях, всевозможных пороках и в существовании, близком к животному. Жестокостью и грязью пронизана, буквально, вся книга. С каким упоением дикая толпа издевалась над бедным больным Квазимодо! С каким остервенением чернь бросилась грабить Собор, прикрываясь благородным предлогом якобы спасения Эсмеральды! Мы видим на страницах книги Гюго, что всеобщее моральное разложение затронуло все слои общества: и знать, и простолюдинов; и поразило все общественные институты. Мы видим лицемерного прокурора Шармолю, который, приговаривая людей к казни, в том числе, и за колдовство, сам втайне интересовался алхимией. Ещё один типичный представитель высшей знати - королевский врач Жак Куаксье. Личность очень колоритная с точки зрения именно своей глупости и ограниченности. Доктор Куаксье не понимал Клода Фролло и в глаза называл его сумасшедшим. "- Так, по-Вашему, — с жаром продолжал Куаксье.— Неправда, что подагра — простой вошедший внутрь лишай, что огнестрельную рану можно вылечить прикладыванием к ней жареной мыши, что надлежащим образом перелитая в старые жилы молодая кровь возвращает старикам молодость?.. Отрицаете, что дважды два — четыре и что в корчах тело сначала выгибается вперед, а потом назад?" В этой маленькой реплике мы видим всю примитивность и дремучесть современной Фролло средневековой науки. В споре с Куаксье и королем наш герой признался, что не верит ни в медицину, ни в астрологию. На что Куаксье сказал королю следующую фразу: "— Ну, разве вам теперь не ясно, что это сумасшедший?.. Не верит даже в астрологию! — Как можно воображать, что каждый луч звезды изображает из себя нить, прикрепленную к голове человека! — продолжал Клод". Следует отметить,  что доктор Куаксье  вызывает у нас антипатию не своими научными заблуждениями, вполне естественными для человека его времени,  а именно своей ограниченностью, меркантильностью, приземленностью и любовью к деньгам. Мы видим, что Клод явно презирал его за это: "Во всех любезностях архидьякона сквозила горькая насмешка. Пока он их расточал, на его губах играла печальная и вместе с тем жестокая улыбка человека, одаренного более возвышенным умом, но не такого счастливого и пользующегося случаем потешиться над грубым довольством человека дюжинного". Таким образом,  из этой главы мы ясно видим, что наш герой разочаровался как в учёных, так и в самой науке: "Ваша наука о человеке и о небе — ничто!" Фролло признается королю и Куаксье,  что у него есть мечта - найти философский камень,  чтобы научиться получать много золота и восстановить Восточную империю. Странное желание для священника-аскета! Но он хочет вовсе не материального богатства, а тайного знания: "Золото – значит солнце, уметь делать золото – значит быть равным Богу". Своим дерзновенным стремлением к сокрытым познаниям наш герой напоминает не только древнего Адама, но и гетевского Фауста, сказавшего: Всё счастье человечества, всё горе — Всё соберу я в грудь свою одну, До широты его свой кругозор раздвину И с ним в конце концов я разобьюсь и сгину! И в образе Фауста,  и в образе Фролло мы видим трагедию вечно жаждующей, ищущей, мятущейся человеческой души великого гения, гордо возвысившегося над прзябающей, презираемой им толпой. Подобно Фаусту,  Фролло переживает острое разочарование в науке, в Церкви (не путать с Богом) и в целом в людях. В случае Клода мы видим также разочарование в горячо любимом брате Жеане, которому, как мы помним,  он посвятил всю жизнь и который не оправдал его надежд. У нас нет сомнения, что на самом деле Жеан очень любил Клода,  но, по неразумию своему, этого не понимал и не ценил такого замечательного брата. Мы видим трагическое одиночество нашего героя, одиночество в толпе. Он окружён людьми, его уважают, но никто не понимает.  Для всех он как белая ворона: для ученых он - безумец, для народа, дикого и мракобесного, он колдун, хотя бы потому что ученый человек. И когда Фролло и Квазимодо появлялись на улице, люди говорили: "Сразу видно: что у одного написано прямо на роже, то у другого таится в душе!" Парижанам был гораздо ближе развратный кардинал, чем загадочный ученый аскет. Оно и понятно. Непонимание, зависть, одиночество,  - вот вечные спутники подлинно великого гения, который, в свою очередь,  всем сердцем презирает мир, несовершенный и приземленный. Если бы вера Клода Фролло была крепче и чище, он мог бы уподобиться  святым подвижникам и обрести душевный мир через общение с Творцом еще в этой жизни. Однако до святости нашему герою было ещё очень далеко. При всей своей необычности он оставался живым, земным человеком из плоти и крови. Он уже возвысился над "миром дольним" (земным), но "мира горнего" (небесного) еще не достиг. Именно в этом его трагедия.  Как и всех прочих гениев - актёров, поэтов, музыкантов,  художников. Таким личностям тесно в этом мире, поэтому они мечутся, ищут себя, спотыкаются, падают, поднимаются, увлекаются, разочаровываются... И судьбы таких людей часто бывают трагичны. Не стал исключением и Клод Фролло,  противоречивый до крайности, как и положено гению. Он переживал разочарование во всем: в Церкви,  в науке, в брате, в жизни в целом. Всё, для чего он жил, чему отдал годы жизни,  оказывалось химерой. Это разламывало его душу на части. А Эсмеральда явилась лишь катализатором этого процесса, она лишь обострила болезнь души этой незаурядной и ранимой личности. Теперь мучительное разделение героя в себе самом стало неизбежно...