but i thought you might

Первый вторник февраля. Галадриэль двадцать пять, Халбранду двадцать шесть. Утром, в десять часов, он заявляется на работу, и Келебримбор в недоумении. — Ещё не родилась? — Не-а, — отвечает Хал с улыбкой, которая, похоже, не так естественна, как он рассчитывал. — Родится, когда родится. — Но у твоей жены схватки? — У партнёра, — поправляет он машинально. — Ну, по сути, да. Пожилой начальник выглядит так, будто вот-вот засмеётся. — И чего тогда ты здесь? — Галадриэль, эм-м… — Губы Хала чуть трогает улыбка. — Ей нужно пространство. С ней жена брата, и если что-то произойдёт, она должна мне… Именно в этот миг, как по заказу, его телефон звонит. — Извините, — говорит Хал, вынимая девайс из кармана, затем смотрит на имя звонящего. «Амариэ Нолдор». — Блин. — Кровь отливает от лица. — Мне надо… — Увидимся через пару недель, — бросает Келебримбор, но Хал, прижимая к уху телефон, уже на полпути к выходу.

***

Июльский четверг. Им по двадцать пять. — Не знаю, — говорит Хал. — Мама, типа, изначально уверена, что я всё проебу. — Почему, как вы думаете? — спрашивает Олорин. Хал пожимает плечами. — Откуда, блин, мне знать? Олорин хмурится, над чем-то раздумывая. — Сколько вам было лет, когда вас впервые назвали плохим?  Хал старается отзеркалить выражение лица своего психотерапевта, но чувствует, что выходит скорее гримаса боли. — Что? — Сколько вам было… — Нет, — произносит Хал, качая головой. — Вопрос я понял. — Это уже не впервые всплывает, Халбранд. Вы упоминали об этом, говоря о матери, об учителях… В начале наших встреч вы сказали, что не охарактеризовали бы себя как хорошего человека. Так когда вас этому научили? Хал медлит, подвиснув. — Уточню, что имею в виду не поступки или поведение, — продолжает Олорин, — а вас самих. Может, сказали не «плохой», а «дурной» или «скверный». Может, не ограничивалось одними вами; может, сказано было о целой группе… или даже обо всём человечестве. Одно за другим начинают всплывать смутные воспоминания. Термин «греховность» на библейском уроке в десятом. Воскресная школа, урок о первородном грехе — о том, что совершение зла будет естественной склонностью человека — ныне, присно и во веки веков. Две сотни невыспавшихся подростков, поющих «И вздох Его предсмертный спас меня», словно каждый из них напрямую виноват в том распятии. Вкус спиртного впервые в жизни: причастное вино, выпитое в память о крови, что была за него пролита. Но острее остальных воспоминание никак с церковью не связанное: молчаливая поездка в машине с родителями, когда ему было одиннадцать или двенадцать, после встречи с методистом в муниципальной средней школе. Мать, что украдкой бросает на него взгляды через зеркало заднего вида — так, словно он незнакомец. Затылок отца, не отрывающего глаз от дороги, бледные костяшки пальцев на руле. — Халбранд? Голос Олорина втягивает Хала обратно в тело. Он сглатывает волну дурноты, старается расслабить дыхательные пути.  Психотерапевт пристально за ним наблюдает.  — Куда вас унесло?  — Никуда, — тихо отвечает Хал, быстро моргая. — Не помню, когда был первый раз. — Но помните, что это было сказано? Халбранд кивает. — Довольно стандартная для той публики чушь. Все мы просто грешники в руках рассерженного бога и всякая такая лажа. — Когда бы ни говорили о религии, вы всегда мгновенно отделяете себя от «той публики», как вы их назвали, — замечает Олорин. — Вы когда-нибудь чувствовали себя одним из них? Стыд просыпается в нём подобно ноющей боли в застарелой ране. — Конечно, — произносит он будничным тоном. — Когда был маленьким. — Что изменилось? — Повзрослел, — говорит он тут же.  Миг Олорин это обдумывает, затем откидывается на спинку кресла, глядя Халу в глаза. — Вы сами решили повзрослеть? Или это решение было принято за вас? Халбранд не отвечает. — Поправьте, если ошибаюсь, но, сдаётся мне, вы рано усвоили, что нужно развить определённые умения, чтобы выжить в окружающем вас мире. — В этом нет ничего странного, — произносит Хал, не понимая, откуда вдруг берётся эта оборонительная позиция. — Да блядь, это у всех так. Олорин кивает.  — Ну да, так или иначе. Но меня интересуют конкретные навыки, выбранные вами для взрослой жизни. Хал еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. — В какой-то момент, к примеру, в вашем сознании закрепилось, что лучше ждать и наблюдать; что лучше слушать, чем говорить. Готов поспорить, вы умеете считывать настроение присутствующих в комнате, когда в неё заходите, и соответствующим образом подстраиваться — становиться той версией Халбранда, у которой больше шансов выжить в данной ситуации. Хал не соглашается и не отрицает. Олорин, молча глядя на него, что-то обдумывает. — И вы совершенно без понятия, как защищаться здесь. Поэтому считаете секунды до момента, когда сможете уйти. — И что, блядь, прикажете с этим делать? — наконец выдавливает из себя Хал. — Да что хотите. — Олорин пожимает плечами. — Просто было бы не лишним понять, что именно вы защищаете и от чего. Воцаряется пятисекундная тишина. — Сами-то знаете? — спрашивает психотерапевт с искренним любопытством в голосе. Халбранд молчит.

***

Суббота в ноябре. Им по двадцать пять. Переезд не должен быть напряжным. На самом деле, как только Галадриэль уезжает к Лутиэн, Халу дышится чуть легче. До тех пор, пока они с Береном не возвращаются на квартиру и не находят там двоих братьев Галадриэль.  — А ты что тут забыл? — выдыхает Хал, уставившись на Финрода. — Подумал, ещё одна пара рук поможет быстрее управиться, — непринуждённо говорит Аэгнор (безусловно, наименее надоедливый из братьев Нолдор), с виду будто бы не в курсе тёрок между своим старшим братом и парнем сестры. И, справедливости ради, может статься, так оно и есть. Он не присутствовал при самых напряжённых моментах семейного воссоединения пару недель назад. Возможно, думает, они там все перемирились. Берен, однако, явно начеку; он стремительно набирает на телефоне сообщение, поглядывая то на одного, то на другого, — как пить дать пытается сообразить, от которого с большей вероятностью ждать проблем. — Фин, — произносит он, словно определившись, и Хал чуть не хохочет. — На секунду. — На кой чёрт ты его притащил? — тихо говорит Халбранд Аэгнору, пока они вдвоём поднимаются наверх.  У того в глазах удивление. — Ты сказал, какой-то твой друг нас здесь встретит, и я подумал… — Понятно. — Что-то не так?  Со вздохом отперев входную дверь, Хал было колеблется, но в итоге заходит внутрь. — Просто день будет куда тяжелее, чем ожидалось, — вот и всё. Берен довольно неплохо сглаживает углы, и эксцессов удаётся избежать. Но по прибытии в новый дом откуда ни возьмись объявляется новый источник стресса. — Да вы, блядь, издеваетесь, — бормочет Хал, пока Финрод с Береном спорят, как лучше заносить. Исильдур бросает взгляд на машину, на которую уставился его друг. — Кто это? — Папа.  Слово едва успевает вылететь — Хал уже переходит дорогу, встречая отца. — Сейчас не очень-то подходящее время, надо сделать много всякой… — Знаю, знаю, — начинает Аулэ. — Твоя мать пошла на вечеринку в честь малышки, и мне показалось странным сидеть дома без дела, пока ты тут всем этим занимаешься. Спустя миг Хал понимает. — И ты решил помочь, — произносит он медленно. Отец кивает. — Прекрасно, — говорит со вздохом Хал, отходя. Каким-то образом ему удаётся избегать и Финрода, и Аулэ, почти до самого конца. Каким-то образом он позволяет себе не загоняться, расслабиться до такой степени, чтобы начать верить, будто они все способны мирно сосуществовать.  Он выходит из мастер-спальни с намерением спуститься, но, проходя мимо комнаты, предназначенной для дочери, замечает там отца. Неведомая сила останавливает его в дверном проёме. — Ты в порядке? — спрашивает он в замешательстве. Тот смотрит на него с печальной улыбкой. — Просто, глядя на всё это, — говорит он и кивает на коробки на полу, — вспоминаю время, когда ты родился. Вопреки нарастающему дискомфорту, который вызывают в нём эти слова, Хал не уходит. — Наверное, было не по себе, — произносит он, и смешок, который он попытался выдавить, застревает в горле. — Я не сразу осознал, — признаётся Аулэ. — Твоя мама… она почти мгновенно знает, что чувствует в той или иной ситуации. — Угу, как и окружающие в радиусе двух миль, — добавляет Хал с кривой улыбкой. Отец тихо усмехается; звук из его детских воспоминаний. — Её не назовёшь тактичной. — Или сдержанной. — Точно, — соглашается Аулэ, улыбаясь шире, но при этом не глядя на сына. — Но это во благо. Так она преодолевает все эти тревоги. — На этих словах он бросает в сторону Хала проницательный взгляд. — Ты был обречён на тревожность, малой. Тебе от нас обоих досталось, хотя мы и не понимали, пока то же не началось и с тобой. — Да, — говорит Хал, глядя в окно на задний двор. — Учитывая это да депрессию Галадриэль, моему ребёнку тоже, видно, никуда не деться. Произносится вроде как в шутку, но в словах сквозит искреннее беспокойство. Аулэ молчит, и возвращается неловкость. Хал уже собирается уходить, но тут отец заговаривает вновь: — Когда ты был маленьким, я был в ужасе от всего. Напуган просто до полусмерти. — Мне ты никогда не казался напуганным, — замечает Хал. — Думаю… ну, мне кажется, в какой-то момент, в чём-то… я это передал, как-то тебе навредил. Тебе как-то навредил я. Не знаю, — говорит он со вздохом. Халбранд кивает, хмурясь и чувствуя столько всего… Не так давно отец взял это в привычку — слов произносится больше обычного, и при этом никакой конкретики. Было бы куда проще, если бы он придерживался одного режима: молчания; присутствия. — Я, наверное, пытаюсь сказать, что воспитание всё равно провалится. Это у всех так, в той или иной степени, думаю. Но если ваши заморочки не позволят вам… — Он резко умолкает, словно мысль внезапно украли, вытащили из его головы. — Просто, — тихо говорит он, — не повторяй моей ошибки. Всё ещё под впечатлением от этой беседы, Хал спускается и слышит Финрода на кухне. Колеблется — а не удвоить ли старания избегать его? — но затем до него вдруг долетают звуки собственного имени. — …не может быть её затея. Просто Халбранд говнится, как обычно… В столовую входит Аэгнор, качает головой, глядя себе под ноги, затем замечает Хала. — Фин, — произносит, стараясь предупредить. — Не пойму, чем тебе нравится этот пацан после того, что он… — Финрод, закрой рот, — рявкает Аэгнор, но поздно. Хал закатывает глаза. — Ебать, Фин, серьёзно? До сих пор втираешь эту хуйню окружающим?  — Да боже мой, — бормочет Финрод, появляясь в дверном проёме за братом. — Я с тобой, что ли, говорил, Хал? Злобный смех клокочет в горле, Хал это чувствует. — Если твоя версия событий верна, тогда, блядь, почему же Галадриэль всё равно со мной? Глаза Фина закатываются. — Без понятия. То, какой она стала, когда с тобой съехалась… — Если она не такая, какой её хочешь видеть ты, — начинает Хал, — это не значит, что она какая-то ненастоящая. Фин качает головой. — Ты не знал её до тех пор, пока не… — И опять, — ещё один смешок, — ты так убедителен, притом что ты, блядь, всё знаешь. И хватает же наглости. Как же меня это заебло. Может, я расхаживаю вокруг, трезвоня обо всём, чем вы с твоей женой — основательницей, блядь, Клуба целомудрия, — тогда занимались? Мы-то с Галадриэль по крайней мере ровесники. А Амариэ даже шестнадцати не было, когда ты в колледж пошёл. Куда интереснее, чем то, что мы с Галадриэль почти… Аэгнор морщится. — Не хочу слышать ни о чём таком. — Ты и понятия не имеешь, о чём говоришь, — бросает Финрод, качая головой с надменной усмешкой. Хал не отступает. — Когда Амариэ рассказала, Галадриэль так было херово… Она просто в ахуе была. И что, скажешь, не с чего? На скулах Фина ходят желваки. — Ты на что намекаешь? — Стойте, — начинает Аэгнор, глядя то на одного, то на другого. — Почему бы нам всем просто не перевести дух… — С тобой, Аэгнор, никто не разговаривает. Голос Фина становится громче, и за этим следуют шаги на лестнице, но Хал этого даже не замечает. — Не будь сволочью, он-то здесь причём? Всего лишь пытается разрядить обстановку. — Ну да, — говорит Аэгнор, — давай просто вернёмся на кухню, Фин… Финрод не обращает на брата внимания, глядя только на Халбранда. — Есть что сказать — давай, скажи. Халбранд пожимает плечами. — Ну правда, ты ведь не думаешь, что Бог поставит тебе «палец вверх» за то, что усложняешь жизнь сестре? Той самой сестре, которую, по твоим же словам, ты заинтересован защитить, и которая сейчас на седьмом месяце, и у которой сейчас и без твоих заёбов есть на чём заморочиться. И если собрался защищать её от меня, — говорит он, не в силах удержаться от смешка, — ты предельно хуёво справляешься со своей работой… — Хал. Тихий, низкий голос отца за спиной. Тот же самый тон, что он использовал, когда Хал бывал на грани срыва в детстве. Он ничего не отвечает, не в состоянии оторвать глаз от Финрода до тех пор, пока к тому не подходит Берен и не начинает оттеснять его к кухне с едва различимым «что ты творишь». Аэгнор идёт за ними по пятам, перед этим всё же бросив на Хала извиняющийся взгляд. — Давай-ка выйдем, Халбранд, — вновь подаёт голос отец, и Хал кивает, а после с удивлением принимает предложенную им запечатанную пачку сигарет. — Когда это ты начал… — Я не начинал, — говорит Аулэ, едва они выходят за порог. — Просто подумал, тебе сегодня может понадобиться.

***

Четверг в декабре. Им по двадцать пять. — Видел про беспилотник? — ещё на лестнице начинает Галадриэль. — Просто пиздец. — Ага, кошмар. Хал не отрывается от ноута. — До сих пор работаешь, что ли? — спрашивает она из-за его спины, и в голосе слышен намёк на разочарованность. — Ты час назад сказал, что на сегодня всё. — Ну, да, сказал. — Он пытается не закатить глаза, а она тем временем подступает ближе. — Хочу разобраться по максимуму с чем смогу, пока не родилась наша дочь. — Ещё даже не Рождество. Каждое слово ласкает его щёку теплом. Он пожимает плечами.  — Вдруг она решит появиться пораньше. Галадриэль задерживается и, оперевшись на его плечо, пытается подсмотреть, что на экране. — Не понимаю, чем ты занимаешься. Что там за… Это всё код? — Ага, — говорит он со вздохом, выключая девайс на ночь. — Но ты же не… Она хмурится, явно озадаченная, хотя следующий вопрос так и не появляется полностью. Его пробивает на смех. — Ты ведь знала, что основную часть работы я выполняю на компьютере, да? — Ну, не знаю. — Её щёки краснеют, и это сопровождается робким пожатием плечами. — Ты сказал, что делаешь самолёты. Не совсем так, но он её не поправляет. — Да я и одно предложение договорить не успею, блин, как ты психанёшь и попросишь объяснить на пальцах. — Хал, слушай. — Она взбирается ему на колени, как кошка, что ищет тёплое местечко. — Ты слишком усложняешь. — Пальцы зарываются в волосы у него на затылке. — Это не ракетостроение. Он моргает, не находя слов, и его начинает разбирать хохот. — Ну вообще-то, технически… Её поцелуй мгновенно прерывает фразу, стирает все мысли до единой, пока в голове не остаётся лишь она, и потребность в ней грозит поглотить его целиком. 

***

Первый вторник февраля, почти полночь. Халбранду двадцать шесть, Галадриэль двадцать пять. Имя, что выбрали Галадриэль с Халом, безжалостно вышвыривается в окно, как только они видят свою дочь. Ей — с её серебристыми волосиками и почти царственной, невозмутимой манерой взирать на мир, с которым пришлось встретиться, — подойдёт лишь одно имя. Его пальцы медленно ворошат золотые волосы Галадриэль. Она наклоняет голову, льнёт к прикосновению, не отрываясь от малышки взглядом.  — Какие глаза, только взгляни, — шепчет она, и за словами спрятан усталый смешок. — Я люблю тебя. Фраза соскальзывает с языка так спокойно — легко, точно выдох, и благоговейно, как молитва. Губы Галадриэль трогает печальная улыбка. — Мы оба, — шепчет она их дочери. — Галадриэль. — Лишь миг он медлит, прежде чем заставляет себя произнести: — Я сказал это тебе. С полминуты она молчит, застыв с открытым ртом, и на лице — усталость, неверие и что-то ещё. Что-то, чего он не может распознать. — Надо было сказать раньше, — невнятно бормочет он, целуя её в лоб. — Блин, так давно надо было это сказать. Это извинения, хотя это и ощущается чудовищно несопоставимым моменту. — Из-за неё? — наконец спрашивает она, кивая на новорождённую в своих руках. Он хмурится. — Нет, милая, конечно нет. — Тогда почему? И прямо под поверхностью кроется недоверие. Он молчит и, прикусив губу, думает. — Ты только что смогла… это, — говорит он, качая головой, не в силах в полной мере выразить мысли словами. — Раньше это казалось, блин, целым событием, и я не знаю почему. Не потому что мне не хотелось, а потому что… я просто без понятия почему, но… — Он наконец решается вновь посмотреть на девушку рядом с собой. — В сравнении с этим? Сказать тебе то, о чём знаю уже почти десять лет, — он вздыхает поглубже, ибо слова эти по-прежнему кажутся диковинными и чуждыми, — сказать, что люблю тебя, — это, наверное, самое лёгкое на свете. Он притормаживает и, боясь перегнуть палку, не говорит Галадриэль, что любить её — так же естественно, как дышать.  Если Галадриэль — тепло солнца, то Келебриан — звёздный свет. Если б не эти зелёные глаза, Хал бы вообще ничего своего не увидел. Как внешне, так и по характеру, она — дитя своей матери. Мысль эта часто приходит ему в голову, вызывая то восторг, то тревогу — в зависимости от обстоятельств. И никого не поражает сильнее, чем самого Хала, то, как легко ему говорить дочери, что он её любит. Слова слетают с губ с непринуждённостью, о какой он не смел и мечтать. Наверное, отчасти это от нехватки сна, что быстро начинает досаждать новоиспечённым родителям, но вскоре он замечает, что говорит это и Галадриэль тоже — как если бы с произнесёнными в ту первую ночь словами прорвало плотину, и он больше не может держать их в себе. Как если бы он навёрстывал время за все те разы, когда промолчал. Но к чему он действительно не готов, так это к перемене в его собственных родителях. Это не то, чтобы они были невнимательными бабушкой и дедушкой… На самом деле, с какой стороны ни взгляни, они вот именно что внимательные.  — Не пойму, — говорит Галадриэль примерно через месяц после рождения Келебриан. — Тебя расстраивает то… что они слишком сильно к ней тянутся? — Нет, — отвечает он, удивляясь про себя, насколько же вообще-то близко к истине. — Всё, блин, не так просто, солнышко. — Ну, ладно, — произносит она, сложив руки под грудью и глядя на него снизу вверх, — тогда объясни. Но он сдаётся на первой же попытке, неловкой и нелепой. — Это тупо. Как-нибудь переживу. От Олорина так просто не отбиться. — Деморализует. — Ну да, — говорит Хал, испытывая странное облегчение от того, что кто-то не видит в этом ничего удивительного. — И я знаю… Знаю, что должен радоваться, что с ней они такие, но…  Он умолкает, не в силах завершить свою мысль. — Но это сбивает с толку, — начинает Олорин, внимательно глядя на пациента и подмечая каждую крошечную деталь — смещение веса, напряжённость мышц, задержанный выдох, — вам непонятно, почему эта перемена в них случилась сейчас, с их внучкой, и при этом они так и не смогли приспособиться к собственному сыну. Хал неотрывно смотрит на ботинки психотерапевта, отмечая каждую чёрточку. — Тогда оно того не стоило или что-то вроде того, и мне… — Он прерывает сам себя и вновь ёрзает. — Ну, блядь, тут уж ничего не поделаешь. Олорин глядит с любопытством. — Они вам, Халбранд, так и сказали, что оно того не стоило? Хал закатывает глаза и едва не фыркает. — Нет, но… — Тогда откуда вам знать причину? Воцаряется тишина, но замешательство в его глазах наверняка так и вопит о себе. — Как легко было бы вашему партнёру сказать: «О, Хал с первого дня и каждый день говорит малышке, что любит её, но мне он сказал это только лишь спустя десять лет, потому раньше оно того не стоило». Отразило ли бы это мотивы, скрытые за вашим поведением? — Нет, — произносит он тихо. — Но это другое. Олорин с вызовом приподнимает бровь. — Почему же? Потому что родители просто обязаны всё это знать? Вновь тяжёлое молчание, пронизанное недосказанностью. — Вы сказали, в первую вашу ночь наедине с дочерью Галадриэль плакала, потому что ей было страшно. Потому что вы оказались вдруг в мире с этой девочкой, чья жизнь теперь в ваших руках, и… Как вы выразились? «В душе не знали», что с этим делать. — Наш родительский опыт — месяц, — возражает Хал, внутренне закипая. — У моих отца с матерью было двадцать шесть долбаных лет. Это не одно и то же. — Потому что они должны были знать? — Да. Олорин, поджав губы, размышляет. — Вы говорили им, как это для вас тяжело? И вновь слова застревают внутри. Он ощущает, как на лбу выступает пот. — Конечно нет. Всё только херовей бы стало. — А, ну да, забыл, что вы видите будущее, — говорит Олорин, откидываясь на спинку кресла. — Блядь, ну можно серьёзно хоть раз? — срывается он. — Что мне делать-то? Я не могу сидеть тут и притворяться, что мне нормально и совсем не хочется лезть на стену. — Я серьёзно, — настаивает психотерапевт. — Гнев — который суть проявление боли, если серьёзно, — вам только во вред. Вы обижены на них сейчас, но что будет через несколько лет, если эта обида не уйдёт? Если у Келебриан с вашими родителями сложатся такие отношения, каких вы, вполне очевидно, желали, но в которых вам неоднократно было отказано? Уж точно вам бы не хотелось, чтобы эта обида распространилась на вашего ребёнка. — Олорин, блядь, да я бы никогда. Голос тих и слаб, будто Хал не совсем уверен в своих словах, пусть и хочет, чтобы это оказалось правдой. К чести Олорина, он не заостряет на этом внимания. — Покуда держите всё это в себе, вам никогда не станет легче. По опыту мы знаем: когда вы замыкаетесь, конфликты дома происходят чаще, становятся острее, а это последнее, что вам с Галадриэль сейчас нужно.  Он прав, и Хал это знает, хоть и отказывается соглашаться. — Именно сейчас это не ко времени, — произносит он тихо. — Даже не знаю, что бы сказал. — Так давайте потренируемся, — предлагает Олорин. Халбранд хмыкает. — Ну да, нет уж. В лице психотерапевта появляется чуточка доброго озорства. — Боитесь даже попробовать? И это вызывает желаемый отклик. — Господи Иисусе, — бормочет Хал, — ладно. Вот только мудить по этому поводу необязательно.  Олорин просто с улыбкой качает головой.

***

Октябрьский понедельник. Им по тридцать. Халбранда бесят утра понедельников. — Да не так надо! — вопит Келебриан, пытаясь вырваться. Он вздыхает, откладывает расчёску. — Зайка, твоя мама мне голову оторвёт, если дам тебе пойти в школу с распущенными волосами. — Но… — Знаю, мама это гораздо лучше меня умеет, — говорит он, опускаясь на уровень взгляда четырёхлетки, — но сейчас её здесь нет. Поэтому, может, попробуешь посотрудничать со мной? Она с недоверием смотрит ему в лицо. — Где она? — Что? — Где она? — настаивает Келебриан. — Опять двадцать пять, — стонет он, хватаясь за голову, затем делает глубокий вдох. — Знаю, ты скучаешь по ней. Я тоже. Но вечером вы увидитесь, хорошо? — Хорошо, — вздыхает она, даже не пытаясь скрыть свою досаду на эту отсрочку. — Но ты делаешь не так, как надо. Хал хватается за край столешницы в ванной, поднимается на ноги.  — Ну так помоги. Что я неправильно делаю? Она оборачивается к отцу, будто он кретин. Чувствуется, что эта эмоция в его адрес для неё не так уж и нова. — Сначала одежда, потом причёска, папочка. — Конечно, — бормочет он, медленно кивая. — В конце концов, это логичный порядок. Келебриан стоит в дверях своего шкафа, хмуро оглядывая каждую предложенную Халом шмотку — будто ничем не впечатлённый редактор модного журнала за мозговым штурмом к сентябрьскому номеру. — Нет, — отметает она, мотая головой. — У меня ничего нет. — О чём ты? — Хал переводит взгляд с дочери на шкаф, который ломится от нарядов, на его взгляд, более или менее одинаковых. — Кажется, мы по-разному понимаем определение слова «ничего», Кел. — Это не только про одежду, папочка, — разъясняет она как для тупых. — Это про то, как ты себя в ней ощущаешь. Он с открытым ртом смотрит на свою малышку, будто ей вдруг не четыре, а четырнадцать, и потроха скручивает от тревоги. — Даю тебе минуту, чтобы выбрать, или это сделаю я. — Но я хочу свою любимую кофту, — скулит она и оттопыривает губу, прямо как Галадриэль, когда она расстроена. — Ту, фиолетовую? — спрашивает он, пытаясь сообразить, где она. — Келебриан, она в стирке… Дочь вот-вот закатит истерику, это вполне ясно. — Ладно. Давай так: вечером я её постираю, и ты наденешь её завтра, м? Она разочарованно хмурится, глядя на него зелёными глазами. — Ладно, — буркает и резко выдыхает, обозначая недовольство таким положением дел. — Обещаешь? — Обещаю, — говорит он и протягивает мизинец. После продолжившихся протестов и жалоб маленького тирана Хал всё же умудряется с горем пополам одеть её и, пока она ест завтрак, заплести косу — и близко не такую аккуратную, как те, что выходят из-под рук Галадриэль. Он как раз пристёгивает дочь к бустеру, когда вибрирует телефон. Галадриэль: Как она? Халбранд: Как обычно. Галадриэль: Блин. Галадриэль: У меня изменились планы, могу забрать её из школы, нормально так будет? Халбранд: Вполне. — Так, — говорит он, оборачиваясь к девочке. — Тебя не Амариэ, а мама из школы заберёт. И вновь это встречено только равнодушным взглядом, от которого он предпочитает отмахнуться. Он заводит машину и задом выезжает с подъездной дорожки. Сложно работать целый день с мыслью, что, когда он вернётся домой, Галадриэль будет там.  Утренний узел в его животе лишь затягивается, и ближе к обеду Хал стреляет у коллеги сигарету. Вместо ожидаемой расслабленности от никотина он получает только головокружение, что по ощущениям опасно близко к приступу панической атаки. Не было возможности пополнить запас Ативана — это был бы первый раз за год, что, учитывая обстоятельства, знаменует о явных улучшениях, — а единственную таблетку, припрятанную на экстренный случай, он тратить не будет. — Знаю, у тебя дела так себе, Хал, — сказал Исильдур, заглянув к ним в субботу. — Слишком здесь чисто. Заходишь к тебе и понимаешь, что ты ни хера не спишь. — Я больше года не ночевал без неё, — объяснил Хал, вполглаза глядя футбол, который включил Исиль. — Знаю, это всрато. — Она сказала, вернётся в понедельник, да? — Халбранд кивнул, и Исильдур нахмурился. — Как вы расстались? Каждый день без неё в голове крутилось одно и то же воспоминание: Галадриэль отшатывается от его прикосновения, говорит, ей, блядь, надо время побыть одной, всё обдумать. Да, она звонила каждый вечер, но только чтобы поговорить с Келебриан. Когда дочь отдавала ему телефон, на том конце уже никого не было. Но только не вчера. Он молчал, и она позвала: — Хал? — Да? — медленно произнёс он, стараясь дышать как обычно. — Я здесь, солнышко. — Хорошо. — В голосе послышался намёк на облегчение, однако этого не хватило, чтобы стереть его беспокойство. — Я сейчас сказала Келебриан… Я вернусь завтра. — Знаю, милая. Тяжкий вздох. — Хал. Нам надо поговорить, я знаю, ладно? Блин, я просто… — Знаю, — проговорил он. — У тебя столько времени, сколько тебе нужно. Просто… не позволяй нашей размолвке встать между вами. Так не честно, она не виновата. — Нет, это понятно, я и не думала… Вот нахера так говорить… Он прикусил губу, чтобы не застонать от злости, хотя и не понимал, на неё или на себя. — Галадриэль, ты же знаешь, я не это имел в виду. — Тогда зачем было так говорить? — Она по понятным причинам слегка напугана, солнышко. Галадриэль никак своего раздражения не сдерживала. — А то я, блядь, не знаю! Я и так не знаю, куда себя девать, и без твоих… — Не понимаю, о чём тут спорить? — сказал он со смешком. — Мы, блин, друг с другом согласны. На том конце повисла тишина, затем послышался слабый вздох.  — Просто давай поговорим, когда я буду дома, ладно? Тачка Галадриэль на подъездной дорожке, так что Хал паркуется на улице, но ещё минут десять сидит в машине и уговаривает себя зайти в дом. Довольно легко притвориться, что всё нормально, когда он открывает дверь, слышит слабо доносящуюся из кухни музыку и голоса партнёра и их дочери. Почти как в обычный будний вечер — только без знакомой волны облегчения, которую он привык ощущать по возвращении. Все чувства гаснут, оставляя за собой лишь ужас. — …и он толкнул Диора, — говорит Келебриан, когда на кухню заходит Хал. — Диор не пострадал? — спрашивает Галадриэль, то ли не замечая его присутствия, то ли просто делая вид. — Нет, он в порядке, — отвечает Келебриан, слезая со стула, чтобы поприветствовать отца. — Я рассказываю маме обо всём, что случилось, пока её не было, — объясняет она, обнимая его. — Похоже, тебе уже почти всё поведали, — произносит Хал, кивая Галадриэль. — Привет, милая. — Приветик. — Галадриэль вымученно улыбается ему, но не подходит. — Кто бы мог подумать, что мой племянник сделается школьным задирой. С семьёй Ангрода они теперь не общаются. Сначала стычка Галадриэль с матерью утром того дня, когда родилась Келебриан, потом их желание побыть одним, без посторонних, пока они приспосабливались жить семьёй из трёх человек — всё это привело к ещё одному расколу в семействе Нолдор, с Амариэ где-то посередине. Быть в курсе новостей о сыне Ангрода им в новинку. Что они с ним в родстве, Галадриэль объяснила Келебриан лишь несколько недель назад, когда та пошла в школу. — Это правда несправедливо, — продолжает Келебриан. — Ородрет в третьем классе, а Диор в первом. Но он извинился. — Это хорошо, — говорит Галадриэль. — Надеюсь, Лу не примет это слишком близко к сердцу, — бормочет она, проходя мимо Хала. — Это был бы кошмар. — Ты… — Он, недоумевая, наблюдает, как она снуёт по кухне. — Ты что, готовишь?  Галадриэль закатывает глаза. — Я не совсем бесполезна, знаешь ли, — говорит она за пару минут до того, как срабатывает пожарная сигнализация. В последующие часы — после того, как заказали доставку еды и проветрили от запаха горелого, — они по обоюдному молчаливому согласию притворяются, что всё нормально, хотя то, что Галадриэль, очевидно, старается к нему не прикасаться, озадачивает его и тревожит. Характер их взаимодействия меняется, как только Келебриан отправляется в постель.  — Ты вернулась насовсем? — спрашивает Хал в гостиной. Галадриэль не присаживается рядом. — Пока не знаю, — признаётся она. — Но я не уйду, ничего не сказав перед этим ей. Он медленно кивает, по-прежнему пребывая в ступоре. Она прикусывает губу и хмурится. — Ты расстроен. Сухой смешок. — Разумеется, блин, я расстроен, солнышко. Два месяца назад мы говорили о ещё одном ребёнке, а теперь… Она вся подбирается. — Прекрати. — Ты даже не объясняешь, на что так злишься, и как мне, блядь, вообще себя… — Прекрати, Хал. — Она обхватывает себя руками; белокурые волосы, на оттенок теплее, чем у их дочери, скрывают лицо подобно завесе. — Я не могу общаться, когда ты такой. — Прекрасно. — Он заставляет себя остановиться и сделать глубокий вдох. — Я спокоен. Я не понимаю вообще, какого хрена происходит. Она не говорит, даже не шевелится. Он вздыхает, подаётся в её сторону. — Иди сюда, принцесса. — Обойдусь, — говорит она, не отрывая взгляда от пола. Ещё один вздох, на этот раз с намёком на раздражение. — Да какого хера, Галадриэль, просто сядь, и давай поговорим. Она зажмуривается, лицо перекашивает, словно от боли, и она растирает пальцами виски. Его так и подмывает подойти, прижать её к себе, и не важно, хочет она того или нет. Не отпускать, пока не убедится, что всё снова будет хорошо. Но он продолжает сидеть. — Милая… — Мне нужно спросить тебя кое о чём. Слёзы слышно задолго до того, как они явят себя взгляду. — Солнышко. Сердце колотится, он не знает, что ему делать. Она качает головой, сглатывает. — Я не хочу спрашивать, Хал. Блядь, я не хочу знать. Но не могу… Годы прошли, знаю, это уже не должно быть важно… — Тогда не надо, — настаивает он, потом встаёт, идёт к ней. — Всё ведь обошлось, милая, — бормочет он, нежно беря в ладони её лицо. — Ты была счастлива. Мы были счастливы. — Я пиздец как боюсь, что ты опять так поступишь, — шепчет она, не предпринимая ни единой попытки отстраниться, хотя на него до сих пор не смотрит. — С тех самых пор, как ты заговорил про ещё одного, я просто… блядь, я не могу избавиться от этой мысли. — Тогда забудь, что я сказал, — продолжает он упорно. — Если б я знал… Он резко умолкает, стоит Галадриэль наконец обратить на него взгляд голубых глаз, что блестят от подступивших слёз. — Хал. Её голос надламывается, колет в самую середину его груди. — Пожалуйста, не надо. — Самое близкое к мольбе, что только было в его жизни, — но тревога пересиливает гордость. — Когда я забеременела Келебриан, — начинает она, и каждое её слово точно трепещет, — это ты… — Галадриэль, остановись. Хал отворачивается, не в силах встретить это лицом к лицу. — Я не могу остановиться, — произносит она чуть громче и едва ли не скуля. — Мне необходимо знать правду, Хал, — выдавливает она и тянет его за рукав. — Прошу, скажи мне правду. Халбранд не врёт Галадриэль. Правило это остаётся незыблемым, даже спустя столько лет. Сейчас он как никогда близок к тому, чтобы его нарушить. Её голос тих, как дуновение ветра: — Ты сделал это намеренно? Вопрос встречает молчание. Она рвано вздыхает и предпринимает ещё попытку: — Ты подстроил… — Да. — Произнесённое шепотом, его признание пронизано сожалением и болью. — Но ты и так уже это знала.