but i thought you might

Утром в день их выпуска из колледжа Галадриэль не дома, не со своими родными. Она лежит лицом в матрас, в квартире, к которой до сих пор не привыкла, щекой вжатая в простыню. Вот о чём она просит, когда слишком близко слёзы, хотя это их ни в коей мере не останавливает. Просто приемлемый способ уйти от реальности, дать себе обмануться, забыть об их истинной причине. Первая капля соскальзывает на щёку, когда он вторгается без предупреждения. Галадриэль вскрикивает, извивается под ним, изо всех сил стараясь нащупать более подходящий угол. — Солнышко, — выдыхает Хал с малейшим намёком на нетерпение. Предполагается, что это её успокоит, но она надеялась на что-то помрачнее. Пожёстче. В последние дни ей хочется, чтобы её сожрали. Он давит ладонью на поясницу, и Галадриэль некуда деваться. Это чувство поглощает реальность, ощущения перекрывают мысли, разум блаженно пустеет, тело действует само, освободившись от ненужного посредника. Облегчение почти лучше оргазма. Если Халбранд и говорит с ней, она не слышит. Его голос сейчас — не более чем набор звуков, лишённый смысла, отделённый от всякого контекста. Иногда видно, что он разочарован её нынешней податливостью, нежеланием сопротивляться, хотя, если она даже и спрашивает, он просто глядит и мягко отвечает, что беспокоится за неё.   Оказывается, нет ничего более унизительного, чем быть объектом его жалости. Никогда ещё она не чувствовала себя таким ничтожеством. Время от времени она проявляет непокорность — в желании потратить немного душевных сил; в попытке добиться менее деликатного обращения. Похоже на честный обмен. Халбранд опять в неё кончает. Для них это становится нормой. Она не говорит, как ей от этого тревожно, даже несмотря на всю глубину ужаса.   Она прячет противозачаточные в сумочке, в кармане на молнии, и страшно боится, что кто-то о них узнает. Бирки с платья ещё не срезаны. Не сумев их сорвать, она наконец зубами перекусывает пластик. Облачается в бежевый креп, тянется за спину в поисках застёжки молнии, но Халбранд уже тут как тут — медленно ведёт ту вверх, целует в затылок.   Она оглаживает ткань, расправляет складку на животе. Платье сидит свободнее, чем это было в примерочной всего лишь полтора месяца назад. Голод — ещё одно чувство, к которому она онемела. Хал находит и приносит ей туфли, опускается у её ног. — Я отменю, — произносит он уже в третий раз за утро. Она мотает головой, а он тем временем помогает ей попасть ступнёй в туфлю. — Не надо. Ещё чего — терпеть неудобства из-за меня. — Милая, — говорит он, глядя на неё снизу вверх; его рука лежит чуть выше её колена. — Ты их не знаешь. Она хмурится, дёргает плечом. — Мы знакомы. Он поднимается во весь свой рост, складывает руки на груди. — Быть знакомой и знать — не одно и то же. И поверь, солнышко, — добавляет он тихо, — это точно не приятное времяпрепровождение. — Тогда мы приятно проведём время сами, — говорит она, крася губы в зеркале рядом со шкафом. Его лицо проясняется, но она уточняет: — После встречи с твоими родителями. — Да какого хуя, — бормочет он. Она качает головой, чувствуя, как волосы касаются открытой спины.  — Брось, Хал. Он со вздохом закатывает глаза. — Чего ещё? — По крайней мере, они там будут. Она на него не смотрит и мысль не заканчивает. По крайней мере, он не один. Вчера вечером мать по телефону сообщила ей, что они не будут присутствовать «в связи с недавними событиями». «Недавние события» — разумеется, то, что она в двадцать два года не вернулась домой ночевать.   Нет, они не волновались. Заметили только на следующий день, и то потому, что она попыталась незаметно проникнуть в свою комнату через окно. Она прогоняет это перед мысленным взором каждый день, как болячку ковыряет. Пока это не кажется воспоминанием. Слишком свежо. Открывая окно, она слышит их внизу, на лужайке. Отец спрашивает, кто её подбросил, а мать замечает, что входная дверь — безопасная альтернатива лазанию. И потом, она ведь не хотела бы порвать платье.   Она молчит, о чём бы её ни спрашивали, избегает смотреть на них, сидя на своём месте. Они стоят на другой стороне столовой, обмениваются взглядами во время протяжной тишины, что следует за каждым их вопросом. В какой-то момент отец выходит ответить на звонок, и мать садится на стул рядом с ней, нервно водя пальцами по своим волосам. — Ты была с Келеборном? — шепчет она, и в её глазах загорается надежда. Галадриэль это так поражает, что она заходится смехом. Надежду вытесняет боль, а та, в свою очередь, трансформируется в досаду, с которой Галадриэль знакома слишком хорошо. — Считаешь это забавным? Галадриэль качает головой, задерживая дыхание, чтобы как-то угомониться. Тут до Эарвен доходит. — Нет, не с ним. — Она отшатывается, её черты резко трансформируются в маску отвращения. — И это после всего, что мы по его милости пережили? Недоумение развязывает язык. — Ты о чём? — Этот мальчишка, — выплёвывает она слово, как ругательство, — он мог убить твоего брата. Обычно у неё и от меньшего кровь бурлит, хотя она умело это скрывает. Но после полутора часов вопросов её терпение на нуле. — Что за бред, — огрызается она, возводя глаза к потолку. — Фин в полном порядке, насколько мне известно. — Что такое? В коридоре слышатся шаги отца. — Твоя дочь провела ночь с тем гадёнышем, который сломал челюсть нашему сыну. — Вывихнул. — Финарфин останавливается на пороге. — Ты путаешь с рукой. Сломал две кости в руке, когда… — …долбанул по ней дверью тачки, — говорит Галадриэль, и картина вдруг встаёт перед глазами так ясно… Она помнит, как пыталась вырваться из чьих-то рук, которые в ответ лишь крепче стискивали. Помнит, как кричала старшему брату, чтобы Халу просто дали уехать.   — Вези её домой, — сказал Фин тому, кто её держал. Был ли это Берен? Она не помнит лица — только руки. В те пару секунд, что Фин отвлёкся, Хал забрался на переднее сиденье, но водительская дверь осталась незаблокированной. Финрод яростно потянул за ручку, игнорируя сестрины мольбы. Её тащили прочь, но она продолжала вырываться. — Хватит, Фин, пожалуйста! Он не сделал… — Галадриэль. — Голос Хала, убийственно спокойный, несмотря на борьбу с Финродом за дверь. — Смысл? Просто, блядь, иди уже. Финрод продолжал орать на Халбранда, но она не помнила, что он говорил. Только то, как руки на ней ослабили захват, когда машину — Фина? — открыли. И бешеный прилив страха, когда она наконец очутилась на свободе… …И рухнула на землю. Она подняла голову и посмотрела. Халбранд уже был не в машине, а стоял рядом с той, глядя на Галадриэль, а не на приближающийся кулак её брата. Что бы ни случилось после, это не сохранилось. Остался образ: Финрод, лёжа на земле, цепляется за край двери, а Халбранд с водительского сиденья с силой её захлопывает. — Не понимаю, какое отношение имеет одно к другому, — говорит она, глядя на родителей. — Это одна ночь. Я взрослая. Когда Аэгнору было столько же…   — Это другое, — произносит быстро мать, отмахиваясь от её слов. — Почему?  Дерзость её вопроса повисает в воздухе. От Галадриэль так легко не отделаешься. Отвечает отец: — Потому что твой брат… — …парень. Вот и всё, так? Последовавшее за этим молчание лишь подтверждает её догадку. Внутри всё сжимается, но она не в силах себя остановить. — Любой из парней может отсутствовать всю ночь — занимаясь Бог знает чем, — и как ни в чём не бывало прискакать домой к завтраку. Но стоит мне накосячить один раз… — Вот только это уже не в первый раз. Она вздрагивает от неожиданной напряжённости в голосе отца. — Ладно. Прекрасно. Ну, теперь за мной два эпизода. — Ей кое-как удаётся сдержать горькую усмешку. — Они, что ли, просто стирают всю мою остальную жизнь? Всё остальное, что я сделала правильно? Я годами делала абсолютно всё так, как вы хотели, всё до мелочей. Кроме, — соглашается она, чувствуя, что мать вот-вот ей возразит, — брака с Келеборном. В остальном я была в точности такой, какой вы хотели, чтобы я была, и этого всё равно недостаточно? Глубоко в груди её сердце заходится в спазмах. Она глядит на мать, на отца, снова на мать, но родители упорно смотрят друг на друга. Успокоить её было бы не так уж трудно. Сказать, что, хотя и разочарованы, они всё же гордятся её достижениями, что она неправильно всё понимает и что им очень жаль, что она сейчас такое испытывает. Они ничего не говорят. Нижняя губа дрожит, но Галадриэль не может подобрать слов. Всё, что она знает, — она не даст им увидеть её слёз, не разрыдается у них на глазах. Она отталкивается от стола, и ножки стула скрежещут по паркету. Не поднимая головы, она бросается к лестнице. — Галадриэль, — начинает мать, глядя снизу, когда её дочь мчится к своей комнате. — Эарвен, — доносится до неё отцовский голос, — пусть идёт. Как только дверь на задвижке, Галадриэль падает на пол, поджимает ноги, обхватывает себя руками и начинает трястись от рыданий, что застревают в горле. Она приходит в себя внезапно и с резким вздохом, словно чересчур долго пробыла под водой. Ошалело щурится в предзакатном свете, что просачивается в окно. Морщится, садясь прямо, — плоть на внутренней стороне бёдер ноет. Последние сутки — сплошной бред, сон, который она всё никак с себя не стряхнёт. Пару секунд уходит на то, чтобы понять, что жужжит не у неё в звенящей от боли голове; это вибрирует телефон. Лутиэн. — Привет, — начинает подруга со смесью жизнерадостности и тревоги, от которой у Галадриэль сводит живот. — Фин только что всё рассказал Берену, и вот, звоню узнать, как у тебя дела. — Что?  Галадриэль моргает, пытаясь подружить тело с разумом, приваливается спиной к кровати. — У меня хата всего до конца лета, но я буду просто счастлива, если ты пока поживёшь со мной. Вообще, будет классно провести вместе… — Погоди, притормози, — говорит Галадриэль, чувствуя, как пересыхает во рту. — Я без понятия, о чём ты. Только проснулась, даже не знаю, который час. На линии тишина, потом удаётся расслышать приглушённый шёпот девушки своему жениху: «…сказали сначала Фину? Какого… потому что это гадко». — Лутиэн, — говорит Галадриэль, не в состоянии бороться с растущей волной паники. — Что происходит? Скажи. — Мне так жаль, Галадриэль. Я подумала, они поговорили с тобой сначала… — Просто скажи. — Она так крепко держит телефон, что руки начинает сводить судорогой. — Пожалуйста. Тут же, как вешает трубку, она бредёт в свою ванную, держась за стену, ибо перед глазами всё размыто. Опускается на колени перед унитазом и блюёт желчью до тех пор, пока внутри не остаётся ничего. Затем спокойно встаёт, спускает воду, моет руки, чистит зубы.   Она действует методично, будто пакует вещи для летнего лагеря. Находит нужную одежду, собирает туалетные принадлежности, откалывает все фотки от стены над столом одну за одной, укладывает в рюкзак ноут — так безжалостно эффективно, — и вот вся её жизнь помещена в несколько сумок. Оставляет Библию на тумбочке, пусть это и больно. Спускается. Дома никого. Ключей от её машины на подставке рядом с дверью не наблюдается. Вспомнив, что тачка по документам принадлежит отцу, Галадриэль в растерянности не понимает, смеяться ей или плакать. Её тело склоняется ко второму варианту в то мгновение, как Халбранд отвечает на звонок. — Я не знала, кому ещё позвонить, — признаётся она срывающимся голосом. Вручение дипломов проходит как в тумане, похожее на воспоминание, которое она ещё не прожила. Когда она вновь встречается с Халом, её щёки слишком горят — результат перебора с глотками из фляжки Исильдура и недостаточного количества еды.   — Солнышко. — Уху тепло от его дыхания. — Ты напилась? — Конечно нет, — говорит она, изо всех сил стараясь выглядеть трезвой и безрезультатно пробуя скинуть пальцы, стиснувшие её плечо. — Но за руль, наверное, лучше мне не садиться. Она опускает взгляд, как только в его глазах мелькает раздражение. — Иисусе, — вздыхает он и достаёт из кармана пачку «Американ Спирит». — Ну, отвезу тебя домой, навер… — Хал. — Она поднимает на него широко раскрытые глаза. — Прошу, скажи, что твои предки не идут прямо сюда. Он мельком оглядывается и тихо стонет, замечая приближение держащейся за руки пары. — Ну заебись, приплыли. Он закуривает. — Ты сказал, что бросил, — мягко журит его мать и снимает солнцезащитные очки, а он наклоняется и целует воздух рядом с её щекой.  — Брошу, — говорит он, обмениваясь кивками с отцом. — Когда-нибудь. — Халбранд, — вздыхает она. Галадриэль тем временем пытается незаметно исчезнуть. — Эй, — говорит он и поворачивается к ней. Она застывает. — Мои ключи ещё у тебя. — Ой, — произносит она и, вяло хихикнув, расстёгивает сумку в их поиске. «…девчонка Нолдор?» — вот всё, что она может разобрать в шёпоте его отца. Выудить ключи оказывается не так-то просто, но когда она поднимает глаза, её улыбка на месте. — Вот, — говорит она, предлагая их Халу.  К её удивлению, он берёт её за руку и затягивает обратно в круг. — Помнишь Галадриэль, да, пап? — спрашивает он с чуть заметным намёком на резкость, не сводя с мужчины глаз, даже когда его ладонь ложится ей на плечо и фиксирует на месте. Его отец без слов выдерживает этот пристальный взгляд. Молчание нарушает его мать. Она тепло улыбается Галадриэль. — Приятно видеть тебя вновь, — произносит она, и звучит это так, будто она серьёзно. Галадриэль на автомате протягивает руку, слишком поздно замечая предостерегающий взгляд Хала. — Это взаимно, миссис… — Для тебя просто Яванна, — говорит она, игнорируя руку и обнимая Галадриэль, невзирая на протесты Халбранда. От неё пахнет цветами и недавно скошенной травой. — Пообедаешь с нами? — Ой, спасибо, но… — Она с удовольствием, — говорит Хал прежде, чем она успевает закончить. Невозможно отрицать неловкость происходящего. Беседу поддерживает только Яванна, в то время как Хал с отцом играют за столом в молчанку. — Ну, Галадриэль, — улыбается она, наливая бокал просекко, — куда дальше?   Она медлит на секунду дольше, чем это прилично. — Осенью поступает в юридическую академию, — говорит Хал. Яванна переводит на него взгляд, в её тон просачивается небезызвестная Галадриэль резкость.  — Она может ответить и без твоей помощи. Под столом он сжимает колено Галадриэль крепче. Она опорожняет свой бокал одним глотком. Голос Яванны тих, но Галадриэль всё равно замирает на обратном пути из уборной.   — Я мать, я не могу не испытывать некоторого беспокойства. — Галадриэль встаёт вне поля зрения, задерживает дыхание. — Она явно не в норме. — Ага, — говорит Хал. — Знаю. Галадриэль хмурится, грудь опаляет жаром. — Сколько уже это продолжается? — Примерно месяц. Не думаю, что стоит говорить с ней о… — Не делай ещё хуже. — Тон весок. — Я серьёзно, Халбранд. Будь с ней помягче. — Ладно, — говорит он, и Галадриэль знает: разговор окончен. После он об этом не заговаривает — просто плывёт по течению этого дня, его событий, будто предыдущие два часа выжгли из его памяти. Вот ей бы — точно хотелось от них избавиться.    Она предпринимает серьёзную попытку сделать это, играя у Исильдура в кингс.  — Ты сегодня в ударе, — говорит Валендиль, поднимая шестёрку червей. — Обычно ты не играешь. Она пожимает плечами и делает глоток, как того требует карта. — Особый случай. — Полегче, милая, — бормочет Хал весело. — Такими темпами мне придётся нести тебя домой. Его рука лежит на спинке её стула, и Галадриэль льнёт к его прикосновению. — Я в порядке, — говорит она с улыбкой, затем вынимает пикового туза и пытается вспомнить значение. — Водопад, верно? Она по-прежнему в совершеннейшем порядке спустя пару часов в чьей-то спальне, аннулированной кредиткой собирая в линии белый порошок, будто ей вновь девятнадцать в озёрном домике Дориатов.   — Уже за третьей? — слышится голос Исильдура поверх музыки. Она качает головой. — Это вторая. — Она вполне в этом уверена. — Где, блин, эта самая… Онтамо суёт ей в руку купюру. Галадриэль улыбается и скручивает её. — Спасибо. — Ты правда состояла в секте? — произносит девушка Онтамо, когда Галадриэль склоняется над столом, смахивая прочь свои мешающиеся волосы. — Слышала что-то такое, но, может, это было не про тебя. — Мандец, — вклинивается Исильдур, хохоча и не давая ей ответить. — Ты ёбнутая, что ли, о таком спрашивать? Резкий вдох — и порошок исчезает в и так уже онемевшем носу. Наперекосяк всё начинает идти, когда она сидит на коленях у Хала и курит с ним одну сигарету на двоих. Ноги слишком тяжёлые. В ушах бесконечно повторяется один и тот же звук, но она лишь спустя минуту узнаёт в нём своё имя. Всё плавает, живот сводит.   Действительность прорывается вспышками, что выгорают по краям до черноты. Хал ей что-то говорит, но она жмётся к его груди, отчаянно желая остаться здесь, где ничто не ощущается реальным. Он трясёт её за руку. — Ещё нет, — мямлит она.  Чуть подольше не повредит. — Сколько она выпила? — спрашивает он у кого-то. — Не знаю, — отвечает бестелесный голос. — Не считал. — Блядь. — Рука похлопывает по щеке. — Давай, солнышко. Пора просыпаться. — Пожалуйста, — скулит она, даже не зная, о чём просит. По пути домой она дважды бормочет что-то невнятное о том, что ей дурно. — Твою мать, ты должна взять себя в руки, — говорит он, придерживая ей волосы. Слова задевают за живое, но она знает, что он прав.