but i thought you might

Ноябрьская среда. Им по двадцать пять. — Он спит и видит, чтобы я уже свалила в декрет, — говорит по пути домой Галадриэль. — Когда захожу к нему в кабинет, он бледнеет и нервничает, как будто боится, что я лягу и рожу прямо у него на ковре, блядь. — Да с какой стати? — на том конце произносит со смехом Элронд. — Срок-то у тебя, получается… Он пытается подсчитать — ей слышно, как вращаются в его мозгу шестерёнки. — В конце января, на той же неделе, что день рождения Хала. А что до того, с какой стати, — вздыхает она, — не знаю. Но меня это просто вымораживает. Она не говорит о том, что её беременность, без сомнения, отрицательно сказалась на отношении к ней начальника, хотя он и старается этого ничем не выдавать. Не в пример одному подвыпившему старпёру — в паре недель от пенсии, слава богу, — который на недавнем мероприятии подгадал момент и отважился сообщить ей, что её беременность нервирует клиентов. Она до сих пор без понятия, как удалось не распсиховаться и с горем пополам приемлемо завершить разговор. — А когда, кстати, ты собираешься в декрет? — спрашивает Элронд. — На Рождество, — произносит она бесстрастно. Элронд смеётся. — Полегче, переволнуешься ещё. Галадриэль закатывает глаза. — Да просто… Не знаю, это как-то… несправедливо, что ли. Я, блин, так вкалывала, штудировала по десять часов в день, чтобы сдать этот ебучий экзамен, умудрилась сдать… — …Потому что прекрасно знаешь своё дело, — вставляет он. — Просто не так я себе это всё представляла, — говорит она со вздохом, остановившись на красном. — Я так старалась, так долго к этому шла, а теперь у меня чувство… не знаю. Брат продолжает делать вид, что моя карьера — так, шуточки перед началом моей настоящей работы: материнства. — Ну понятно, — фыркает Элронд. — Знаю, как нас воспитывали, но, если только ты не была дома совершенно другим человеком, они дураки, раз ждут от тебя подобного. — Да, но там не только это. Когда сказала маме, что мы приобрели дом, — со смехом говорит Галадриэль, крутя руль, — она брякнула что-то типа: «Очень мило со стороны Хала купить его для тебя». Э-э, как бы, извиняюсь, да, он вносит больше по ипотеке — ну так он и зарабатывает больше. Несколько секунд Элронд молчит. — Вообще ты говорила, что это дом Хала. — Ну, да, сначала так и планировалось, но Мириэль как-то меня спросила, что будет, если мы опять разойдёмся? И, может, моё место жительства не должно зависеть от мужчины… — У тебя оно почти всегда зависело от мужчины, — перебивает Элронд. — Ты не платила за аренду, пока однажды не переехала к нам. — Да, и когда вернулась на квартиру, Хал опять не дал платить вместе с ним за съём, — ворчит она. — Не хочу я, блин, так от кого-то зависеть, знаешь? У меня всегда было ощущение, что это жильё Хала, а не наше общее, и мне не хочется, чтобы этот новый дом опять стал таким местом, на которое у меня нет никаких прав. — Вполне разумно, — говорит Элронд. — Как переезд? Глуша двигатель, она обдумывает свой ответ. — Он справляется. На выходных Берен с Исильдуром помогут… Амариэ сказала, Финрод тоже хочет, но, думаю, не стоит сводить их нос к носу. — Учитывая, что в прошлый раз, когда они сходились, Фин очутился в больнице — да, мысль здравая. — По тону слышно, что его это забавляет. — Происходящее у меня до сих пор в голове не укладывается, знаешь? — О да, — говорит она со смешком. — У меня тоже, хотя именно со мной это и происходит. — Ты просто сказала, что не хочешь детей. Типа, никогда. Это всплывает между ними уже не впервые. — Да, я не горела желанием. — Её голос чуть дрожит. Она изгоняет из себя этот непрошенный трепет, проводит рукой по волосам. — Я не планировала, но… — А он об этом знает? Она молчит так долго, что в ответе нет необходимости.

***

Следующая суббота. Им по двадцать пять. Как только Галадриэль приезжает, Эарвен делает мину. — А точно только семь месяцев? — спрашивает она, и смех, спрятанный за словами, ничуть их не смягчает. Нахмурившись, Галадриэль выскальзывает из её объятий.  — Вот только не надо этого сегодня, мам. Я не хочу. — Да что я такого сказала? — говорит та, поправляя дочери причёску. — Ты как-то болезненно реагируешь. Отец твоего ребёнка под два метра ростом, и это всего лишь логично, что малышка… — О! Ты когда приехала? — восклицает Амариэ, заходя в гостиную, затем обнимает золовку. — Выглядишь потрясающе. Галадриэль переполняют тёплые чувства, и всё же их не хватает, чтобы стряхнуть с себя шипы материных слов. — Знаю, я рано, но Хал сказал, я раздражаю ненужными советами по переезду… — Да нормально. — Амариэ легко сжимает её руку. — Тебе здесь всегда рады. Лу на кухне. Галадриэль даёт снохе увести её туда, где Лутиэн, сидя на кухонном острове, поедает кекс. — Пиздец нахуй, — бормочет Лу, не отрывая взгляда от телефона. — Берен говорит, Аэгнор притащил Фина, и Хал, такое ощущение, вот-вот с катушек… — Речь её резко обрывается, едва только она поднимает глаза на подруг. — Амариэ, блядь. Нельзя было предупредить, что Галадриэль уже здесь? — Он притащил Фина куда? — Глаза Галадриэль округляются, сердце бьётся слишком быстро, когда она возится с застёжкой сумки. Амариэ тяжело вздыхает. — Мне он сказал, что сегодня тусит с Аэгнором, он не собирался… — Ты чего делаешь? — спрашивает Лу, вырывая из рук Галадриэль телефон. — Уймись сейчас же. Они взрослые мужики, сами разберутся. Если начнётся заварушка, Берен не даст… — Нет, ты не понимаешь, — говорит Галадриэль, тянясь к девайсу. — Хал не сможет… блядь, он и так на пределе, не надо ему… На пороге появляется Яванна, ещё одна невольная участница этой сцены. — Я не вовремя. — Нет, — произносят все трое разом, качая головами в попытке её успокоить. — Да всё нормально, — говорит Лутиэн. — Вы же знаете, какими нервными бывают переезды. Яванна кивает. — Я так и сказала папе Хала, когда просила не ехать помогать, но, — добавляет она со вздохом, — мужчины есть мужчины. От этого Галадриэль становится только тревожнее.

***

Вторник в сентябре. Им по двадцать пять. — Должно быть, это ужасно, — говорит Ниэнна, и в её лице читается подлинная боль. — Это ощущение предательства… Ведь вы думали, что были… — Нет, — произносит Галадриэль, качая головой и ёрзая в кресле. — Нет, предательство?.. Ведь они вольны поступать так, как считают нужным. — Но сами вы не могли поступать так, как считали нужным, правда? Вы говорили, что были на одной волне с этими девушками — с которыми вы дружили, да, я не собираюсь полностью от этого отмахнуться, — вносит ясность психотерапевт. — Но вы как-то сказали, у вас было ощущение, что вы все как бы должны были удерживать друг друга от опрометчивых поступков, верно? Галадриэль сглатывает и кивает. — Да. — И именно поэтому вы ни одной из них никогда не рассказывали о Халбранде, правильно? Галадриэль медлит и избегает зрительного контакта. — Ну, отчасти это так, да. Я просто… Я бы рассказала о нём, об отношениях, а кто-нибудь как-нибудь мерзко прокомметировал бы… дома, или в церкви, или в школе… в том плане, что, ну, понятно — типа, что тело это храм Господень, дар будущему мужу, или даже… ну, что незамужние матери обременяют общество. И такое не ограничивается набожными, знаете? Ну, вот, например, люди называют, не знаю, поп-звёзд в мини-юбках развратницами, гулящими и всякое такое, а я смотрю и вижу просто девчонку, мою ровесницу, а не какую-нибудь путану, блин. Ниэнна кивает, беспокойно поджав губы. — Думаю, я просто… — Галадриэль вновь отводит взгляд, подбирая слова для продолжения. — Мне всегда казалось, что я какая-то не такая. Что я хотела… Видите ли, я не чувствовала, будто это нечто такое ужасное и отвратительное… но тогда, раз я этого не чувствую, то, получается, ужасная и отвратительная уже я сама.  — Хотя на самом деле это — естественный аспект жизни, — говорит Ниэнна. — Не для всех, конечно, но для очень многих.  Галадриэль требуется миг на раздумья, прежде чем слабо кивнуть. — Ну, вы вот так говорите… Просто нам это преподносилось иначе. Ещё до того, как мы… до того, как между нами что-то произошло, я искренне верила, что секс — это то, на что женщины идут ради мужчин. Вроде как из обязательств. И, думаю, для кого-то так и есть. В плане… у меня был плохой секс, я это понимаю. Но это, эм-м… это сильно вводит в заблуждение. А ещё, хоть нас и учили, что грех есть грех, и нет никакой иерархии, но какие-то грехи хуже других — из-за социальной стигматизации, из-за постыдности. И худшие из них всегда связаны с сексом. — Просто хочу отметить, Галадриэль, как же вы продвинулись, — говорит Ниэнна. — В нашу первую встречу вы едва могли произнести это слово, «секс».  Щёки у Галадриэль горят, губы растягиваются в неловкой улыбке.  — Не знаю. Перестала чувствовать себя так, будто я постоянно под надзором.  — Это поразительно. — Ниэнна встречает её взгляд с твёрдой уверенностью. — Вы должны это отпраздновать, потому что эта победа далась вам нелегко. Вы через многое прошли из-за всего этого. Культура непорочности — совершенно особый вид нездоровой теологии, и исцелиться от психологического насилия такого рода бывает… — Постойте, нет, — произносит Галадриэль, тряся головой и сужая глаза. — Это просто иной взгляд на мир. Ошибочный, да, но называть это насилием — это как-то чересчур…  Она умолкает, не зная, к чему причислить то, что они обсуждают. Ниэнна тоже молчит, подбирая слова. — Стыд до такой степени, что вы описывали, изнуряет, Галадриэль. Он не с рождения с вами, и как бы нам ни хотелось обвинить какую-нибудь абстракцию вроде Бога, не Бог сказал вам те слова и заронил те семена. Это сделали люди — взрослые, которым было доверено заботиться о вас, но которые вместо этого направили вашу человечность против вас самой. Зубы так сильно вжимаются в нижнюю губу, что чувствуется вкус крови. Она хмурит брови, и в какой-то момент пульс начинает отдаваться в черепе эхом. — Раньше вы говорили о своего рода разделении, которое ощущали: есть вы и есть ваше тело, да? В то время, когда вы были вовлечены в религию, поступало множество сигналов о том, что нельзя доверять своему телу и тому, чего оно хочет. «Сердце вероломно», или, кажется, вы говорили о том, что секс — это грех против себя? Слова всплывают на автомате. — «Развратник грешит против собственного тела». Ниэнна кивает, сверяясь со своими записями. — Или вот все эти разговоры о «желаниях плоти», да? Но у меня ощущение, что наказывается лишь одно желание. Вам не говорили отвернуться от своего желания есть, спать, дышать, в конце концов. Галадриэль кивает. Металлический привкус во рту всё не проходит. — И потом вы говорите, ваш партнёр — мужчина — таких сигналов не получал. Ему не внушали, что нельзя доверять собственному телу, или что желать вас — противоестественно, не говорили, что если он начнёт жить половой жизнью вне брака, то каким-то образом утратит свою ценность в глазах следующего потенциального партнёра. — Она останавливается, смотрит. — Вы сказали, у него были другие сексуальные партнёры. Узнав об этом, вы изменили своё к нему отношение? — Нет, — шепчет Галадриэль, и голос надламывается из-за растущего в горле кома. — Конечно же нет. — Галадриэль, — произносит Ниэнна с глубоким вздохом, — заведя разговор о ситуации с подругами, вы спросили меня, как перестать злиться. И тут можно поспорить о том, что вам именно это нужно. Злость, может, в перспективе решение и не очень полезное, но на данный момент, как мне кажется, злость — не такая уж необоснованная реакция. — Но я злюсь на себя, — выдавливает она сквозь слёзы, что катятся из уголков глаз. — Злюсь за то, что была такой тупой и поверила, что у них… — Это не тупость — верить в то, в чём нет причин сомневаться, — успокаивает её Ниэнна. — И более того: может, это лишь доказывает, насколько нереально было держать планку, которую для вас задали. — Может, и так, — говорит Галадриэль, утирая слёзы салфеткой. — Вы сожалеете о своём решении не воздерживаться от секса? Её ответ стремителен: — Нет. Вообще нисколько. Ниэнна улыбается ей ласково. — Ну, тогда, возможно, эти чувства вины и стыда в конечном счёте и не для вас. Возможно, вам стоит перенаправить свою злость, вместо того чтобы превращать её в очередное оружие против самой себя. — Она останавливается, считывает выражение её лица, пока Галадриэль это обдумывает. — Потому что в итоге-то, — и тон её голоса становится чуть ниже, — это и есть причина вашей депрессии. Злость, направленная вовнутрь.

***

Та же суббота. Им по двадцать пять. Галадриэль наблюдает за постепенным исчезновением вина, завидуя подругам — у них есть возможность запивать неловкость этого мероприятия на всём его протяжении. — Я бы сшила ей крестильную сорочку, — говорит мать, — но по традиции их делают из свадебного платья, а ты… — А я не замужем, — перебивает Галадриэль. — Да. Всё хорошо, мам, я ценю твою заботу.  Прохладный смешок Эарвен звучит резковато. — Но ей всё равно что-то нужно, Галадриэль. Нельзя крестить её, одев просто в какую-нибудь… — Мы не будем её крестить. — Задумывалось как уверенное, непринуждённое замечание, но слова едва не застревают в горле. Две Нолдор пристально смотрят друг на друга, и в воздухе грузным пологом повисает напряжение. — Мы это обсуждали, и ни ему, ни мне не нравится… Эарвен обращается к Яванне. — Но твой сын крещёный, разве нет? Яванна колеблется. — Да, но не думаю, что мы вправе пытаться как-то влиять… если дети решили, что не хотят, чтобы их дочь… — Зачем ты спрашиваешь Яванну о Хале, если я только что сказала… — начинает Галадриэль, стараясь сохранить в тоне лёгкость. Эарвен закатывает глаза. — Понятно, что вы собрались идти наперекор традициям везде, где только можно, но… Галадриэль отшатывается. — И в чём же, стесняюсь спросить, мы идём наперекор традициям, мам? И, пожалуйста, не говори… — По традиции детей заводят в браке. Глаза щиплет от слёз досады. Галадриэль открывает рот, но ни слова из него не вылетает. Лутиэн подаётся к подруге, старается поддержать, бросая сердитый взгляд на её мать. — Как насчёт не доводить Галадриэль до слёз на её же бейби шауэре?* Мелиан вздыхает. — Лу… — Нет, вот ты только не начинай, — прерывает её дочь. — «Пусть тот из вас, кто без греха…» — Серьёзно, Лутиэн? — стонет та. — Я молчала всё утро, нельзя ли просто… — Что плохого в том, что я хочу для тебя немного уверенности в будущем? — спрашивает Эарвен свою дочь, протягивая ей салфетку. — Просто хочу знать, что о тебе позаботятся… — Пожалуйста, тебе не нужно об этом беспокоиться, — мямлит она, утирая слёзы и силясь взять себя в руки. — Я беспокоюсь не только о материальном, дорогая. — В голосе так и сквозит лживая приторность, которая обычно прикрывает самые обидные её колкости. — Знаю, ты на нас сердишься, но это не значит, что надо полностью отказаться от моральных принципов. — Ладно, давайте сбавим обороты, — вклинивается с усталым вздохом Яванна. — Я, Эарвен, тоже не в восторге, но наши дети уже взрослые, и если им… — Постойте. — Галадриэль качает головой и хмурится, глядя на мать своего парня. — Вы о чём? Яванна прикусывает губу. — Я бы предпочла, чтобы вы поженились, конечно, но это не мне решать. — Ну неужели ты не можешь вразумить собственного сына? — раздражённо выдыхает Эарвен. По лицу Яванны видно: она считает это гиблым делом. — Мы об этом говорили, но я не собираюсь стращать его до одурения… Сбоку фоном продолжают спорить Лутиэн с Мелиан. — В смысле «вы об этом говорили»? — хмурясь, спрашивает Галадриэль. — Он не упоминал… — Да ну конечно, — осуждающе комментирует Эарвен. — Так он тебе и скажет, дорогая. — Пожалуйста, хватит говорить о нём так. — Собственный голос звучит так жалко, в комнате так жарко. — Ты не обязана ему симпатизировать, но нельзя ли просто… — Я лишь о твоих интересах пекусь, Галадриэль, — произносит она таким тоном, что понятно: её мнение так легко не изменится. — И мне, например, очевидно, что как только ты… — Что вы делаете? — спрашивает Амариэ, возвращаясь в комнату в компании Мириэль. — Что происходит? Воцаряется тишина. Галадриэль вскакивает из-за стола, бросается к ванной наверху и запирается изнутри.

***

Суббота в декабре. Им по двадцать пять. — Не знаю, Галадриэль. — Мириэль произносит звук «р» в её имени безупречно правильно. — То, как она с тобой говорила… И морщится, качая головой. Галадриэль отмахивается. — Ну, мамы такие. Она не пыталась… — И ты намерена так же вести себя со своей дочерью? Публично унижать её на каком-нибудь большом и важном для неё событии? Критиковать, когда ей просто нужна поддержка? — Мириэль качает головой и приподнимает бровь. — Это не про тебя.  Что-то странное и неуютное поднимается на поверхность — что-то похожее на чувство вины или на сожаление. На тоску.  Галадриэль, как может, пытается этого не замечать, хотя оно продолжает глодать её изнутри. — Не знаю. Мне кажется, она старается изо всех сил, но всё это просто перебор для… — Для тебя. — Решимость Мириэль незыблема. — Это, блин, перебор для тебя. Даже если бы я не соглашалась с твоим решением, то всё равно сделала бы всё, что от меня зависит, чтобы тебя поддержать. Так же, как Элронд и остальные твои друзья.  — Спасибо. Слово звучит тяжелее, чем она рассчитывала. Складка между бровей, Галадриэль чувствует, лишь углубляется. Секунды сомнений и короткий вздох предшествуют следующим словам Мириэль: — Я знаю тебя не так долго, как они, Галадриэль. Но это не значит, что я тебя не знаю. Ты, блин, стихия во плоти, когда хочешь такой быть. Галадриэль усмехается, выдавливая из себя улыбку благодарности. — Иногда бывает полезно. Мириэль кивает и смеётся, соглашаясь, а затем, посерьёзнев, продолжает: — С тех пор как мы знакомы, я вижу, что только двоим ты позволяешь тобой помыкать: Халбранду и матери. — И мне должно от этого стать легче? — тихо спрашивает Галадриэль. — Нет, — отвечает Мириэль честно, — но это должно помочь тебе вспомнить, что ты обладаешь тут некоторой властью. Если будешь слать их лесом — так же как поступаешь со всеми остальными, кто пытается встать у тебя на пути или учить жизни, — думаю, ты обретёшь свободу. Галадриэль обдумывает это, закусив губу. — Однажды ты уже на это пошла, — говорит Мириэль. — Те полгода ты прекрасно справлялась. Похоже, ты была счастлива. И, думаю, если б захотела, то смогла бы повторить.

***

Всё та же ноябрьская суббота. Им по двадцать пять. Халбранд должен был забрать Галадриэль от Лу, но после третьего звонка, перенаправленного на голосовую почту, Амариэ грузит подарки в свою машину и сама везёт подругу домой. — Не знаю, — начинает она в салоне, — мне кажется, что-то случилось между Халом и Фином. Галадриэль сглатывает. — Нас таких двое. Когда они паркуются у дома, Хал курит снаружи, разговаривая с отцом. Он бросает сигарету на землю в ту же секунду, как видит Галадриэль. — Блин. Забыл о времени… даже не знаю, где телефон… и, знаю, я не должен был курить, я просто… — Утро выдалось нелёгким, — говорит Аулэ. До Галадриэль не сразу доходит, что он обращается к ней. И такое случается всё чаще с тех пор, как стало известно о её беременности — словно от одного факта она вдруг стала достойной его времени. Амариэ внимательно смотрит Халу в лицо, затем спрашивает: — Из-за Фина? Хал колеблется. — Клянусь, я пытался быть милым, — говорит он, глядя на Галадриэль. — Я на тебя не злюсь, — отвечает она, хмурясь. Он тянется к ней, затем замирает, глядя на свою руку, — словно вспомнил о запахе табака на пальцах. — Пусть уёбывает, — шепчет Хал, как только Амариэ поднимается наверх, ища Фина.  — Что случилось? — спрашивает Галадриэль, и отец с сыном обмениваются взглядами. Аулэ кивает на свой автомобиль. — Поеду. Рад был увидеться. Он похлопывает её по плечу, неловко, но добродушно. — Было так ужасно? — спрашивает она, как только тот отходит на достаточное расстояние. — Ты же говорил, что… — Ну, блин, откуда я мог знать, что припрутся все мои любимчики? — бормочет он и вновь вглядывается в её лицо. — Ты плакала? Она закатывает глаза. — Мама. Он стискивает зубы.  — Всё то же самое?  Галадриэль кивает и поплотнее укутывается в кофту. — Не хочу об этом говорить.  Он хмурится, но не настаивает. — …зачем ты вообще сюда приехал? — долетает сверху шипение Амариэ, стоит им зайти домой. — Нельзя просто оставить это в прошлом? Галадриэль морщится, стоя на пороге. — Не знаю, сколько ещё смогу терпеть сегодня, — бормочет она. Хал вздыхает, бросая взгляд наверх. — То же самое. Она садится в гостиной и роняет голову в ладони, прислушиваясь к его шагам вверх по лестнице. — Галадриэль… Голос Финрода различим, но слов не разобрать. — Всё, с меня хватит, — срывается Хал. — Выметайся из моего дома. — Обязательно так себя вести? — стонет Аэгнор таким тоном, которым, Галадриэль известно, разговаривает только с родственниками. — Если б я знал, что всё так будет, ни за что бы тебя с собой не взял… — Да что там такое, а? — выкрикивает Галадриэль, не двигаясь с места. Сверху — молчание. Она стонет с досады.  — Клянусь богом, если мне придётся подняться… — Мы уходим, — кричит Амариэ, хотя никаких звуков шагов за этим не следует. — Хал и Фин, — вновь кричит Галадриэль, — идите сюда. Мгновение ничего не происходит, затем до неё доносится шёпот Амариэ, а после — и топот двух пар ног на лестнице. Когда она поднимает взгляд на Фина, он хмурится.  — Ты плачешь? — Уже нет, — отвечает она. — Что за хуйня между вами творится? Хал молчит. Фин косится на него, потом вновь смотрит на сестру. — Я здесь ради тебя, а не ради него. — Ну, — произносит она со вздохом, — так не получится. Ты не обязан любить его, вас никто не вынуждает дружить. Но ты прекращаешь заниматься такой хернёй, потому что ничего не выйдет. Ты заставляешь меня выбрать сторону — я каждый долбаный раз выбираю сторону Хала.  На его скулах играют желваки, но он продолжает молчать.  — Так вот, или ты, блядь, взрослеешь и соглашается с этим, — говорит Галадриэль чётко и уверенно, — или мы возвращаемся к тому, как было до этого. Решение только за тобой. Я без тебя как-то прожила — я опять это сделаю.  — Галадриэль, — начинает он, отведя взгляд, затем снова смотрит ей в глаза. — Я понял, ты сделала свой выбор и всё такое, но тебе не надо… — Именно. Это, блядь, мой выбор, Фин, — настаивает она. — На этот раз у тебя нет права голоса. Или смирись с этим, или я тебя не держу. 

***

Последний четверг января. Им по двадцать пять. — Даже не знаю, принцесса, — говорит Хал, хотя и не перестаёт паковать сумку. — Во вторник ты думала, у тебя начались… — Это была ложная тревога, — успокаивает его Галадриэль. — Ты будешь не так далеко. Если что-то случится, ты наверняка успеешь вовремя. — Надо было отказаться, — ворчит он, и досада лишь слегка маскирует беспокойство. — На работе знают, что у тебя срок на этой неделе, блин, зря я… — Эй, — говорит она, хватаясь за его рубашку и не давая отвернуться. — Глубокий вдох. Всё нормально. Два дня я вполне выдержу сама. В голосе слышен смешок, прикрывающий её собственную тревогу. Несколько напряжённых секунд он пристально смотрит ей в лицо, обхватывает её затылок ладонью, притягивает к себе и нежно целует.  — Если схватки начнутся сегодня ночью, мне не придётся никуда ехать, — произносит он тихо. — Было бы идеально, — откликается она, нежась в тепле его тела. — Но она появится тогда, когда будет готова. — Настырная, прямо как её мамочка. Он отводит пряди волос от её лица, наклоняется, трогает поцелуями шею. От его тёплого дыхания по телу пробегает лёгкая дрожь, и где-то глубоко в груди зарождается мягкий гул. — М-м, хватит. — Она шлёпает его по руке. — Так и начинались наши позавчерашние проблемы. Я не поставлю всех на уши, пока не буду уверена. Он мгновенно вскидывается.  — Не говори такой херни, — произносит он взволнованно. На неё накатывает сожаление.  — Я не то имела… Без нужды я рисковать не буду, — заверяет она, понимая, что именно это обещание необходимо ему, чтобы он мог уехать. — Я в любом случае не буду одна. — Просто, прошу тебя, не подпускай к себе мать. — Слова выходят напряжёнными, с надрывом. — Мне не надо, чтобы она опять начала рассказывать об ужасах деторождения и пугать тебя до усрачки. Галадриэль кривится. — Буду игнорировать её звонки. — Умничка, — шепчет он и целует её в лоб. Следующим вечером приходит Аэгнор, и Галадриэль быстро понимает, что не одна она избегает Эарвен. — Она доводит меня до ручки, — признаётся он. — Всё время пытается познакомить с какой-то девушкой из церкви. В его глазах читается усталая покорность. — Лучше уж тебя, чем меня, — смеётся Галадриэль. Он закатывает глаза, и его губы тоже слегка изгибаются в улыбке. — Думаю, тут она уже поняла, что поезд ушёл. Хотя… Он медлит и, прищурившись, смотрит в лицо сестры. Она замирает с куском пиццы, так и не донесённом до рта. — Что? — Она всё ещё мнит, что ты узришь свет и бросишь Хала ради Келеборна. На это она разражается громким хохотом. — Он, что ли, ещё не женат? — Видимо, нет, — вздыхает он. — И, похоже, это нормально в случае с ним, но когда речь заходит обо мне… Он умолкает, качает головой. — Амариэ сказала, мама думает, что ты гей. — Это вылетает прежде, чем она успевает спохватиться. — Да и если бы это было так, это ничего. И вообще не моё дело. М-м, пицца — пальчики оближешь, да? Она сражается с приступом изжоги. Аэгнор мотает головой и тихо смеётся. — Ну конечно она так думает. В её понимании, только поэтому мужчина под тридцатник и может оставаться неженат. Галадриэль хмурится, зацепившись мысленно за выбор слова: «неженат» вместо «один». — Постой, — говорит она, откладывая еду и сосредотачиваясь на всплывающем воспоминании. — А кто, блин, такая эта Ан… — Андрет. — Точно. Она выжидательно смотрит. Он вздыхает.  — И что же случилось с тем, что это не твоё дело, Галадриэль? — Если б не хотел поговорить о ней, ты не назвал бы её имени, не так ли? — Слова сопровождает самодовольная улыбка.  Он вновь возводит взгляд к потолку. — Андрет, — начинает он и на миг умолкает, никак не решаясь произнести то, о чём ему, несомненно, хочется рассказать. — Андрет — девушка, в которую я влюблён. Галадриэль моргает, переваривая это.  — И ты говорил Фину, что она тоже тебя любит, так? Он медленно кивает. — Они вроде как дружат. Не знаю. Долгая история, и не хочется во всём этом копаться сейчас. — Но она любит тебя, а ты её, — произносит она. — Тогда почему ты нас с ней не познакомил? Мама бы отвязалась от тебя, если бы узнала… — Мы пару месяцев назад расстались. Он пытается рассмеяться, но в голосе слышна горечь. — Что произошло? — Ну, она… — Он вздыхает. — Она хотела замуж. А я сказал, что не могу. В её голос проникает холодок: — И почему? — Потому что, — отвечает он, встречаясь взглядом с сестрой, — если бы мама с папой узнали, это было бы хуже, чем у вас с Халом. Она вообще… она не ходила в церковь, она на всё смотрит иначе, нежели они. И мне это в ней нравится. Она очень умная; я только часть понимаю из того, что она говорит, когда реально чем-то увлечена. Но просто это… Ничего бы не вышло; они бы превратили это в ад. Я будто даже слышу, как бы это было. Только представь, она прямо в лицо Фину заявила, что он зазнайка. — Она не ошиблась, — говорит Галадриэль. — Угу, но она ему это выдала, а он после этого ещё три четверти часа с ней болтал, и через пару дней вернулся за добавкой. — Он качает головой, отгоняя какую-то мысль. — Она просто… говорит обо всём так, что люди её слышат. — Тогда вообще не о чем париться. Мама с папой встретятся с ней, она их заболтает и… всё срастётся. Аэгнор задумчиво хмурится. — Всё не так просто. Она строга, придирчива. Ну… например, как-то она сказала Фину, что ей не нравится, что мы так печёмся о жизни после смерти. Что мы недостаточно вкладываемся в то, что происходит здесь и сейчас. И поэтому нам сложно общаться с теми, кто вне нашего пузыря, ведь мы не понимаем, что то, что мы говорим, может звучать пренебрежительно и обесценивающе.  — Не думаю, что Фину это по нутру пришлось. — Сперва нет, но потом случилось нечто странное. — Что же? — Он стал задавать вопросы, — говорит Аэгнор и заразительно ей улыбается. Размышляя над услышанным, Галадриэль еле сдерживается от ухмылки. — И когда же я смогу с ней познакомиться?

***

Первый вторник февраля. Галадриэль двадцать пять, Халбранду двадцать шесть. — Насколько серьёзно? — спрашивает за кухонным столом Амариэ. — Не знаю. — Галадриэль вздыхает. — Пару ночей было часто. Ни я, ни он почти не спали. — А сейчас — сейчас чаще, чем до этого?  — Ну, да, но попробуй втолкуй ему, что это не повод так сходить с ума. По его милости я чуть ли не на стену уже лезу, если честно. В словах невестки пузырится смех: — Ты о чём? И, словно по сигналу, телефон Галадриэль на столе выдаёт вибрацию. Она берёт его, читает сообщение, набирает ответ.  — Вот об этом. И такие проверки чуть ли не каждый час. Он как будто думает, я забуду позвонить, если вдруг что-то случи… Её мысль прерывает звонок в дверь. — Кого-то ещё ждёшь? — произносит Амариэ. Галадриэль трясёт головой. Это её мать. — Просто от тебя что-то ничего не слышно, — объясняет она. — А я же переживаю, так что подумала… Галадриэль кивает.  — Незачем переживать, ну правда. Я в норме. — Видишь ли, — начинает Эарвен, — поскольку ты не отвечала на звонки… — Мама, — произносит Галадриэль со вздохом. — Не хочу с тобой спорить сегодня. Слишком устала. — Если всё из-за того, что я сказала твоему брату… — Которому? — спрашивает Галадриэль с прохладцей в тоне. — Ангроду ты сказала, что тебя беспокоит, что я живу с Халом. Аэгнору — что мне надо бросить Хала — отца моего ребёнка — и выйти замуж за бывшего, которому я пять лет назад отказала. А уж что ты скакала Фину с Амариэ… Эарвен устремляет пытливый взгляд на потупившую глаза невестку. — Не волнуйся, она слишком порядочна, чтобы что-то передавать, — отметает Галадриэль подозрения матери. — И всякий раз после нашего с тобой общения у меня появляется очередная фобия, из-за которой я потом не могу заснуть, — обо мне или о малышке. Так что да, — говорит она с сухой усмешкой, — сейчас это всего лишь разумно — не торопиться отвечать на твои звонки. — Я просто хочу помочь. Тон матери уязвлённый, лицо искажено обидой. Галадриэль это почти не трогает. — Я в порядке. Если что-то понадобится, я… — Она решает не врать. — Я справлюсь. Эарвен вздёргивает бровь. — По-моему, ты слегка драматизируешь, дорогая. Амариэ морщится, но ничего не говорит. — Мам. — Галадриэль старается погасить в себе вспышку злости. — В прошлый раз ты сказала, что правду говорят, будто девочки забирают красоту, и что беременность — не повод себя запускать. — Вы так сказали? — ахает Амариэ, но тут же прикрывает рот, видя, как явственно напрягается её свекровь.  С губ Эарвен срывается вздох. — Я ничего такого не имела в виду, Галадриэль. Ты никогда не была такой обидчивой. Галадриэль нахмуривает брови. — Дело не в этом. Я просто никогда не показывала, что мне обидно, потому что это было бессмысленно. И потому что думала, что такая вот херня — норма. Глаза обеих женщин широко распахиваются, но Галадриэль продолжает: — И мы уже говорили, что не надо приходить внезапно, мам. Тебе придётся прекратить так делать. — Вы ясно дали понять, что как только родится малышка, мне нужно предупреждать… — Нет, — обрывает её Галадриэль, — тебе нужно спрашивать. И если мы с Халом не хотим, тогда… — Необязательно меня обижать. — Я стараюсь не обидеть тебя, а внести ясность. Если тебе не нравится то, что я говорю, это ещё не значит, что я не имею права тебе это сказать. Амариэ наклоняет голову вбок, как если бы никогда не задумывалась об этом до сих пор.  — Я же не говорю, что ты обижаешь меня, когда отпускаешь комментарии по поводу моей внешности, когда принижаешь мои решения, когда… Фразу прерывает исполненный боли смешок. — Ничего забавного, Галадриэль, — говорит Эарвен.  Амариэ смотрит на телефон, затем на золовку. — Началась… — Угу, — бормочет Галадриэль, пытаясь не обращать внимания на боль, хотя теперь та острее, чем была. У Эарвен округляются глаза. — У тебя схватки, что ли?  — Угу, — раздражённо повторяет Галадриэль. — Звоню Халу? — спрашивает Амариэ, но Галадриэль качает головой. — Хотя с предыдущей всего пять минут прошло. И вопреки самой себе разражается смехом. — Да ёбаный пиздец просто. — Галадриэль, — произносит с упрёком мать, но девушки её игнорируют. — Я звоню, — заявляет Амариэ тоном, не терпящим возражений. — Прекрасно. — Галадриэль кивает матери. — Езжай домой. — Что? — ахает обескураженно Эарвен. Галадриэль не стесняется в выражениях: — Ты — последняя, кто мне здесь сейчас нужен. Эарвен хмурится. — Но, дорогая… — Просто уходи. ___________________ *baby shower, вечеринка за некоторое время до рождения ребёнка, где близкие дарят будущей матери подарки типа детский одежды, коляски, игрушек и проч.