but i thought you might

Пятница в августе. Им по двадцать два. Тошнота вцепилась в пищеварительный тракт и держит мёртвой хваткой. Сегодня Галадриэль ещё не ела — слишком нервно. Страшно, что Хал наткнётся на какую-нибудь упущенную улику, доказательство её подозрений. На аптечный чек или, может, на историю поиска. От его воображаемой реакции стискивает лёгкие, перед глазами всё качается так, словно она вот-вот потеряет сознание. Таймер отсчитывает минуты, а она соскальзывает с фаянсового борта ванны и садится на пол, ощущая под собой мягкую фибру коврика. Ложится, прижимается щекой к прохладному кафелю в надежде успокоить пульс, унять разбушевавшуюся в желудке желчь. Тело подводит. Она уже давно в курсе, но бессилие разума кажется непростительным. Она сама виновата. Чувство вины сжирает, выжигает изнутри. Хуже, чем тогда, в колледже, когда она впервые поехала на другой конец города за экстренным контрацептивом — прямиком из церкви, помнится, — внушая себе, что напускной уверенности хватит, чтобы отогнать страх. Уверенность затрещала по швам в ряду планирования семьи, где она как раз сообразила, что транзакция из аптеки отразится в банковской выписке отца. Там её накрыла дурнота. Потом она вспомнила о наличных в кошельке. В припаркованной машине она запила маленькую таблетку тёплой водой, с ужасом думая, что именно это краткое действие может обречь её на муки ада. Она ведь в него даже не верит. Если бы верила, он был бы похож на эту ванную. От звука за дверью кислота ползёт вверх по пищеводу. Галадриэль задерживает дыхание, не сводя глаз с таймера на экране телефона. Халбранд должен быть на работе, но ведь и она — тоже. Ей бы стало стыдно за то, что она отпросилась по болезни — если б ей вообще было до того. Пока это всё было гипотетически, она успокаивала себя, что с ней в любом случае всё будет хорошо. Теперь же, когда горящие цифры отсчитывают остаток секунд, она знает, чего хочет. Точнее, чего не хочет. Она говорит себе, что сейчас не время. Что начинается первый курс, и ей нужно сосредоточиться. Что работа у Хала настолько новая, что ещё даже не вступил в силу соцпакет. Что сначала надо разобраться с семьёй. Она говорит себе всё это, ибо это правда. Она говорит себе всё это, ибо с каждым мгновением всё сильнее уверяется, что не готова к этому сейчас. И вот это и есть та истина, которая пугает её больше остального. Может, через пару лет всё будет ощущаться иначе. Может, и нет. Да и кроме того, она пока на самом деле не знает, чего хочет. Они никогда не говорили об этом по-настоящему. Ей слишком стыдно поднимать тему их отношений. Это и в лучшие-то времена было неловко делать. Спустя несколько недель, как устроилась на работу на лето, Галадриэль собирала и подавала документы на поступление, и будущая однокурсница, с которой они быстро нашли общий язык, спросила о Хале. Галадриэль просто уставилась на неё, как олень на свет фар. Мириэль повторила: — Парень, о котором ты постоянно упоминаешь, — твой бойфренд? — Э-э, — произнесла Галадриэль и откусила от сэндвича, чтобы подольше не отвечать. — Что? — смеётся Мириэль. — Ты не знаешь? — Я… не уверена, — промямлила она, чувствуя, как к щекам приливает тепло. В тех редких случаях, когда она топчется вокруг этого вопроса, Хал туманно ссылается на то, что они живут вместе, спрашивает, откуда у него время на кого-то другого, произносит ещё какие-нибудь успокаивающие реплики, пространные формулировки. Потом морозится по несколько часов. Однажды он молчал почти целый день. Всё это время ей казалось, что она перестала существовать.  Это её вина. Это она пропустила приём таблетки, хотя и не помнит, когда именно. Она просто заметила как-то, спустя три дня, что в четверг принимает таблетку на среду. Она рассеяна. Лето сложное. Много забот. Этого не хватит, чтобы получить искупление. Но, возможно, это всего лишь стресс. Телефон с яростным жужжанием едет по плитке, и у Галадриэль резко скручивает живот. Для таймера слишком рано. Она привстаёт на локтях, глаза пытаются сфокусироваться. Текстовое сообщение. Лутиэн: Жду не дождусь встречи!  Лутиэн: Тебя твой парень отвезёт, или за тобой заехать? Галадриэль роняет телефон на коврик, подтягивает колени к груди. Внешний мир кажется таким далёким от замкнутого пространства ванной. Время здесь течёт иначе. Она не забыла о поездке. Просто это ещё один триггер, которого она не готова касаться.   — Серьёзно думаешь, что это разумно, солнышко? — спросил Хал, когда она об этом упомянула. Тон вполне ясно выразил его мысли на этот счёт. Она помедлила, сидя на кухонной столешнице. — Думаю, будет весело, — сказала она, задирая под конец интонацию — будто спрашивая. — И, — продолжила неохотно, плавно, — наверное, тебе было бы неплохо провести пару вечеров самому. Девять недель вместе, похоже, дались Халу непросто. Он щепетильно относится к бытовым вопросам. Любые домашние дела можно делать правильно и неправильно. Правильно — это, разумеется, как делает он. Она учится, но, видать, не так быстро. Когда он ходит за ней и исправляет каждый огрех, его раздражение ощутимо физически. — Ну, я просто буду, блин, все выходные волноваться за тебя, — ответил он, встав между её свешенных ног, водя большим пальцем по её скуле. — Сама знаешь, какие они, эти девчонки. Нахер опять через это проходить? Она опустила голову и пожала плечом, не в силах встретиться с ним взглядом. — Это мои подруги. Он резко выдохнул и потряс головой. — Ну да, конечно. Ей вдруг стало холодно, тело отяжелело. — Хал… — Где ж были твои пиздатые подружки? Хотя это был вопрос, она знала: лучше не отвечать. В его смехе сквозила горечь. — Ну, то есть, боже, милая! Когда тебе месяцами хуёво, им насрать, но тут они вдруг раз — и решили повидаться? — Ну, они ведь меня, как бы, и не бросали. Лутиэн сказала, я могу пожить с ней. Как только слова вылетели изо рта, она тут же поняла, что напрасно это ляпнула. Хал фыркнул и пошёл к входной двери. — Ну так живи с ней. Мне уже без разницы. Она соскочила со столешницы, попыталась его догнать. — Хал… Он шарахнул дверью — тем и закончилось. Время истекло, её судьба решена.   Галадриэль поднимается с пола; несколько светлых прядей прилипли к лицу, на щеке виден слабый отпечаток затирочного шва. Уже не в первый раз ей хочется, чтобы кто-то был здесь, с ней. Тот, кто поможет через это пройти, подержит за руку, проверит за неё. Снова накатывает тошнота, но Галадриэль не поддаётся.  Впервые в жизни никто, кроме неё самой, не может избавить её от проблемы. Она несёт за себя ответственность. Хал взял на себя её часть, но очевидно, что он ожидает некоторой независимости. Она просто не понимает, где пролегает эта грань. Отяжелевшие, будто чугунные, ноги кое-как доносят её до раковины, лоб покрыт испариной. Последние мгновения в лимбе удлиняются до несколько долгих секунд. Она задерживается перед зеркалом, всячески избегая встречи с собственным взглядом, как если бы могла растянуть этот момент до целой вечности одной лишь силой упрямства. В детстве она не могла разом сдёрнуть с болячки пластырь или вытащить расшатанный зуб. Она была вполне способна терпеть боль — ей просто не хватало смелости навлечь её на себя и справляться с дискомфортом достаточно долго, чтобы самой с ним покончить. Со слезами в широко распахнутых глазах она прокрадывалась по длинному коридору в кабинет отца — туда, куда детям категорически воспрещалось ходить, хотя ей каким-то образом всегда удавалось избегать наказания, — клала подбородок на дубовый стол и стояла так, пока отец не подзовёт подойти ближе. Затем она просто поручала задачу ему, зажмуривалась и ждала успокаивающих объятий, что за этим последуют. Сейчас здесь нет Финарфина, который заслонил бы её от боли, не важно, настоящей или воображаемой. Галадриэль придётся самой посмотреть ей в лицо. Лёгкие, под завязку наполненные воздухом, дерёт, потроха будто завязаны в узел, взгляд голубых глаз скользит по раковине и фокусируется на тесте. Отрицательный. Следующие полчаса она то смеётся, то плачет, её грудь вздымается от всхлипов облегчения. Она шепчет импровизированные благодарственные молитвы и обещания божеству, в которое сомневается, что верит.  А потом все её мысли обращаются к предстоящим выходным. Вопрос не в том, едет ли она.   А в том, сообщит ли ему. Иногда у Галадриэль складывается впечатление, будто Хал думает, что она спрашивает у него разрешения, хотя она просто держит его в курсе. Необязательная любезность, которую она оказывает из вежливости. Но, когда надо, она вполне готова вымаливать у него прощение, пусть ей претит признаться в этом даже самой себе. Ссоры — прелюдия, так что они никогда не ругаются взаправду. Претензии — гранаты, скрупулёзно начинённые взрывчаткой для предельного воздействия. Если ситуация перерастёт в полномасштабную войну, последствия примут жестокий оборот. Надежда на прекращение огня напрямую зависит от её безоговорочной капитуляции. Это неминуемо, и всё равно Галадриэль сопротивляется что есть мочи. Она носит свои боевые шрамы с гордостью, втайне наслаждаясь трепетом, когда бы ненароком ни потревожила ноющую плоть. Это ничто в сравнении с восторгом предвкушения, ведь она уверена: по возвращении её будет ждать расплата. Она набирает сообщение Лутиэн и быстро собирается в дорогу.  

***

Первый звонок от Халбранда поступает, когда они с девчонками уже час как в дороге, подпевают подростковой попсе, звучавшей когда-то на их детских вечеринках. Она-то думала, это навечно кануло в лету, но сейчас всё будто бы как раньше, и совсем не трудно притвориться, что ничего не изменилось.   — Тебе надо ответить? — спрашивает Лутиэн, заметив в руке Галадриэль звонящий телефон. Она качает головой и нажимает «Игнорировать». — Подождёт. К тому времени как они устроились в арендованном пляжном домике в Эделлонде, Халбранд позвонил ещё два раза. Когда Галадриэль хочет отключить на ночь телефон, Идриль пытается её остановить. — Может, он просто удостоверяется, что с тобой всё в порядке, — говорит она, теребя помолвочное кольцо на пальце. — Туор такой. Ужасно волнуется, если я долго не на связи, это просто самое милое, что может быть. Галадриэль выдавливает из себя улыбку. — Ну разве не прелесть, — бормочет она. — Не слушай её, Гал, — советует Лутиэн, проходя мимо, одетая в белый купальник и льняную рубашку — чёрные как смоль волосы распущены, солнцезащитные очки на макушке. — Выключай. Пусть не портит тебе выходные. Идриль прищуривается. — Хочешь сказать, ты все два дня не будешь общаться с Береном? Лутиэн высовывается из дверного проёма сбоку и кивает. — Я вот-вот вверю ему себя навечно. Одни выходные порознь не повредят. Хихикая, Галадриэль ощущает на языке соль — здесь ею сам воздух пропитан. По коридору, не отрываясь взглядом от телефона, идёт сестра Берена Хириль. — Так, а почему мне никто не сказал, что Амариэ не будет… Она умолкает, съёживается под убийственным взглядом Лутиэн. — Подумай ещё пару секунд, ладно? И невеста закатывает глаза, спускает на нос очки и выходит на крыльцо. Жар приливает к щекам Галадриэль. Телефон вибрирует, и она рада отвлечься. Халбранд: Зря ты играешь со мной в эту игру, принцесса. Галадриэль: Никаких телефонов до воскресенья. Приказ невесты! Халбранд: Надеюсь, эта поездка стоит неприятностей, что тебе светят, солнышко. Галадриэль: О, большую их часть я сама себе устрою. Халбранд: Говори себе что угодно, милая. Халбранд: Ты только всё для себя усложняешь. Галадриэль: Ни в чём себе не отказывай. Галадриэль: 😘 — Всё нормально? — спрашивает Идриль с намёком на дрожь в голосе. Подавив ухмылку, Галадриэль выключает телефон. — Конечно. С чего ты взяла, что что-то не так? Идриль сглатывает, переминаясь с ноги на ногу. — Ну, просто… Извини, что вмешиваюсь, но я заметила… — Мои текстовые? В её голосе непринуждённость. — Ну, — произносит Идриль, и Галадриэль сперва кажется, что та сейчас начнёт оправдываться. — Да. Он всегда такой? — Какой? — уточняет она, подходя к холодильнику. Открывает дверцу, и на ней тихо позвякивают бутылки и банки. — И мне одну захвати! — выкрикивает с шезлонга Лутиэн. Галадриэль выполняет её просьбу, затем захлопывает дверцу бедром и приваливается к ней в ожидании ответа. Идриль тем временем отыскивает наконец подходящее слово. — Он всегда такой злой?  Ухмылка Галадриэль всё-таки умудряется прорваться. — Тебе не понять, — говорит она пренебрежительно и со скрипом отворяет боковую дверь. — М-м, спасибо, — благодарит Лутиэн, открывает банку и делает глоток — так, будто она — лицо бренда. — Извини за… ну, вот за то, что сейчас было, — стонет она, взглядом показывая на домик. — Кое-кто забыл о манерах.   Галадриэль открывает свою банку, делает добрый глоток, тщетно пытается уловить под пузырьками газа вкус. — Пока всё лучше, чем я ожидала. Я-то думала, уже буду к этому времени объектом обсуждения. Лутиэн издаёт сухое «ха». — Выходные только начались. Наверняка кто-нибудь ещё подгадает момент. Галадриэль улыбается так широко, что сводит скулы. — М-м, мне кажется, они слишком боятся разозлить тебя, Лу. — И правильно делают. — Она пожимает плечами; голос звучит обыденно: — То, что с тобой случилось, — полный пиздец, и я не буду притворяться, что это не так, только потому, что наши с тобой предки говорят обратное. В груди занимается трепет. Галадриэль делает ещё глоток, заталкивает обратно ком в горле. — Ты их видела? — спрашивает она тихо. Лутиэн перекатываться на бок и смотрит подруге в лицо. — Твоих родителей? Не-а, — говорит она, но есть в её голосе какая-то нерешительность, от которой у Галадриэль сводит живот. — Ну, с Фином я, конечно, вижусь. Они с Береном просто ебучие сиамские близнецы. — И натянутый смешок звучит за словами. Галадриэль пытается вспомнить, когда в последний раз встречалась со старшим братом. Может, на Рождество. Они с Амариэ пригласили всех в свой новый дом в стремлении сделать всё как надо и заслужить одобрение семьи, которого так неистово жаждали. На её, Галадриэль, вкус, дом напоминал мавзолей, но она додумалась держать своё мнение при себе. — Так мудро было купить в Лориэне, — заметила Эльдалотэ, покачивая плачущего Ородрэта на бедре. — Вот я всё прошу Ангрода перебраться поближе. Из-за близости к школе одна только дорога до работы сократилась бы на четверть часа. — Всё это так просто, когда целый день проводишь дома, — с покровительственной улыбкой ответил Ангрод. — О, знаю, дружочек. Тебе уже хочется домой, да? — сказала Амариэ годовалому ребёнку и взяла его из рук снохи. — День был долгий, я тебя понимаю.  Галадриэль подметила, как потеплели, смягчились черты её брата, когда он посмотрел на жену с его племянником на руках. Без шансов, что четыре лишние спальни будут долго пустовать. — И не парься из-за Амариэ, ты же знаешь, какая она, — говорит Лутиэн. — Она сейчас и вздохнуть не может без его разрешения. — Ну, блядь, она мечтала о такой жизни. Хоть тон Галадриэль пронизан осуждением, невестку ей всё же немного жаль. — Боже, я рассказывала, что она сказала о голосовании? — Лутиэн садится, срывает с себя очки, и Галадриэль видит в её глазах задорные искорки. — Фин, оказывается, составляет ей список кандидатов. И я такая: «И ты его слушаешь?» А она вся такая: «Если бы я не доверяла безгранично его суждению, он бы не был моим мужем». Хотя Галадриэль и округляет глаза, она не особо удивлена. С губ Лутиэн слетает мелодичный смех. — Я без ума от Берена, но ты в курсе, сколько раз мне приходилось выручать его, когда он делал что-то через одно место? — Она откидывается на спинку шезлонга, допивает остатки пива. — Когда планировали венчание, пастор спросил, хотим ли мы добавить в клятвы строки про повиновение, и, клянусь Богом, Берен ржал громче меня. — Думала, ты сказала, на этих выходных никакого Берена, — говорит Галадриэль, когда звонит телефон Лутиэн. — Привет, папуля, — отвечает она на звонок голосом светлым, радостным и невинным. Разумеется. Именно так она всегда и разговаривала с отцом — кроме того недолгого времени, когда пару разлучили его интриги. Лутиэн встаёт и поднимает палец в качестве молчаливого извинения. Галадриэль закатывает глаза, глядя на подругу, когда та спускается вприпрыжку по ступеням вниз, к пляжу. — О, но папуля, ты и так уже за многое заплатил! За океанским бризом голоса её почти не слышно. Последняя машина прибыла, и вот их двенадцать человек.    Нескольких она впервые видит, но большинство, как ни странно, знакомы ей по школе и церкви. Примерный возраст — всего двадцать три. Совокупная стоимость колечек, что они недавно заимели, навскидку приравнивается к кругленькой шестизначной сумме. Только у двух левые руки без украшений: у нерелигиозной Хириль, едва знакомой с обычаями кружка «кольцо к весне», да у самой Галадриэль, которой следовало выйти за Келеборна, когда представился шанс. И, блядь, эти девчонки ни на минуту не дадут ей об этом забыть.  Начинается всё с сочувственного шёпота.   «Я была просто в шоке, узнав о вас с Келеборном». Они все в та-аком шоке — левые руки взлетают ко ртам, кольца так и сверкают. Жест этот столь естественен, что она поначалу не видит его истинной цели. Это, между тем, зрительное напоминание, что она могла бы стать одной из избранных, если б только не споткнулась так близко к финишной черте. «Думаете, это из-за…» — начинает девчонка из девятого по биологии. Не важно из-за чего. Правда им без надобности. Всякий вопрос повествует лишь о страхах той, кто его озвучивает. Галадриэль знает: это отчаянное желание обрести уверенность в том, что у них самих-то всё уж точно иначе. Что от них самих не откажутся так же просто, как от неё. Она не даёт им никакой уверенности. Не утоляет их страхов. — Не позволяй им до тебя добраться, — перекрикивает музыку Лутиэн, протягивая ей очередной шот. Они уже давно сбились со счёта.   Этот идёт легче, чем её первая текила почти десять лет назад в подвале мальчика, с которым она не была знакома. Лутиэн пришлось зажать себе рот, чтобы проглотить. Теперь алкоголь проходит по её горлу как вода. Галадриэль окидывает взглядом пляжный клуб, замечает других посетителей, которые смотрят в сторону их компании.  — Эти кто купил? — Э-э… — Лутиэн, приложив руку ко лбу, всматривается в темноту. — Тот парень. — Она кивает на стоящего у бара мужика в летах и быстро отводит взгляд. — Не пялься, а то опять подойдёт. Ходить куда-то с Лутиэн — значит никогда и ни за что не платить. — Ещё по одной? — Галадриэль протягивает подруге рюмку. — Или, — говорит тихо Аредэль, наклоняясь к ним обеим, — у меня есть для тебя особенный подарок. Галадриэль без понятия, откуда материализовалась эта подруга, но суть предложения ей вполне ясна. Лутиэн вздёргивает безупречно очерченную бровь. — Что скажешь, Гал? Тряхнём стариной? Вот что-то типа того Хал бы и не хотел, чтобы она делала. За годы, что с ним знакома, она ни разу не видела его пьяным. Что бы ни было, он следит, чтобы количество выпитого им спиртного не превышало допустимую норму для вождения. Если когда-нибудь и выпивал больше, ей он об этом не рассказывал. Ну, решает она, придётся добавить это к её короткому списку секретов. — Да ебись оно, — говорит Галадриэль, сверкая глазами. — Я в деле.  

***

— И что же случилось с «никаких телефонов до воскресенья»? Голос у Хала хриплый, будто он только что проснулся. До Галадриэль вдруг доходит, что она без понятия, который час. — М плох, — еле выдавливает из себя она. В дверь туалета кто-то колотит — уже третий раз, резко, требовательно. — Верю, принцесса. Похоже, кто-то слишком много выпил. «Опять» — подразумевается.   Качаясь, она смотрит в зеркало, и отражение плывёт. Когда она опускает взгляд, голова тяжёлая и словно наполнена водой, хотя телу по-прежнему легко. — Аг… — Она икает в середине слова, в желудке подпрыгивает выпитое. Помещение кружится, кружится… — Хочу домой. Он тяжко вздыхает, и от разочарования, слышимого в этом звуке, её нижняя губа дрожит. Галадриэль не дышит, ожидая его «я же говорил», но на том конце тихо. Так тихо, что она думает, может, он сбросил. — Хал? — Полустон-полушёпот, сочащийся отчаянием. — Всё нормально, солнышко, — произносит он спокойно, утешительно. — Всё будет хорошо.  — Просто хочу домой.  Только за это она и может уцепиться, пусть и не понимает, где теперь её дом. — Знаю, милая, — говорит он. — Буду так скоро, как смогу.