but i thought you might

Июньское субботнее утро. Им по двадцать два. Халбранд уже пару часов как не спит, но всё это время не может подняться с постели. Когда бы ни пытался сдвинуть Галадриэль со своей груди, чтобы встать, она шевелится, хмурит брови и обнимает крепче. В последний раз у неё затрепетали ресницы, и она пробормотала что-то непонятное. Блин. — Тшш, всё хорошо, солнышко. Спи. Он водит ладонью по её голове, слегка надавливая, ощущая рельеф косы, в которую ночью заплёл сырые волосы, — та зажата между его рукой и серединой её спины. Галадриэль, в общем-то, его не слышит. Веки остаются смежёнными, даже когда она опять хмурится. Он вытягивает к ней шею, пытаясь разобрать слова, что она шепчет где-то на границе сна и яви: — …времени…? М-м-м? Последнее — звук удовольствия — раздаётся в ответ на очередное долгое движение ладонью по всей длине позвоночника. Сосредоточенность в её лице начинает таять с каждым его прикосновением, и вот уже уголки её губ приподнимаются и она прижимается даже ещё теснее. Это просто пиздец как очаровательно. Он ей, конечно, об этом не скажет. — Рано, — шепчет он, отвечая на вопрос. — Ещё рано. Спи сколько пожелаешь. — Ладно. Она целует воздух в его направлении, и он едва сдерживается, чтобы не затрястись от смеха и не разбудить её. Его губы находят её макушку, ладони проходятся по бёдрам. Галадриэль ёрзает, раздвигает колени ещё шире — видимо, решила оседлать его во сне. Приноравливается, слегка втираясь в него, и он уже не уверен, что это случайность. Задержав дыхание, он ждёт, пока она устроится. Хотелось бы, чтобы кровь отхлынула куда-нибудь в другие места. После событий ночи и того, как она вздрагивала в душе, сомнительно, что она готова хоть к чему-то этим утром. В раннем свете нового дня он чувствует легчайший укол вины. Не обязательно за то, что случилось после бара, но за то, как он в принципе себя повёл. За ссору по дороге туда, за то, что оставил её в машине и затеял болтовню с Эариен. Когда Галадриэль появилась, он хотел её представить, но не знал как. Пусть и не часто, но эта девчонка довольно регулярно на протяжении многих месяцев оказывается в его койке. Называть подругой значило бы отрицать весомость её места в его жизни. И хотя ему нравится думать о ней как о своей девушке, слово это вызывает ощущение удавки на шее. Ожидания, которые с ним связаны, его просто вымораживают. Да и вообще… в её жизнь не так-то легко внедриться. Он едва сдерживает хохот, представляя, как зайдёт в её дом, сядет за обеденный стол, и она представит его родителям. «Помните Халбранда из старшей школы? Ну, того парня, что отправил Фина в больничку?» Галадриэль вновь шевелится. — Тшш. — Она подносит к губам палец. — Спим. — Ладно, принцесса, — бормочет он, проводя по подолу футболки (его футболки, которая на ней просто мешком), гладя кончиками пальцев. Она потягивается, с её приоткрытых губ слетает мягкий, будоражащий вздох. — Приятно. — Да? — Пальцы скользят ниже, но едва он дотрагивается до её бедра, она вздыхает со стоном. — Блин. — Ничего, — говорит она миг спустя, поворачивает лицо и, щурясь, приоткрывает глаза. Он осторожно берёт её под подбородок и, не сдержавшись, нежно целует. — Ты, типа, милашка, знаешь, — шепчет он в миллиметрах от её губ. Она прижимается своим лбом к его. — Ненавижу утро. Она точно выдаёт секрет, и смех, с которым Халбранд сражался всё утро, наконец вырывается на волю. — Кофе помогает? — спрашивает он, начиная перекладывать её на кровать.  Галадриэль хмурится, и у него такое чувство, что он налажал. Он ждёт, водя большим пальцем по её щеке, и её взгляд затуманивается. — Не хочу уходить, — признаётся она, внимательно глядя на него прелестными голубыми глазами. Он тоже не хочет, чтобы она уходила, но произносит другое: — Знаю, принцесса. Ну, по крайней мере, он пытается это сказать, но она проглатывает его слова, целуя с таким отчаянием, которого он годами за ней не помнит. Он говорит себе притормозить, быть нежнее, но потом понимает, как до неё голоден. — Извини, — бормочет она ему в губы, но он качает головой.  Ей не за что извиняться. В конце концов, если он может себе позволить взять то, что хочет, почему нельзя и ей?  Она, видно, приходит к тому же выводу, раскрывая его губы своими, и лижет его язык без той застенчивости, которой пронизаны её слова. Её ноги сжимают его крепче, ступни она подсовывает ему под бёдра, словно боится, что он её отпихнёт, скинет с себя. Как будто он на такое способен.  Не успевает он толком нащупать подол футболки, как Галадриэль стягивает её с себя, и её грудной вздох говорит о том, как нежеланна ей эта их мимолётная разлука. Она роняет на него руки, растопырив пальцы, и так выразительно смотрит ему в лицо, что что-то острое шевелится у него под рёбрами. Времени прислушаться к этому чувству нет — оно мгновенно вытесняется другим, когда её тёплая ладонь находит твердеющий член. — Галадриэль, — шепчет он, подаётся к ней и целует. Обнимает за талию, но она твёрдо кладёт ладонь ему на грудь, и он не может двигаться. Остановив его, она отстраняется. Качает головой, закусив губу, смотрит на него из-под ресниц. И тогда до него доходит. Ей нужен контроль, нужно, чтобы Хал позволил ей его получить. Уступать власть — не его тема, если отталкиваться от прежнего опыта. Но молчаливая мольба в её глазах побуждает его на этот раз поддаться. Он едва видно кивает. Он не ощущает страха, которого ожидал, — лишь лёгкое беспокойство. Зубы еле заметно мажут по её горлу, на языке — соль её кожи, подушечки пальцев скользят по её бедру, на мгновение проникают ей между ног. Она уже течёт. У неё перехватывает дыхание, он это чувствует, улыбается ей в шею, покрывает ключицы поцелуями. — Ещё, — выдыхает она, и голос слегка дрожит. — Чего именно? Если хочет быть за главную, пусть учится говорить о том, чего желает. — Потрогай меня ещё. Неподчинение у Халбранда в крови. Он действует буквально — берёт её грудь в ладонь, тихонько сжимает. — Так, принцесса? Она втирается в него бёдрами, слегка запрокинув голову. Его это более чем устраивает — поза даёт беспрепятственный доступ к её груди. Губы смыкаются на одном соске, большой палец гладит другой. Неторопливое скольжение языка вызывает у неё стон, и тот становится лишь громче по мере того, как Халбранд продолжает. Она запускает пальцы ему в волосы. — Ответь, — напоминает он ей, и голос звучит чуть жёстче, чем он планировал. — Так, — умудряется вымолвить она, снова уводя его руку к своему центру. — Т-тут, — шепчет прерывисто, когда он подхватывает ласку и начинает нежно кружить на клиторе. — Хочу слышать тебя, солнышко. — Это так близко к просьбе, как он только может себя заставить. Ладонь спускается ниже, два пальца входят в тугую щель, и Галадриэль сдавленно вскрикивает. — Я сказал… — П-прости… ах… ебать, Хал. Его губы растягиваются в улыбке. — Пока нет, милая. Но если это то, чего ты хочешь… Она судорожно кивает, глядя своими широко распахнутыми глазами в его. — Пожалуйста, дадада. Совсем иная песня, не то что вчера в заказнике. Он не говорит этого вслух. — Скажи, чего ты хочешь. Она не слушается — просто с новообретённой уверенностью берёт его член в ладонь. Чуть поднимает бёдра, и он зажмуривается, смакуя ощущение. Преисполненный этой пьянящей смеси из похоти и того странного острого чувства глубоко в груди, он наблюдает, как от беспокойства приподнимаются её брови. Она медленно насаживается на него, и он кладёт руки ей на бёдра, резко вдыхая сквозь стиснутые зубы, стоит ей на нём сжаться. — Иисусе, Хал, — стонет она, крепко держа его за плечи обеими руками, в то время как её бёдра инстинктивно приподнимаются. Его тело действует по наитию: таз встречает её толчком, когда она опускается вновь. У неё вырывается вскрик. Рука с маникюром взлетает ко рту, но он отталкивает её в сторону. — Соседи… ох. Её возражение моментально оборвано ещё одним рывком его бёдер к её. — Разбуди их, — шепчет он мрачно, не в силах думать ни о чем, кроме своей всепоглощающей потребности в ней.

***

Вторник в марте. Им по шестнадцать. В кабинете так тихо, что Халбранду слышно, как тикают часы на стене. Школьная секретарша настолько привыкла к его присутствию, что уже ничего не говорит, когда он заходит. Просто кивает на его обычное место и вновь принимается что-то там себе печатать.   Из-за угла в коридоре слышно мягкое гудение копира. Там один из практикантов, думает Халбранд — судя по тому, как долго тот стоит молча, очевидно, пытаясь разобраться с ошибкой замятия бумаги. Сам он помощи не предлагает. Прозвенит звонок, а он по-прежнему будет ждать. Он не против пропустить целую пару идиотских занятий по управлению карьерой, где бездарный консультант натужно продирается сквозь список богоугодных профессий и христианских колледжей, что на них специализируются.   Его выгнали за вопрос, в какой университет поступать, если планируешь стать жуликом. «Или лучше сразу в семинарию?» У мистера Бэннота с чувством юмора оказалось туго, и похода в кабинет избежать не удалось. Секретарша только что вышла на обед, и тут дверь распахивается настежь. Он отрывается взглядом от почти законченной домашки по математике и видит на пороге Галадриэль Нолдор — она поправляет юбку, старается одёрнуть её как можно ниже, но чтобы при этом из-за пояса не вылезли полы блузки. Он силится не таращиться на её ноги слишком долго, хотя они и так уже врезались в память. Дверь с грохотом захлопывается, а девчонка садится рядом, резко выдыхая через нос. Когда она откидывает на плечо волну золотистых волос, он приподнимает бровь, но продолжает смотреть перед собой. — Ты вообще на уроках бываешь? — Хм? — Он оглядывается, словно она внезапно материализовалась перед ним, а не вошла через дверь. — Что? Галадриэль закидывает ноги на стул впереди, заглядывает к нему в тетрадь. — Смысл? — спрашивает она, указывая кивком на уравнения. — Я как ни пройду мимо этого окна, ты постоянно здесь. Уголок его рта изгибается в полуухмылке.  — «Постоянно» — преувеличение. — Поражаюсь, как тебя до сих пор не выперли. Ухмылка наконец проявляется по полной. — Ну, проблематично, раз я не нарушил ни единого правила — по крайней мере, ни одного из Руководства учащегося. Она поднимает бровь, встречает его взгляд своими голубыми глазами-льдинками. На миг у него перехватывает дыхание. — Ты читал Руководство учащегося? Он кивает, сглатывая. — Нужно знать букву закона, чтобы понимать, как сломить его дух. — Какой мрачный способ это выразить, — говорит она, и её глаза горят чем-то близким к любопытству. — Прикольно. Он хмурится, сбитый с толку, но она просто пожимает плечами и улыбается. — Хочешь, открою тайну? — шепчет она и по-заговорщицки наклоняется к нему. — Меня впервые в жизни выгнали из класса. Она выглядит так, словно в любую секунду готова захихикать. Он возвращает ей улыбку прежде, чем успевает заметить. — Гонишь! Какой предмет? — Вероучение, — шепчет она, и хохоток всё же вырывается на свободу. — Можешь себе представить? Он может, хотя не говорит этого вслух, вперившись взглядом в видимую полоску светлой кожи чуть ниже подола юбки. Когда он поднимает глаза, она сидит, прикусив губу, и он совершенно точно больше не дышит. Он стискивает подлокотник. — И как это было? — Мистер Калион, как обычно, надел белое пальто и стал на пафосе вещать об избранности того, да о тотальной порочности сего. Элронд спросил, типа, почему он преподносит это как догмат веры, когда его собственная церковь такого мнения не придерживается. —  Ох, срань, — шепчет он, и она на секунду умолкает и заливается румянцем. Этот её образ он запомнит навечно. Она кивает, откашливается и продолжает. — Ну так вот, Калион такой: «Что же, кто-то скажет, если ты в это не веришь, то это знак, что ты не из избранных». Румянец темнеет, и Халбранд почти что чувствует жар, которым пышет её лицо. — Ну, я открыла свой большой рот, — продолжила она, закатывая глаза, — и спросила, неужели членство в кружке избранных даёт ему право вести себя по-мудацки с учениками? — Она хлопает ресницами, глядя на Халбранда, её глаза честны и невинны. — Я прочла Библию от корки до корки, но этот стих от меня ускользнул, видимо. Они пересекаются на уроках с двенадцати лет, с тех пор, как его перевели из обычной школы, но знает он её почти всю жизнь.   До сих пор помнит, как впервые её увидел — на её переднем дворике, пока шёл с матерью из библиотеки домой. Грязь была у неё на щеках, как и под ногтями. Его мать прислонилась к забору, приветствуя миссис Нолдор. Он не обращал на них внимания — глядел во все глаза на шестилетнюю Галадриэль, на то, как она сновала по саду, рвала и нюхала цветы, затем добавляла их к громадному букету, что держала в руках. Её золотые волосы так сияли в лучах солнца, что Халбранд бы не удивился, скажи ему кто-то, будто бы цветы растут от её света. Он чувствовал, как она сияет — так ярко, что этот свет согревает его лицо. По дороге домой мать смеялась над ним, поддразнивала тем, сколько раз ей пришлось позвать его по имени, чтобы он на неё посмотрел.  Тогда краской залился Халбранд. — Первый косяк? — спрашивает он, и она кивает. — Скорей всего, оставят после уроков. Ничего, переживёшь. Её глаза округляются, голос повышается на пол-октавы: — Оставят после уроков?    Он закатывает глаза и, чтобы не улыбаться, кусает губу. — Да, оставят после уроков. Мне больно быть тем, кто огорчит тебя, принцесса, но остаток дня тебе придётся провести с нами, плебеями. Её взгляд затуманивается, стоит ему произнести «принцесса». Сначала он нервничает, что сболтнул лишнего — его приятели окрестили её Принцессой золотого дома, но он как-то не планировал называть её так в лицо. Однако вот губы её чуть расползаются в робкой улыбке, и она стесняется встретиться с ним взглядом. — И что будет после? — с лёгкой дрожью в голосе интересуется она. Он было открывает рот, чтобы ответить, но тут начальник отдела учеников выкрикивает его имя. Так ничего и не произнеся, Халбранд приподнимает бровь и убирает домашку в рюкзак.  — Придержишь эту мысль до второй половины дня? — шепчет он. Она кивает, и он чувствует себя так, будто, блядь, только что в лотерею выиграл. Этого почти достаточно, чтобы безболезненно пережить нагоняй от мистера Юриона. Сперва он думает, ей всё же как-то удалось уйти от наказания, но аккурат перед тем, как часы бьют четверть четвёртого, она заходит в библиотеку, низко опустив голову, будто это помогло бы ей остаться неузнанной — это с такой-то неподражаемой копной золотистых волос. Она занимает свободное место рядом с ним. Едва осознав её близость и ощутив внезапный жар по всему телу, он просовывает палец под воротник, но его взгляд при этом остаётся прикованным к видавшему виды томику «Дивного нового мира» в руках. Следующие три четверти часа он перечитывает одни и те же четыре страницы снова и снова, всеми чувствами настроенный на любое, даже едва уловимое, движение девчонки, что сидит рядом. Когда часы бьют четыре, он решительно встаёт, засовывает в рюкзак книгу и выходит на прохладный воздух ранней весны. Небеса разверзаются в тот миг, как он открывает водительскую дверь, но он успевает забраться внутрь, поймав лбом не более пары капель, которые тут же соскальзывают на руль. Не похоже на него — теряться в подобных ощущениях при виде смазливого личика, и ему почти стыдно, что из всех людей с ним творит такое именно Галадриэль Нолдор. Знай она — ни за что бы не позволила об этом забыть. Как единственную дочь в патриархальной (читай: токсичной) семье, её чрезмерно опекали и баловали напропалую. Однажды на вечеринке она подвернула ногу, идя по подъездной дорожке к тачке своего парня. Она не была пьяной — на тусовках такого рода никогда не бывает выпивки, — она, блин, просто споткнулась. И её папаша тут же стал грозить иском. Конечно, в понедельник она вроде как была смущена и извинилась перед собравшим их тогда чуваком, и всё же Хал знал: без её слова в этом деле не обошлось. Но проблема не только в её отце. Там ещё и братья. Аэгнор и Ангрод не так плохи — трёхсезонные качки-спортсмены, протирающие штаны на коррекционной математике. Он держится подальше от них, а они от него. Финрод же — совсем другое дело. Староста выпускного класса, стартовый квотербек футбольной команды. Близок к тому, чтобы набрать наивысший средний балл на параллели. Финрода назначили его наставником на первый год — кто-то из руководства, движимый благими намерениями, предположил, что их может сблизить любовь к музыке, хотя довольно быстро выяснилось, что вкусы их весьма разнятся, а кроме этого ничего-то общего у них и не было. Финрод был просто помешан на Иисусе, и безразличие Халбранда к вере задевало его за живое. Сначала Финрод, очевидно, пытался взять его под крыло, сделать своим личным проектом: слал ненужные слова поддержки, пригласил в молодёжное движение. Когда стало понятно, что Халбранду не интересно быть очередной отвоёванной душой, в их отношения вкралась прямо-таки вражда. Посыл был ясен: Халу повезло, что Финрод вообще дал себе труд уделить ему толику внимания. Отсутствие благодарности влекло наказание в виде общественного порицания. Халбранд сперва сопротивлялся такой несправедливости. Когда его обвинили в краже ответов на экзамене по алгебре, он предложил пересдать индивидуально, под надзором проктора, и прошёл испытание с честью. Многократные обыски его шкафчика не выявили ничего запрещённого и прекратились лишь после того, как отец потребовал разговора с директором. Но с заслуженными обвинениями он ничего поделать не мог. На уроках религиозного образования ему задавали острые политические вопросы, на которые он по своей наивности отвечал честно. Однажды он довольно ехидно отозвался о Клубе целомудрия — который основала Амариэ, девушка Финрода, — и на целых три месяца стал изгоем. В конце концов он махнул рукой — рассудил, на втором году, когда Финрод благополучно свалит в колледж, всё вернётся на круги своя. Объезжая фасад школы, Хал замечает одинокую фигуру под дождём. Опустив окно, он узнаёт эти золотые волосы, но глаза девушки полны надежды, так что он не в силах отказать. — Подвезти?   Она медлит, но потом благодарно кивает, подходит к двери пассажира и залезает в салон. — Братья заняты, похоже. — Она пожимает плечами и испускает слабый смешок. — Некогда отвечать на мои звонки. Он кивает, выезжая со стоянки, пока Галадриэль пристёгивается. — А Дориат? Помолчав, она качает головой. — Нет, мы пару недель как расстались. Это новость, но он старается как может не выдать никакой реакции. — Мне жаль. — Нет, тебе не жаль. Её искреннего смеха достаточно, чтобы вытянуть из него настоящую улыбку.  — Угу, — признаёт он. — Всегда считал, ты могла бы и получше себе найти. Она пожимает плечами, настраивая радио. — Возможно. Динамики шипят. Он хватает её за руку, и она застывает, глядя на него неотрывно, пока он не отпускает. Он нажимает кнопку, и машина наполняется звуками тихой музыки, хотя сам он слышит лишь своё сердцебиение, отдающееся пульсом в ушах. — Уж конечно ты не станешь отрицать, — говорит он, пытаясь звучать непринуждённо, — что он малость мудаковат. С её ухмыляющихся губ слетает смешок. — О, ты и половины не знаешь. Он ждёт, что, может, она разовьёт эту мысль, но она умолкает, расчёсывая пальцами мокрые волосы. Он уже знает, что следующие несколько недель будет находить в тачке золотые нити. — Ты так и не ответил на вопрос, кстати, — наконец произносит она. Слова вылетают торопливо, будто она нервничает. — Напомни на какой. — О том, что делаешь после того, как отсидишь школьное наказание. — А, на это. — Он кивает. — Сомнительно, чтобы что-то из этого тебя заинтересовало, принцесса. Оно опять вылетает, хотя теперь не похоже на случайность. — А вдруг, — выдаёт она, вызывающе скрестив руки под грудью.  Он бросает на неё взгляд из-под приподнятых бровей, но она не дрейфит. — Ну, бывает, езжу в заказник. Делаю домашку. Музыку слушаю. Курю. Её глаза округляются. — Куришь? Он еле сдерживает смех. — Надеюсь, тебя инфаркт не хватит. — Финрод сказал, ты… — Не заморачивайся на то, что говорит обо мне твой братец. Он даже не замечает, как умирает его улыбка. Она чуть кивает, уставившись на свои руки. — Ты один ездишь? — Обычно да. — Но не всегда. — Нет, — медленно произносит он, заворачивая на её улицу. — Не всегда. Он встаёт туда, куда указала Галадриэль, но она не выходит. Она нервно теребит цепочку на шее. — Если захочешь когда-нибудь… — Не договорив, она прикусывает губу и краснеет. — Это тупо. Он разворачивается к ней корпусом. — Если захочу когда-нибудь что? Он ловит её взгляд, и что-то тёмное спрятано в глубине этих льдисто-голубых радужек. Три секунды спустя его губы сталкиваются с её — мягкими, тёплыми, сладкими. Нежный гул резонирует где-то в глубине её горла, точно давно сдерживаемый выдох, нашедший путь наружу. Хал знает, что именно он закончил этот поцелуй, хотя и не помнит, кто его начал. Подушечками пальцев она трогает свой рот, поражённая, смущённая. — Мне пора, — мямлит она в следующее мгновение, одной рукой хватая рюкзак, другой находя ручку двери, но не открывая. — Может быть, иногда я бы ездила с тобой. Если хочешь. Она смотрит на него, робко и искоса. — Может быть, — вот и всё, что он говорит, и его губы разъезжаются в ухмылке.

***

Он наблюдает за тем, как она молча одевается, и во рту у него до сих пор вкус соли её слёз и пота её кожи. — Где мой телефон? — спрашивает она, озираясь. — Надо заказать такси… Он качает головой, надевая футболку, которую она с себя сдёрнула. — Я отвезу тебя, солнышко. — Да нет, тебе не обязательно… Он застёгивает ремень. — Ты или идёшь до моей тачки, или я тебя к ней отношу, — говорит он, приподняв брови. — Выбор за тобой, принцесса. Она сдаётся спустя три шага от входной двери снаружи, и он ставит её на землю.   Весь путь до её дома они молчат, хотя непонятно, следствием уюта или ужаса становится эта тишина.   Её ладонь задерживается на ручке двери, будто ей хочется сказать что-то ещё. — Не хочу всё запороть, — начинает она, вдавливая зубы в истерзанную нижнюю губу. — Но я… с тобой это… — Знаю, — говорит он, не вполне понимая, как облечь это в слова.  Или как сказать, что он тоже это чувствует. Какое-то время она сидит молча, затем, собираясь уходить, оборачивается к нему и целует на прощание. Когда он пытается отстраниться, она вновь его притягивает. — Тебе пора, — бормочет он ей в рот. — М-м… знаю, просто…  Она ещё раз прижимается к его губам своими, и он почти ощущает вкус её беспокойства. — Галадриэль, посмотри на меня, — говорит он, сжимая её ладони. — Всё будет в порядке. Ладно? Она смотрит ему в глаза, тяжело вздыхает и кивает, хотя ему понятно, что она слабо в это верит. И правильно делает. Впрочем, он не догадывается об этом до её звонка пару часов спустя, когда собирается выйти пропустить по бокальчику с Исильдуром.    — Уже соскучилась? — смеётся он в трубку. На том конце всхлип, затем прерывистый вздох. Не проходит и двух минут, как он в машине, едет к ней. — Извини, — всё, что ей удаётся вымолвить сквозь рыдания.   Они лежат на его диване, она щекой прижимается к его груди. Он обнимает крепче, запускает пальцы ей в волосы. — Ты не сделала ничего плохого. Не за что извиняться. Губами он касается её виска. — Это ненадолго, — опять говорит она, утирая слёзы и кивая на свои вещи. Он вкладывает в её ладонь ключ. — А даже если и надолго.