but i thought you might

Последнее воскресенье августа. Им по двадцать два. Галадриэль тянет за ремни вокруг запястий и лодыжек, пытается свести вместе ноги — всё зря. Глаза щиплет от слёз, в горле клокочет мучительный стон. Из-за попыток вырваться уже саднит натёртая на руках кожа. Это бессмысленно. Это изматывает. Сколько бы она ни пыталась — ей не освободиться. Халбранд стоит в дверном проёме, сложив руки на груди, будто для него это просто очередное воскресное утро. — Солнышко, я ведь могу и потуже затянуть. Он угрожает так небрежно, так бесцеремонно, что она бы не удивилась, если бы он одновременно с этим отвечал на электронные письма или звонил по телефону, ничуть не обеспокоенный борьбой на заднем плане. — Долго ты меня так продержишь? — жалобно спрашивает она, нахмурившись и оттопырив нижнюю губу. Он пожимает плечами и проверяет что-то в телефоне. — Ещё не решил. Её глаза округляются, дыхание перехватывает. — Что? — Продолжай в том же духе — и пробудешь так до утра, — говорит он, как если бы это и правда хоть сколько-то от неё зависело. — Стой! — выкрикивает она, когда кажется, что он вот-вот опять исчезнет. — Ты не можешь меня так оставить. — Ох, принцесса. — Он поджимает губы в извращённом подобии сочувствия. — Ещё как могу. — Прошу, Хал! — зовёт она. — Извини. Надо было сказать тебе, где я. Я больше так не буду, обещаю. Судя по затихающим в коридоре шагам, он уходит в гостиную. Это унизительно. Это пугает и будоражит. Она не знает, сколько сейчас времени, — когда попыталась это выяснить через телефон при помощи голосового управления, Хал забрал его с тумбочки. Около полудня, если ориентироваться по тёплому пятну света в районе колен, хотя это не более чем догадка. Но если всё так, то уже два часа прошло с тех пор, как Халбранд разбудил её чаем в постель, потом заглянул узнать, всё ли у неё хорошо. Она едва успела допить, как он набросился на неё, раздел и обездвижил. Всё случилось так стремительно, что даже при воспоминании об этом у неё кружится голова. Через неравные отрезки времени он возвращается, и каждое его прикосновение — свирепая война доброты с жестокостью. Сопротивление, несомненно, не в её интересах, но гордость не оставляет ничего иного. Так что игра продолжается. Это — сладчайшая агония. Она слышит шаги до того, как видит его самого. — Пожалуйста. Если не собираешься меня трахнуть или дать мне кончить — пожалуйста, отвяжи меня уже, — стонет она, когда он снова показывается в проёме — хотя на этот раз он подходит к кровати и встаёт над Галадриэль. — Это пытка. Вздёрнув бровь, он садится рядом и произносит, чуть ли не смеясь: — Блядь, сколько драмы. Подушечками пальцев он ведёт по изгибу талии, и Галадриэль откликается мелкой дрожью.  — Кто сказал, что я тебя не трахну? — Хал, — выдыхает она, и от смеси предвкушения и страха сводит живот. Пытливый, беззастенчивый взгляд сопровождается разочарованным, протяжным «хм-м», потемневшие зелёные глаза жадно вбирают вид её обнажённого тела, не пропуская ни дюйма. — Придумай что-нибудь получше, — шепчет он нежно, ободрительно, легонько ведя при этом тыльной стороной ладони по бедру. Её таз чуть приподнимается, но тут же падает обратно под нажимом его предплечья. — Получше? — выдыхает она почти в отчаянии. — Хочешь, чтобы я умоляла? — Я не против такого поворота. Ладонь скользит ниже по её ноге, огибает колено, поднимается по нежной коже на внутренней стороне бедра. Галадриэль морщится, тщетно пытаясь хоть немного свести бёдра. Хал возводит глаза к потолку. — Чего ради ты всегда для себя это усложняешь? Она сглатывает тоненький стон, что того и гляди рванёт в горле. Всё из-за прикосновений, а ещё — из-за тона, которым Халбранд подчёркивает своё якобы нежелание участвовать в этой игре. По его же правилам. Голос сочится ленивой заботливостью, пронзает насквозь остротой этих его «это для твоего же блага» и «мне от этого больно точно так же, как тебе». — Знаешь, что случится, если я тебя отвяжу? — спрашивает он. Закусив губу и вновь сглотнув, она кивает. Халбранд проводит линию в том месте, где нежная плоть бедра плавно перетекает в промежность. — Ты этого хочешь? — спрашивает он, приподняв бровь. Она мотает головой, слишком неотвратимо ощущая тепло его руки. Её рваный вскрик задушен, словно она скулит и икает одновременно, тряся ногой, проверяя на прочность ремень, которым щиколотка прикреплена к изножью. Он проходится взглядом вверх по её мятущемуся телу; дразнит вход, вынуждая судорожно втянуть ртом воздух. — Скажи, чего ты хочешь. Щекам вдруг становится так жарко… — Хочу кончить. Признание, такое жалкое, вырывается на выдохе — больше шёпот, чем голос. Когда он наконец дотрагивается до клитора, это не приносит облегчения — лишь усиливает агонию с каждым едва ощутимым касанием. Она корчится, по-прежнему прижатая к постели его рукой. — М-м… ещё… Он обдумывает это, чуть шире открыв глаза, и соглашается, лишь когда она в дополнение выдыхает «пожалуйста». В глазах ощущается характерное покалывание, которое ни с чем не спутать, картинка плывёт — и не от какого-то особого удовольствия, а от чистого ужаса, что так же просто, как даёт, он почти наверняка это отнимет. Вопреки тонкому голоску в сознании, что толкает вперёд, она подавляет порыв потянуть путы, сковавшие запястья. — Пожалуйста, пожа… ох ебать… не останавливайся. Движение замедляется, словно он вот-вот снова оставит её на грани, и слёзы всё-таки переливаются через край, текут по вискам. И, как бы ни старалась сдержаться, она всё-таки плачет. — Прости, — всхлипывает она и слышит, как скрипит позади изголовье. — Я буду послушной, буду хорошей, я… обеща… Сорвавшийся с его губ мрачный смешок резонирует в её теле, прокатывается волнами где-то в самой глубине горла. — Нихуя не выйдет, даже если попытаешься. Большим пальцем он смахивает слёзы, что застряли в ресницах, подносит к губам прилипшие капельки, слизывает коротким движением языка. Казалось бы, тривиальное, немного эксцентричное действо, но в контексте происходящего у Галадриэль перехватывает дыхание. Или, может, дело в скользнувшем в неё пальце. И то, и другое происходит почти одновременно, так что она не знает наверняка, что именно начинает размывать грани самой её сути. — Х… Хал, — скулит она, стоит ему добавить ещё один. — Блядь. Он без труда отыскивает нужную точку, обнажая то, как прекрасно знаком с её телом, и по ней прокатывается трепет. Стазис её затянулся не из-за нехватки его знаний или умений, а лишь благодаря её волевому усилию. — Не борись, принцесса, — выдыхает он ей в губы. А для Галадриэль это так, будто он проглатывает её живьём, будто её пожирает оголённое пламя его касаний. Во время секса она почти всегда ощущает беспомощность. Хал ведь просто великолепен в прохождении любых барьеров в её разуме, и он раз за разом готов преодолевать ограничения плоти, которые она пытается на себя наложить. Сегодняшняя беспомощность — дело совсем другое. С полнейшим отсутствием контроля она вполне знакома, но ясность, с которой она его осознаёт, поразительна, понимание происходящего так и маячит перед её мысленным взором. Она знает, что власть над ней украдена, а не передана добровольно — в точности как тогда, в его машине, тёплой июньской ночью, которая изменила всё. Она не успевает этот осмыслить; все мысли выцветают до белого шума, тело гудит, как от статических помех, и тщательно сдерживаемый крик прорывается наружу без помощи голоса.  Похоже на экзорцизм — точно её душа вот-вот освободится наконец от тела. Саднящие лёгкие наполняет холодный воздух. Она отчаянно пьёт его вдох за вдохом, пока грудь не начинает распирать от боли. Очертания Халбранда сверху едва различимы, перед глазами по-прежнему пляшут чёрные пятна. — Если я тебя отвяжу, — говорит он, удерживая её лицо на месте одной рукой так, что она не может даже кивнуть, — устроишь сцену? Она пытается потрясти головой, но он только крепче сдавливает. От нетерпения в его вздохе её нервные окончания будто вспыхивают. — Словами. — Нет, — шепчет она, слишком измотанная, чтобы пойти на поводу у той своей ипостаси, что хочет лишь довести его до ручки, вытолкнуть его за его пределы. Миг Хал размышляет, внимательно глядя ей в глаза. — Вообще без вариантов, — решает он и отпускает столь внезапно, что её голова безвольно стукается о матрас. — Что? — Её глаза округляются; вновь приподняв голову, она смотрит, как он раздевается. — Но ты же сказал… Как же он спокоен! — Я всего лишь задал вопрос. Галадриэль только спустя минуту вновь обретает голос. — Но… ты не можешь… — Чего не могу, милая? — спрашивает он будничным тоном. Она извивается, всё ещё сражаясь с ограничением её подвижности. — Ты же не собираешься трахать меня так, да? Он дважды моргает, хмурясь, как если бы его сбил с толку её вопрос. — Конечно собираюсь. — Клянусь Богом, Хал, — выдавливает она из себя, когда на место шока приходит негодование. — Блядь, я закричу. — Это, — начинает он леденяще спокойно, — было бы идиотским шагом. Даже для тебя. Галадриэль зажмуривается, ощущая в ушах звонкое стаккато пульса. Он берёт её лицо в ладонь; теперь он над ней на кровати. — Открой глаза, солнышко. Она прикусывает язык, пытается сжать губы, но он вновь её трогает, и ресницы подрагивают с каждым её неглубоким вдохом. — Иисусе, — бормочет она, упираясь стопами в матрас, каждый раз пытаясь уйти от очередного невыносимого касания подушечками пальцев — каждый раз безуспешно. Её руки ритмично то напрягаются, то безвольно обвисают, ремни натягиваются, когда она выгибается дугой, и голова идёт кругом, а он всё медлит, замерев твёрдым членом на самом входе. Её прошивает очередной судорогой, лоно сокращается в предвкушении. Наконец она сдаётся, поднимает на него взгляд. — Чего ты ждё… Из лёгких мгновенным потоком выходит весь воздух, когда он вторгается в неё и, не оставляя времени прийти в себя, повторяет свой резкий рывок. — Хватит уже бежать от того, чего тебе хочется, — говорит он тихо, проталкивая свободную руку ей под плечи, запутываясь пальцами в золотистых волосах, ухватываясь за её плоть что есть силы. — Не меня ты боишься, а себя. Слова впиваются в неё с хирургической точностью электрокоагулятора, на корню изничтожая отрицание, выжигая любые его ошмётки, что ещё копошатся в разуме. — Нет… ах… не боюсь, — выдыхает она, пытаясь заставить себя поверить. Он испускает сухой смешок, качает головой. — Теперь ты врёшь в открытую. Да блядь, — говорит он, снова в неё входя и вынуждая поперхнуться вдохом, — ты просто в ужасе. Закрыв глаза, Галадриэль сражается с волной, что поднимается внутри. — Нет, — стонет она, пытаясь скрепить, собрать воедино разрушающееся здание самообмана. — Нет. Его другая рука вцепляется в её тело в районе тазовой косточки, словно недостаточно ремней.  — Ты когда-нибудь бываешь… блядь… честной? Смех сквозь слёзы придаёт звуку лёгкий оттенок боли ещё до того, как тот всё же срывается с её плотно сжатых губ: — Нет. Предательство самой себя, преподнесённое ему в качестве признания. — Ну наконец, — стонет он, царапая зубами её горло, — хоть немного правды. С каждым его движением стыд жжёт щёки всё яростнее, трепещущее тело всё пытается и пытается приспособиться, но она не в состоянии осознать к чему. Она шёпотом твердит его имя, как мольбу, что теряет смысл с каждым повторением, пока даже сама Галадриэль перестаёт понимать, просит она остановиться или неистово требует, чтобы продолжал. Есть лишь эта глубинная ноющая боль, смутное осознание веса и жара на её коже, напряжённый «икс» тела, утягиваемый всё глубже и глубже к точке невозврата, пока наконец её голова не исчезает под волной.

***

Она лежит на боку в воде, левая ладонь в руке Хала; он глядит на её запястье, разворачивает и осматривает с другой стороны. — Ссадила. — Не надо было так дёргать, — тихо произносит Галадриэль и отнимает руку, всё ещё вжимаясь виском в прохладную эмаль ванны. Когда он находит её глаза своими зелёными, в них читается беспокойство. — Ты ни при чём. Наверное, слишком туго затянул. Он отпивает глоток своего кофе. Она пожимает плечами и, не обращая внимания на покалывание в покрасневшей коже, погружает руку в воду. — Наверное. С улицы через открытое окно доносится звон колокола: двенадцать ударов. Вот он, полдень. Хал гладит её по щеке, поверх ванны виднеется ткань его серых домашних штанов. — Я тебя расстроил?  Она недоумённо приподнимает брови и качает головой. — Кончено нет. Он наклоняется, проводит ладонью по её влажным волосам, целует в лоб. — Ты же знаешь, что я всегда о тебе позабочусь, правда? Это слишком — слишком нежно, слишком мило. В горле встаёт ком, в груди щемит, но она заставляет себя кивнуть. — Спасибо. — Лутиэн час назад звонила, — говорит он непринуждённо, с ухмылкой. — Не обрадовалась, когда я ответил. Галадриэль приподнимает бровь. — Что ты сказал? — Что в данный момент ты связана делами по рукам и ногам.  

***

Ранний вечер следующего вторника. Галадриэль отвлекается на тиканье часов за ней. — Извините, — говорит она, качая головой, — не могли бы вы повторить? Ниэнна кивает. — Вы сказали, вы здесь потому, что ваш парень волнуется? — Э-э… — Она колеблется, не зная, стоит ли акцентировать внимание на неверном определении «парень». — Да. Что-то вроде того. В добрых глазах психотерапевта мелькает любопытство. — Можно чуть подробнее? — Не знаю. — Галадриэль вздыхает и покрепче ухватывается за сиденье кресла. — Я ещё никогда этого не делала. — Это разговор, — объясняет та. — Просто обсуждаем всякое по чуть-чуть раз в неделю. Вы живёте с партнёром, верно? — С июня. — Сколько вы уже вместе?  Ей трудно определиться, с какого момента подсчитывать. — Ну, где-то год? Не уверена. Я его всю жизнь знаю. — Вы сначала дружили? — Ходили в одну и ту же церковь в детстве. Ниэнна делает себе пометку. — Для вас это важно? Церковь. Религия. Лёгкая боль в груди. — Нет, уже нет. Не особо. Она избегает смотреть женщине в глаза. — Когда это изменилось? Её голос мягок. Невозможно сдержать слабый смешок, что скребётся в горле. — Где-то год назад. — А ваш партнёр религиозен?  — Нет. — Теперь она смеётся в открытую, затем качает головой. — И никогда не был, насколько я знаю. Не то, чтобы он… — Она медлит, подбирает слова. — Хал никогда, ну, не стебался над этим, ничего такого. Просто это не его тема. Психотерапевт понимающе кивает. — А ваша семья? Улыбка сползает с её лица. — Ага, — говорит она быстро. — Да, они конкретно во всём этом. — Каково это для них? Миг Галадриэль молчит. — Как будто Бог — центр вселенной? Ну, всё фильтруется через эту призму. Прежде чем принять какое-нибудь решение, все молятся, потом трижды перепроверяют, соответствует ли это замыслу Божьему и всё такое. — Звучит удручающе. — О, даже не представляете, насколько всё так, — произносит она со вздохом. — Видно, где-то… месяца три назад родители решили, что моё проживание с ними больше этому замыслу не созвучно. Ниэнна садится ровнее и делает ещё одну короткую пометку. — Это для того, чтобы мне было проще, — объясняет она, замечая в глазах пациентки страх. — Никто этих записей не увидит, не беспокойтесь. Что-то подтолкнуло ваших родителей принять такое решение? От стыда щёки вспыхивают. — Я провела ночь у Хала. — А. — Никакого осуждения в глазах Ниэнны — лишь все те же доброта и открытость. — Я так понимаю, их взгляд на секс не совпадает с вашим?  — Можно и так сказать, да, — соглашается Галадриэль, заправляв волосы за уши. — Нам обязательно сейчас говорить об этом? — Время ваше, Галадриэль, — отвечает Ниэнна. — Можем поговорить обо всём, о чём вам захочется. — Слушайте, — начинает она, качая головой. — Я здесь только потому, что это надо Халу. Я в порядке. Просто летом слегка перегнула палку. — В каком плане? — Просто разошлась немного на паре тусовок. Ничего особенного. — Речь об алкоголе? О наркотиках? Галадриэль кивает. — И то, и другое. Но я не… э-э… не наркоманка. Я даже не знаю, как достать наркотики. — То есть, вас просто угостили? — уточняет Ниэнна. — Да, именно. — Но этого хватило, чтобы ваш парень занервничал. — Нет, вы не понимаете, — говорит Галадриэль, вздохнув и заёрзав в кресле. — Его любое количество заставит нервничать. Он таким не увлекается, он и пива-то больше трёх не пьёт, потому что терпеть не может забываться.  — Вы бы так это описали? «Забываться»? Не до конца уверенная, она пытается увильнуть. — Возможно? Не каждый раз. Но иногда. Это как передышка. — Передышка?  — Не знаю, — говорит она и снова вздыхает. — Не получается объяснить. Хал среагировал слишком остро, но если его осчастливит то, что он на это раскошеливается, то являться на сеансы — меньшее, чем я могу отплатить. — А что бы осчастливило вас, Галадриэль? — спрашивает Ниэнна без нажима. Она пожимает плечами и произносит тихо: — Не знаю. Я об этом как-то не думала.  — Тогда, может, с этого нам и стоит начать. Прямо сейчас вы счастливы? Галадриэль весело усмехается. — На этой неделе стартовала моя учёба в юридической академии, так что, думаю, на ближайшие несколько лет счастье отойдёт на второй план. — Это серьезный шаг. Кто-то помимо Хала поддерживает вас в этом начинании?  — Мой лучший друг из старших классов, Элронд. Он сейчас вернулся, получает степень бакалавра, тоже юрист. Не знаю, нам с ним предстоит многое наверстать. А моя подруга скоро выйдет замуж, через пару недель мы… — Она замечает оговорку и тут же исправляет себя: — Я иду на её свадьбу. Ниэнна чуть склоняет набок голову. — Вы идёте одна? — Хал туда не очень вхож. Они не в ладах, и там будут мои родители, так что… Дёрнув плечами, она уставляется в пол. — Похоже, поддержка вам бы не помешала. Вы просили его пойти с вами? Она безапелляционно качает головой. — Кончится руганью. — Почему вы так считаете? Обыденного тона недостаточно, чтобы растопить защитный ледяной барьер, выросший вокруг Галадриэль. — Да просто так и будет. — Она оборачивается, будучи больше не в силах сопротивляться желанию посмотреть на часы. Без пятнадцати. Всего пять минут — и она вырвется из этого ада. — Нельзя заставить его сделать то, чего он не хочет. — Но можно отстаивать свои потребности, — предлагает альтернативу Ниэнна. — Похоже, он за вас переживает, и его очень заботит ваше благополучие. Уверена, он захочет встретиться с ними, где бы это ни произошло. Глагол «любить» красноречиво отсутствует.

***

Позже тем же вечером это не даёт ей покоя. По дороге домой они заезжают в продуктовый, и Хал заводит речь о планах на те самые выходные.  — Не могу, — говорит она, сглатывая, и тут же ощущает, как дрожит голос. — Это день свадьбы Лутиэн и Берена. Он замирает над коробками с пастой, не смотрит на Галадриэль. — Ты что, ещё думаешь о том, чтобы пойти? — Я не думаю пойти, — начинает она, чувствуя, как напрягаются плечи. — Я иду. Стиснув коробку с пастой, он бросает её в тележку, затем поворачивается к Галадриэль. — Ебануться, ты сейчас серьёзно? — произносит он тихо, чтобы не привлекать внимание других покупателей в ряду. — Забыла, что случилось всего, не знаю, четыре дня назад? — Она много лет моя лучшая подруга, Хал, — шепчет Галадриэль с мольбой в глазах. — Я ни за что на свете это не пропущу. — Я не вытерплю повторения этой херни, солнышко. — Он трясёт головой и пробегает пятернёй по волосам. — Слишком пиздецово — вытаскивать тебя из очередной задницы. Язвительность его слов на миг лишает дара речи. — Не твоя забота всё это разруливать, — бормочет она. — Да и всё нормально со мной будет. Смех Халбранда язвителен. — Продолжай убеждать себя в этом, милая. — Ты о чём? — Ты позвонила в слезах в три ночи, еле ворочая языком. — Он старается сохранить на лице бесстрастное выражение и тщательно подбирает слова. — Умоляла приехать и увезти тебя домой. — И я благодарна, что ты это сделал, — говорит она, пытаясь поспевать за его широким шагом. — Может, я поведу? — Это вряд ли, — произносит он со смехом, качая головой. — Ещё ДТП нам не хватало. — Я буду трезвая! — возмущённо восклицает она. Он трёт виски, в его лице отчётливо читается сомнение. — Галадриэль, ты врёшь или реально сама в это веришь?  Обида мгновенно перерастает в злость. — Я даже не гляну в сторону выпивки, — чеканит она, полная решимости доказать, что он ошибается. — Даже если тебе удастся совершить такое чудо, я всё равно ни за что не доверю тебе свою тачку. Ты и днём-то водишь через пень колоду, без единой капли стресса.  — Я всегда в стрессе, потому что ты до всего доёбываешься, — бормочет она, рывком открывая дверцу в отделе заморозки и вынимая контейнер мороженого. Халбранд закатывает глаза. — Не собираюсь, блин, спорить об этом. Уж точно не здесь. — Если так волнуешься, поехали со мной, — говорит она на нормальной громкости. Ответ от него приходит в виде желваков на скулах и одной задранной брови. Достаточно, чтобы холод пробежал по её спине, но Галадриэль не отступает. — Чего ты так боишься, Хал? — Я не боюсь, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Просто не улыбает провести целый день в помещении, полном людей, которые меня ненавидят. Она возводит глаза к потолку, затем вновь смотрит на Халбранда.  — Не кажется, что ты слегка драматизируешь? — Ага, забыл просто, что ты всё ещё считаешь их всех такими замечательными и охуенными, — фыркает он. — После той-то свиньи, которую они тебе подложили, принцесса. — Они не ненавидят тебя, Хал. Он останавливается, тележка жалобно лязгает. — Да ну? — Тон холоден как лёд, глаза слишком темны. — Будешь, глядя мне в лицо, заливать, что Фин — да, Фин — меня не ненавидит? В молчании она прикусывает губу. Он хмыкает — две струйки воздуха бесшумно выходят из его ноздрей. — Знаю, принцесса, это твой брат, но ты ведь не станешь… Она не успевает разобрать остальные его слова; она притихает, ошеломлённая внезапным узнаванием. Глаза расширяются, уголки их начинает покалывать. — Пожалуйста, только, блядь, не у ебучей молочной горки, солнышко, — шепчет он устало и хрипло. — Мне надо выйти, — умудряется она вымолвить, всё ещё глядя на малыша, что бежит по ряду в их сторону. И когда он успел этому научиться? — Да что такое? — спрашивает Хал, возвращая её в настоящее нежным прикосновением ладони к щеке. — Можно просто подожду тебя в машине? — мямлит она, обхватив себя за живот в попытке не поддаться панике.  Он не говорит ни слова — просто достаёт из кармана ключи и отдаёт ей. К минуте когда она разблокирует дверь пассажира, слёзы по щекам так и катятся.   Хал приходит почти сразу после этого; достаёт сигарету, как только уложены в машину все пакеты. — Скажи, что случилось, — говорит он, прислоняясь спиной к своей двери. Галадриэль мотает головой. — Всё нормально. — Ну да, — кивает он, и в голосе сквозит сарказм, — слёзы в молочном отделе — это норма. И чего это я, в самом деле. Она закатывает глаза, вытирает рукавом слёзы. — Там был мой племянник. — Она кивает в сторону магазина, и кожа на груди горит. — Врасплох меня застал. Теперь он кивает медленнее и более понимающе. — Можем закупаться где-нибудь ещё. Когда он предлагает свою сигарету, Галадриэль её принимает. — Нет, всё в порядке, — говорит она и затягивается. — Пора это перерасти.

***

Позже она почти забывает об этом, успешно отвлёкшись на чтение «Гражданского судопроизводства», но Халбранд вдруг снова поднимает тему. — На свадьбе будут твои родственники, так? — спрашивает он как ни в чём не бывало, не отводя взгляда от экрана ноута.  Они лежат в противоположных концах дивана, ноги переплетены. Галадриэль поднимает глаза и пытается расшифровать то, что он под этим подразумевает, но его лицо ничего не выдаёт.  — Только родители, Фин и Амариэ. Он наблюдает за ней, и в его глазах вспыхивает какой-то огонёк. — Правда считаешь, что выдержишь, солнышко? Она захлопывает учебник. — Я спать. — Постой, — говорит он, ухватывая её за щиколотку. — Это был вопрос, на который мне хотелось бы услышать ответ. Миг она размышляет об этом, потом неопределённо дёргает плечом. — Есть лишь один способ выяснить, верно? Халбранд вздыхает. — Блядь, затея херовая, и я оставляю за собой право сказать «я же говорил», как только всё пойдёт по пизде. Она буквально чувствует, как её глаза загораются надеждой. — Так ты со мной? Он кивает, закрывая крышку ноутбука. — Ну, раз должен. Но я не особо рад. Как только его руки свободны, Галадриэль бросается к нему и целует. — Спасибо, Хал, — шепчет она. Одна его рука уже у неё в волосах, другая стискивает бедро. — Надеюсь, принцесса, мне не придётся об этом пожалеть.