but i thought you might

Раннее утро октябрьского вторника. Им по тридцать. На ночь Хал хотел отдать их спальню ей, но Галадриэль, содрогнувшись при мысли спать в этой огромной постели одной, настояла на том, чтобы занять гостевую. И вот она лежит, ворочается в тщетных попытках обрести сон, который, она знает, не посетит её до самого рассвета. Глупо так терзаться из-за того, о чём она догадывалась пять лет со всё возраставшей уверенностью. За беременность было столько моментов, когда она еле сдерживала вопрос, что так и вертелся на кончике языка. Но как только родилась Келебриан, срочность как-то отпала. Да и вообще, Галадриэль уверила себя, что ясность в этом деле будет ей лишь во вред. Он в чём-то прав, думает она теперь, глядя в потолок и противостоя очередному приливу слёз. Они были счастливы — более или менее. Однако, хотя Галадриэль и любит дочь больше всего на свете, она всё равно знает, что не пошла бы этим путём, будь у неё выбор. Хал — мужчина, которого она любит уже семь лет, второй по важности в её жизни человек, отец её ребёнка — этот выбор у неё отнял. Причём намеренно. Продумал, спланировал и… Дурнота накатывает волной, и из уголков глаз катятся слёзы — текут по солёным дорожкам, что оставили за собой все те, предыдущие, пролитые за часы после прерванного на ночь разговора, после того, как они ушли каждый к себе. Слёз было бы ещё больше, если бы она не сдерживала их усилием воли, страшась разбудить Келебриан — ибо ей совершенно не хотелось, чтобы дочь увидела её такой. Некоторое время она пытается успокоиться, утирая глаза тыльной стороной ладоней, что, похоже, лишь усиливает старания плоти облегчить боль предательства, заставляя жидкость стекать с ресниц быстрее. Но дышит она достаточно ровно, чтобы отворить дверь. Хал стоит в коридоре, в лице — боль, словно он только что принял какое-то решение. — Привет, — в итоге произносит он с той же опасливостью, с которой встретил её, вернувшись с работы. Ответить не получается; голос надламывается на первом же слоге. Она обхватывает себя руками и сгибается пополам, будто так всё ещё можно сдержать эмоции, теперь уже вполне очевидные. Хал мгновенно заходит, закрывает за собой дверь, чтобы шум не поднял на ноги дочь. — Солнышко. Он тянет её вверх за плечи, удерживает стоймя. Когда у неё подламываются колени, он, реагируя молниеносно, подхватывает её на руки прежде, чем она понимает, что происходит. Она жмётся к нему, отчаянно жаждая облегчения, что дарит соприкосновение с ним. Так много ночей она боролась с этим в одиночку… она больше ни секунды не хочет быть одна. Помедлив, он ложится на постель, крепко прижимает Галадриэль к себе. Вжатая лицом ему в грудь, чувствуя быстрый, гулкий стук его сердца, она понимает, что он тоже не спал. — Блядь, прости меня, прости, — шепчет он, нежно, успокаивающе гладя её по голове. Ей думается, это почти забавно: единственный человек, способный утешить её сейчас, — тот, кто и нанёс эту рану. — Я уйду, — говорит он, и она инстинктивно крепче обхватывает его, точно он намерен покинуть её прямо здесь и сейчас. — Поживу у Исиля или… — Нет, — выдавливает из себя она, тряся головой. — Нет, нельзя… Не поступай с ней так. — Тогда каких действий ты ждёшь от меня, милая? — спрашивает он, касаясь губами её макушки. — Что теперь с нами будет? Галадриэль без понятия.

***

Четверг в марте. Им по шестнадцать. Галадриэль останавливается в почти пустом коридоре, глядя, как Хал складывает в рюкзак учебники. Требуются все силы, чтобы продолжать дышать и чтобы заставить ноги до него дойти. Он замечает её, уже накидывая одну лямку на плечо, в зелёных глазах — промельк любопытства. — Я чем-то могу тебе помочь? — спрашивает он, и, ей кажется, она слышит в тоне улыбку, даже если той нет на лице.  — Сегодня без наказания? Собственный голос звучит непринуждённо и уверенно, к большому её удивлению. Халбранд качает головой. — В кои-то веки свободен.  И улыбка обретает очертания. — Не часто бывает, — с тихим смешком говорит она, прислоняясь головой к прохладной стальной дверце шкафчика рядом с его. — Ну, и чем займёшься? — Как обычно, — делится он, на секунду замявшись. — Тебе-то что, принцесса? Её резковатый вдох — слишком раннее раскрытие карт — превращает его полуулыбку в настоящую ухмылку. Слова готовы, и она так близко к тому, чтобы их произнести, но если он откажется… — Составишь компанию? — спрашивает он, будто читая её мысли. Щёки горят, и она изо всех сил пытается не улыбаться. — Ладно. — Я должна быть в Клубе целомудрия, — по-заговорщицки сообщает Галадриэль. Они сидят на багажнике его тачки, созерцая весенний день. Вокруг них вьётся дым от уже наполовину выкуренной сигареты, что висит между его пальцами. Взглянув на Галадриэль, он вопросительно приподнимает бровь, и прямо над носом у него образуется морщинка. — Что? — спрашивает она, заправляя за ухо выбившийся локон и борясь с волной смущения. Он пожимает плечами и вновь затягивается. — Не думал, что ты реально во всём этом. — Ну, как бы, — начинает она, размышляя вслух, — я даже как-то не думала, чтобы… Это вроде как обязательно. Его смех тих и сдержан, и ей дышится немного легче от осознания, что он смеётся не над ней. — Да блин, нет ничего обязательного. Опасное заявление и скользкая тема, в шажке от богохульства. Но вместо страха ей лишь слегка неуютно и в гораздо большей степени любопытно. — В смысле? — Можно купиться настолько, насколько хочется, — говорит он просто. — С тобой уже так. Много таких, кто даже не целуется до свадьбы, а ты на той неделе поцеловала меня, как будто тебе это ничего не стоило. Слава богу, он на неё не смотрит.  На миг её охватывает страх, что она сделала что-то не так. — Извини. Не знаю, что на меня… — Принцесса, избавь меня от твоих извинений, — перебивает он. — Ты так сделала, потому что хотела, и я совершенно не против. — Правда? — спрашивает она, бросая на него взгляд. Их глаза встречаются. — Если честно, — говорит он, проводя рукой по волосам, — я был бы не прочь повторить. Лишь спустя несколько секунд она понимает, что не дышит. — Если хочешь, конечно. Из его уст это звучит вполне обыденно. Она открывает рот, чтобы согласиться, но он наклоняется к ней, едва она начинает кивать. Сейчас это иначе, не так, как было дважды до этого. Тот первый раз, три года назад в кладовке, на тринадцатом дне рождения Лутиэн, едва вообще можно счесть за поцелуй. Хал не проявлял никакого интереса ни к чему, кроме разговора, и разочарование, что она ощутила, поняв это, слегка выбило из колеи. Не потому что она ожидала, что он по умолчанию должен ею увлечься, а потому что она считала его милым, симпатичным и… возможно, геем, если верить Лу, которая, впрочем, не всегда оказывалась права в подобных делах. Поцелуй был навязан ему — поспешный тычок губами в губы, преподнесённый в качестве дара, дабы избавить его от той неизбежной реакции общества, с которой сталкивались одноклассники, лишь только начинали ползти слухи, что они не совсем натуралы. По правде говоря, Галадриэль сомневалась, что хоть кто-то вокруг натурал на все сто процентов, пусть её собственный интерес и распространялся сугубо на парней. Второй поцелуй, в его машине в прошлый вторник, вышел спонтанным, спровоцированный давно угасшим интересом, что вдруг вспыхнул вновь благодаря такой малости, как трёхминутный разговор. За время между выходом Хала из кабинета и началом срока их наказания Галадриэль, будто всё сильнее и сильнее удаляясь с орбиты, наконец убедила себя, что их столкновение неминуемо. И она не видела смысла сражаться с этим, вопреки голосу разума, который сигнализировал лишь об опасности, что ждала впереди. И, быть может, в том и заключалась та самая опасность, непонятая ею тогда. Этого поцелуя хватит, чтобы пожелать сбросить время на часах и начать отсчёт отсюда — словно Халбранд сотрёт воспоминания обо всех, кто касался её прежде. Как небо и земля в сравнении с робкими поцелуями Келеборна, урванными тут и там в моменты, когда они оставались без присмотра. Нет, здесь что-то темнее, что-то распознанное глубочайшими пластами разума, той её ипостаси, что хочет брать и быть взятой в ответ, отдаться во власть другого и овладеть самой. Поцелуй из тех, что выследит её и выжжет в самом её существе эту новую жажду, которая будет терзать, пока он не утолит её — снова, и снова, и снова. Словно обещание, замаскированное под угрозу.

***

Пятница в октябре. Им по двадцать три. — Уж от кого-кого, а от тебя не ожидала такое услышать, — говорит Мириэль, и из-за смеха её обычно тихий голос слышен поверх шума бара. Хал с нечитаемым выражением лица смотрит на Галадриэль, и к её щекам приливает жар. — Что? — шепчет она. Он качает головой и продолжает ковырять этикетку на пиве. — Но надо понимать, — замечает Элронд, ставя свой бокал, — она говорит не о себе. — Это точно, — произносит Хал тихо и лишь для её ушей, но она не реагирует, краем глаза замечая его тонкую улыбку. Галадриэль пододвигается чуть ближе, льнёт к теплу его руки, когда он обнимает её за плечи. Мириэль, видно, в каком-то мгновении от ещё одного взрыва хохота. — Так откуда такое предложение, раз нет соответственного личного опыта? Галадриэль пожимает плечами. — Ну, я не говорила, что у меня шестёрка по шкале Кинси. Элронд пытается не рассмеяться. — Учитывая, что «шесть» означает исключительную гомосексуальность, не думаю, что кто-нибудь поставил бы это под сомнение. Галадриэль закатывает глаза, не переставая улыбаться. — Ладно, ну, у меня где-то ноль целых и пять десятых?  — Что это, блин, вообще значит? — спрашивает Хал со смешком. — Навязанная гетеросексуальность, — отвечает за неё Элронд. Секунду или две её друг и Халбранд смотрят друг на друга, но она решает не привлекать к этому внимания, а лишь вновь возводит глаза к потолку. — Знала, что ты скажешь что-то такое. — Так что, Хал, — переключается Мириэль, вызывая у Галадриэль прилив тёплых чувств, — Галадриэль говорит, ты инженер? — Да, — отвечает он и кивает. — Аэронавтика. Элронд обменивается взглядами теперь уже с Мириэль. — Ты в коммерческой авиации? — спрашивает последняя в итоге. Галадриэль знает, Хал пытается не закатить глаза. — Нет, — говорит он тихо. — Значит, оборонка, — высказывает догадку Элронд, пытаясь сохранять бесстрастность в тоне, но очевидные усилия, что он прилагает, лишь подчёркивают натянутость. Хал отпивает своего пива — наверняка чтобы выиграть немного времени на ответ. — Деньги достойные, — произносит он, как только проглатывает. — Угостишь сигареткой? — спрашивает Галадриэль, меняя тему и отчаянно жаждая смыться. Он смотрит на неё так, будто вот-вот поцелует. — Я с тобой.

***

Октябрьская среда. Им по тридцать. — Ты забыла обнять папочку, — напоминает Келебриан вернувшейся домой Галадриэль. Она лихорадочно пытается придумать ответ, и уже почти сдаётся, но тут вмешивается Хал. — Это ничего, зайка, — говорит он, стоя за плитой. — Помнишь, что ты не обязана обнимать кого-то, если сама не хочешь, даже меня или маму, потому что… — Я хозяйка своего тела, — на автомате заканчивает мысль Келебриан почти скучающим тоном.  Хал кивает. — Верно. И мама тоже хозяйка своего тела. Когда он отворачивается, чтобы закончить готовить ужин, Галадриэль замечает в его лице напряжение. — Иди ко мне, — зовёт она дочь, снимая куртку. — Дадим папе минутку, а ты пока расскажешь, как прошёл твой день. — Мама? — миг спустя спрашивает Келебриан, с выражением лица в точности таким же, как у Хала, когда усиливается его тревожность. Галадриэль вешает куртку, ставит ботинки на полку у двери. — Да? Секунду девочка собирается с мыслями. — Ты ведь любишь папу? В груди что-то надламывается. — Конечно я его люблю, — произносит она, опускаясь на пол и заглядывая дочери в глаза, затем заправляет ей за ухо выбившуюся прядь белокурых волос. — И мы оба любим тебя, очень сильно. — Я тоже вас люблю, — говорит Келебриан, после чего бросает взгляд на кухню, словно боясь, что отец услышит. — Мне кажется, папе грустно, — шепчет она, подступая ещё ближе. Галадриэль улыбается этому проявлению эмпатии, хотя саму её одолевает печаль. — Порой нам всем бывает грустно, Кел, — напоминает она. — Пока не подрастёшь, я, как твоя мама, буду помогать, если тебе грустно, ладно? — Ладно, — соглашается дочь, потупившись. — Но ты не обязана помогать мне и папе, когда грустно нам. Потому что мы взрослые. — Знаю, — быстро говорит она и мотает головой, точно стряхивая с себя последние слова Галадриэль. — Но папочка… — Что папочка? — спрашивает Хал, неся в столовую тарелки. Келебриан смотрит на мать большими глазами, безмолвно умоляя сохранить это в тайне.

***

Тот же мартовский четверг. Им по шестнадцать. Он останавливается на окраине квартала, припарковав машину в том месте, где она попросила, — там, где случайный взгляд из окон её дома не может на неё упасть.  И, перед тем как выйти, она вдруг останавливается в нерешительности. — Хал? — Хм-м? — тихо откликается он. Она на него не смотрит. — Оставим это между нами? Он так долго не отвечает, что она, не сумев удержаться, оборачивается и смотрит на него через плечо, пытаясь прочесть выражение лица, будто в нём скрыто послание, которое она в состоянии расшифровать. В конце, по ощущениям, спустя целую вечность, его зелёные глаза встречаются с её. — Конечно, — говорит он и медленно кивает. — Если тебе так хочется.

***

Та же среда в октябре. Им по тридцать. — Думала, будет лучше оставить как есть, — говорит Галадриэль позже тем же вечером, меряя шагами их спальню. — Думала, она не заметит. Хал вздыхает. — Солнышко, вряд ли тут есть выигрышный путь. Она смышлёная, улавливает, что что-то не так. — Я же сказала, что не хотела для неё никакой такой херни, — шипит она, всё ещё ходя туда-сюда. — Галадриэль, — произносит он тихо, — ты себя накручиваешь. — А как ещё? — огрызается она, не повышая голоса. — У меня же нет пошаговой инструкции, Хал. — У меня, что ли, она есть? За этим следует его невесёлый смешок, лишь усугубляющий её досаду. Она останавливается, складывает руки под грудью и сверлит его гневным взглядом. — Ну, не знаю, Хал, может, ты просчитал последствия своих поступков для ребёнка прежде, чем решил его… — Галадриэль. — Голос тих, но суров. — Если у тебя ощущение, что я не понимаю, что наделал, то ты конкретно заблуждаешься. — Тогда зачем ты это сделал? — вопрошает она и смотрит на него выжидающе.  — Я не знаю, — помедлив, признаётся он, затем хватается за голову и садится на край кровати. — Думал… Блядь, это так сложно. Галадриэль ничего не говорит, но её лицо чуть смягчается. — Не знаю, как это сделать, — произносит он, глядя на шторы. — Как объяснить, почему я поступил так, как поступил, если я не позволял себе даже думать об этом до тех пор, пока всё уже не было сделано. Она качает головой. — Это бессмыслица. Взгляд его зелёных глаз пересекается с её. — Думаешь, я не в курсе? — тихо говорит он и отворачивается. — Если б я мог вернуться в прошлое и всё исправить, я бы так и сделал. Но я не могу. Я не понимал этого, пока не стало слишком поздно, и, — ещё один грустный смешок, — в то время я думал, ты выяснишь и… Голос внезапно слишком скрипуч, тяжеловесен, будто Хал противостоит бурному потоку эмоций. Она еле сдерживается, чтобы не утешить, не сказать, что всё нормально, что им больше не обязательно это обсуждать. — Что ты думал, Хал? Он выдавливает из себя слова, и из каждого слога сочится стыд. — Я так боюсь, что ты опять уйдёшь. Ей нечего сказать, нечем заверить его, что она этого не сделает.

***

Та же октябрьская пятница. Им по двадцать три. Ещё через два бокала Галадриэль набирается храбрости задать свой вопрос. — Что это там такое было, раньше? Хал пристально смотрит на неё, молча затягиваясь. — О чём ты? — Когда говорили о том, что большинство людей слегка… Он вздрагивает, и её глаза распахиваются шире. — Вот, опять, — шепчет она, внимательно на него глядя. — А когда Элронд посмотрел на тебя… — Слушай, принцесса, — начинает он, и на скулах ходят желваки, — не знаю, что он тебе наплёл, но… — А что бы он мог сказать? — спрашивает она в искреннем недоумении. Он отводит взгляд, глубоко затягивается. — Не могу заниматься этой хернёй сейчас.  — Постой, — говорит она громче, чем планировала. — Я не понимаю, что происходит, почему ты не можешь просто мне… — Галадриэль. — Его голос так низок, что по спине пробегает холодок. — Просто, блядь, забей. — Нет. — Слово слетает с языка прежде, чем она успевает подумать, и за этим на неё обрушивается шквал мыслей, что оживают сами по себе и без её согласия. — Не пойму, зачем делать из мухи слона, когда можно просто сказать… — Ты напилась и устраиваешь сцену, — говорит он, глядя на неё предостерегающе. Она закатывает глаза. — Никто на нас не смотрит, Хал. Просто, блядь… — Да пошло оно, — произносит он, смеясь. — Хватит с меня. — Погоди, что? — В её голосе намёк на панику. — Из-за того, что я просто задала вопрос? Он тоже закатывает глаза и трёт виски, словно у него заканчивается терпение. — Галадриэль… — Не надо, — стонет она. — Не хочу ругаться с тобой здесь. — У тебя и не получится, — произносит он холодно, — потому что я сваливаю. Но прежде, чем он успевает уйти, на улицу выходит Элронд и смотрит на них обоих. — Мне просто надо… Ты плачешь? Галадриэль отирает глаза и с удивлением обнаруживает, что он прав.  — Нет, — врёт она, всхлипывая, — просто… Зайди обратно, пожалуйста… — Зайду, но после того, как ты скажешь мне, что происходит, — отвечает Элронд, в беспокойстве приподняв брови. Хал фыркает. — Блядь, охуеть просто. Она, шмыгнув носом, возводит глаза к небу. — Он просто пытается помочь… — Прекрасно, — произносит Хал, не давая ей договорить и доставая из кармана ключи. — Не знаю, зачем вообще дал себя уговорить на всё это… — Потому что мне это важно? — говорит она, и к злости добавляется обида. — Потому что я, может, хочу, чтобы мои друзья лучше узнали человека, которого я… — Блядь, пожалуйста, не произноси этого… — …люблю? Хал кивает — один раз, потом другой. — Я домой, — говорит он, не обращая никакого внимания на Элронда. — Ты или едешь со мной, или… — А нахуя мне это? — выплёвывает она. Элронд кладёт ладонь ей на плечо. — Галадриэль… Она стряхивает с себя его руку, неотрывно глядя на своего парня. — Чего ради? Чтобы ты ходил туда-сюда, хлопал дверьми и пугал меня до усрачки? Заставишь чувствовать себя виноватой, но так и не объяснишь, что такого я сказала? — У неё вырывается издевательский смешок. — Нет уж. Я остаюсь. — Как хочешь, милая, — говорит он со вздохом смирения и уходит в сторону машины, так ни разу и не обернувшись.

***

Суббота в октябре. Им по тридцать. — Не можете вы просто сказать мне, что делать? — стонет она, уронив голову в ладони. — Это не мне решать, — говорит Ниэнна. — Здесь всё чрезвычайно сложно, и только вы знаете, какой шаг будет верным для вас. Вздох досады. — Значит, вы думаете, надо от него уйти. — Я этого не говорила. Галадриэль хмурится, глядя на психотерапевта. — Так вы не думаете, что надо от него уйти? — Галадриэль. — Ниэнна сердечно ей улыбается. — Давайте здесь не будем цепляться за это «надо», ладно? Можно просто поговорить. — Давайте, — говорит она, садясь ровно и подбирая под себя ноги. — Случись это с кем-нибудь из моих подруг, я бы сказала, что ей надо уйти от него, ведь ему на неё плевать; что у того, кто это сделал, нет ни капли уважения к её независимости и что он не заслуживает быть с ней рядом. Ниэнна поджимает губы. — Даже если у них общий ребёнок? — Да? — Не очень убедительно звучит. — Нет. Хер его знает. — Ладно, — говорит Ниэнна, прерывая её прежде, чем это опять закольцуется. — Давайте посмотрим на сказанное вами, но без слова «надо». Вы правда считаете, что вашему партнёру на вас наплевать? — Если бы это было так, — бормочет она, — это был бы странный способ продемонстрировать это. Психотерапевт чуть наклоняет голову вбок. — Прекратите избегать вопроса. Тягостный вздох. — Он меня любит. Вот почему всё так невъебенно сложно. — Продолжайте. По каким ещё причинам вам сложно принять это решение? — Я люблю его, — говорит она так, будто этот факт её бесит. — Он прекрасный отец. Мне нравится эта ебучая жизнь с ним. — Она наклоняется и трясёт головой. — Блядь, это невозможно, от этого мне только хуже. — Где возникает это чувство? Закатывание глаз. — Это обязательная часть?  Губы Ниэнны подбираются, во взгляде — сострадание. — По крайней мере, попытайтесь. Галадриэль зажмуривается, старается сосредоточиться на ощущениях в теле.  — В груди тесно. Словно камнем придавило. — Ладно. — Слышно, как водят ручкой по бумаге. — А если подышать? Её вдох более драматичен, нежели необходим, и за ним идёт раздражённый выдох.  — Немного легче. Ниэнна вскидывает бровь. — Вы как будто этому не рады. — Нет, не рада, — признаёт Галадриэль, и в голове проясняется. — Почему? Наконец она открывает глаза. — Потому что, — говорит она со вздохом, даже не пытаясь спрятать недовольство, — я, блядь, хочу злиться. Терапевт понимающе кивает. — Но вы не даёте этой злости выхода. — Не даю. Ниэнна просто ждёт, когда Галадриэль продолжит. — Потому что, — ещё один тяжёлый вздох, потом низкий, придушенный стон, — пытаюсь сохранить всё в норме для своего ребёнка. — Но, если тратите всю энергию на подавление этих эмоций, — наклонившись, произносит Ниэнна, — разве сумеете предстать перед ней такой, какой вам хочется? Галадриэль закатывает глаза. — Терпеть не могу, когда вы правы насчёт чего-то, чего мне не хочется делать. Губы Ниэнны трогает искренняя улыбка. — Знаю. Но, думаю, от этого вам станет полегче. Незадолго до окончания встречи она даёт Галадриэль направление к семейному психотерапевту, которое та, едва сев в машину, быстро засовывает за солнцезащитный козырёк пассажирского сиденья и о котором напрочь забывает к тому времени, как возвращается домой.

***

Вторник в марте. С сегодняшнего дня им обоим по восемнадцать. — А песню? — спрашивает Галадриэль со смешком. Она убирает от лица волосы, пока Хал зажигает единственную свечу, что торчит из кекса. — По слухам, у тебя ангельский голос. Она дразнит его, поджав губы и глядя широко открытыми глазами. Приподняв бровь, он убирает зажигалку в карман. — Блядь, принцесса, не беси меня. Обычно они не ездят в заказник вечером, но он ответил в ту же минуту, как она написала, и согласился. Они сидят на капоте его автомобиля. Сегодня теплее, чем обычно в это время года, и одолженный у него джемпер отсекает нежелательную прохладу.  Она нюхает ткань и с облегчением обнаруживает, что та пахнет им. — Что мне загадать? — спрашивает она. — Откуда, блин, мне знать? Он улыбается, она — тоже. — С песней всё-таки было бы круче, знаешь? Хал закатывает глаза, но улыбка никуда не девается. — С днём рождения. — Спасибо, — шепчет она и наклоняется к кексу. — Блин, — бормочет он, подхватывая её волосы. — Ты сейчас себя подожжёшь нахер. С тихим смешком она закрывает глаза и дует на свечку. — Что загадала? — спрашивает он, снимая бумажку со своего кекса. — Если скажу, желание не сбудется. — Она облизывает испачканный в глазури палец. — Очень вкусно. — Не за что, — говорит он, стирая пятнышко с кончика её носа. — День рождения пока удаётся? — М-м. — Нахмурившись, она пытается сохранить лёгкость в тоне. — Эта часть компенсирует остальное. Его брови едва заметно опускаются. — Что-то случилось? Она жуёт губу и непринуждённо, как ей хочется надеяться, пожимает плечами. — Все забыли, — шепчет она с робкой улыбкой. — Честно говоря, я в шоке, что ты помнишь. Его переносицу прорезает морщинка. — Да блядь, разумеется я помню. Её охватывает смущение, и она откусывает немного от кекса. — Это ерунда. — И что бы ты делала, если бы я не смог сегодня? — М-м… — Она обдумывает это, сглатывает то, что во рту. — Не знаю. Ждала бы, пока кто-нибудь не вспомнит, наверное? Потом пошла бы спать. — Наверное, это по-другому, когда есть братья или сёстры, — через мгновение произносит Хал задумчиво. — Мои предки не делают из этого целого события, конечно, но… — Он умолкает и хмурится, тянясь к карману. — Блин. Открой почту. Галадриэль доедает лакомство, затем комкает пергамент и делает, как сказал Хал. — О боже, — бормочет она, читая тему, — думала, они свяжутся с нами через пару недель, не раньше. — Я тоже, — говорит он, и по лицу видно, как он нервничает. Она тихонько стукает его по руке. — Ты уже прошёл в штук шесть колледжей. — Ну, да, — говорит он, качая головой, — но хочу я на самом деле только в этот. — Ладно. — Она глубоко вздыхает, и внутри всё сжимается, когда она переводит взгляд с электронного письма на Халбранда. — Ну что, одновременно? Он кивает, глядя на свой телефон. — Раз. Она сглатывает. — Два. — Три, — шепчет он и нажимает на экран. Ей сложно прочесть — руки дрожат, слова скачут перед глазами. — Дай сюда, — произносит он, не выдержав её затянувшегося молчания. Выхватывает у неё телефон, не позволив возразить, и принимается читать вслух: — «Мисс Нолдор, с радостью сообщаем…» — чего ты так дёргаешься? — спрашивает он с подспудным весельем. — Ты, блин, поступила. К ней внезапно возвращается способность дышать, голова идёт кругом, и Галадриэль смеётся, не в силах сдержаться. Но затем её пронзает беспокойство, и это опускает её на землю. Она внимательно всматривается в его черты. — А в твоём что?  — Не твоё дело, — отвечает он, держа свой телефон так, чтобы она не достала. Она дуется, глядя на него снизу вверх. — Так не честно. Он закатывает глаза, в которых всё равно мерцает намёк на восторг, и поворачивает экран к ней. — Похоже, тебе ещё четыре года от меня не отделаться. Она не перестаёт улыбаться, даже когда целует его, хватаясь за ткань его рубашки и притягивая к себе так близко, как только возможно. Он запускает руку ей в волосы, и она чувствует его улыбку, точно такую же, и облегчение, что запечатлевается на лицах обоих, затем надежду, а затем — нечто ещё, нечто такое, чего она не может определить, но что всё равно ощущает на его языке. Она призывает свой разум к спокойствию, задвигая подальше все мысли и тревоги, пока те не становятся лишь пустой трескотнёй, белым шумом, что неуклонно сливается с окружающими звуками. Маленький подарок себе самой; первый глоток свободы.

***

Октябрьский воскресный день. Им по тридцать. — Да блядь, просто определись уже, милая, — говорит Хал, массируя виски. — Я даже не знаю, вместе ли мы ещё… Ты не целуешь меня, едва прикасаешься ко мне за день, но зато каждую ночь лишь вопрос времени, когда мы, блин, очутимся в одной постели… Морщась, Галадриэль подтягивает колени к груди и уставляется в окно. — Не попрекай меня этим, Хал. Сам знаешь, я больше ни с кем не могу об этом поговорить. — Мне бы почти хотелось, чтоб могла, — тихо произносит он. Она поворачивает голову так быстро, что это почти больно. — Хочешь, чтобы я рассказала об этом подругам? — В её хохотке не совсем насмешка — но и никакой теплоты. — Подругам, которые тебя на дух не переносят… — Если тебе хочется, — уточняет он, поднимая ладони вверх. — Если это поможет. Я не могу больше жить в этом непонятно чём, я просто слечу с катушек. — Я пока не знаю, чего мне хочется, — говорит она устало, обхватывая себя покрепче. — Нужно ещё время. Он закатывает глаза. — Ну, так мы что, просто будем разыгрывать этот спектакль для Келебриан… сколько ещё? До её совершеннолетия? — Он откидывается на спинку дивана. — Нахер это. Без шансов, что у нас получится и дальше так жить. — Ещё один неучтённый тобой фактор, когда ты заставил меня заиметь от тебя ребёнка. Его рука сжимается в кулак и медленно разжимается, напряжённость между ними усиливается, она чувствует это с другого края дивана. — Злись на меня сколько влезет, но, прошу, ради бога, не говори о нашей дочери так, будто сожалеешь о самом её существовании. Чувство вины затапливает её, не даёт вздохнуть. — Нет, это… я бы ни за что… — Она мотает головой, смаргивая нависшие на ресницах слезинки. — Мне надо, чтобы ты понял, что одно не исключает другого. — Её голос по-прежнему ровен и спокоен, мысли проясняются с каждым новым вдохом. — Я люблю её больше всего на свете. Этого ничто и никогда не изменит. Но если бы обстоятельства сложились иначе… — она сглатывает подступающий прилив стыда, с облегчением вспоминая, что девочка сегодня, слава богу, до вечера у Лутиэн, — …я бы никогда не завела ребёнка. Хал не движется, хмуро на неё глядя. — Что? Сбитая с толку, она тоже смотрит на него недоумённо. — Что именно тебе непонятно? Секунду он грызёт губу, его ноздри раздуваются. — А ты не думала, что было бы неплохо поделиться этим за четыре, сука, года, которые мы были вместе до всего этого? Она приглаживает волосы, избегая смотреть ему в глаза. — Не было случая. — Да что ты такое несёшь, Галадриэль? Она слабо пожимает плечом. — Мы никогда по-настоящему не говорили о детях, Хал. Он ядовито усмехается. — Ты знала, что я хотел детей, потому что я тебе об этом сказал. Может, ты ответила: «Нет, спасибо, Хал, это не для меня»? Она прикусывает щёку изнутри. — Нет, но… — Нет, — соглашается он, говоря громче и явно терпя поражение в схватке с эмоциями. — Ты сказала позвать тебя замуж. — Чего ты так и не сделал, — переходит она в нападение, встречаясь с ним взглядом. — Хотя знал, насколько, блядь, это для меня было важно. Он смотрит на неё так, будто она в конце концов сошла с ума. — Я спросил, хочешь ли ты… Сама знаешь. Нет. — Он качает головой, и свет в его глазах тускнеет. — Придерживайся сути, Галадриэль. Всё это — о конкретной проблеме и ни хера не пропуск для обид за все девять лет. — Да неужели ты, блядь, не видишь, что это всё взаимосвязано, Хал? — Она уже не может сдерживать своё усталое раздражение. — Я хотела замуж. Тебе это было не надо — ну, блин, куда деваться, мне пришлось смириться… — Я говорил, если это для тебя важно… — …но если ты хочешь ребёнка — тут и обсуждать нечего? — Печальный, вымученный смешок. — Я никак не могу этого постичь, что это, блядь, за ебучая умственная эквилибристика такая… Его лицо искажается, словно от боли. — Всё было не так… — Я думала, ты просто боялся обязательств, — продолжает она. — Это я бы приняла, хотя мне и казалось бессмысленным… — Я боялся обязательств? — Боль трансформируется в ярость. — Галадриэль, ты почти все свои предыдущие отношения изменяла своему парню… — С тобой, — перебивает она. — Я хотела быть с тобой… Он качает головой, и его мрачный смех едва ли в силах скрыть страдание, которым пронизано каждое слово. — Нет, блядь, хватит говорить это. Ты бесишься из-за любого моего проступка, но блядь, ты же всё переиначила — и ждёшь, что я приму новую версию так, будто меня там не было? Будто я, сука, нихуя не мучился, бегая к тебе по команде, как какой-то жалкий несчастный… — Слишком много, чтобы придерживаться сути, — говорит она себе под нос. Он смотрит на неё открыв рот. — Ты просто невозможна. — Может, вместо того чтобы критиковать меня, Хал, — начинает она, взвешивая и тщательно формируя каждое слово, — ты попробовал бы помочь мне в этом разобраться? — Конечно, — произносит он, выпрямляясь. — С радостью. Как только скажешь мне как — клянусь, так и сделаю. Она молчит, пытаясь успокоить бешеный пульс и хоть как-то упорядочить мириады мыслей, что по-прежнему носятся в голове по кругу. — Я люблю тебя, — говорит она наконец. — Что?  Гнев внезапно умирает, оставляя в тоне лишь тревогу и недоумение. Галадриэль хмурится, её голос теплеет. — Если бы не любила — меня бы здесь не было. В признании есть намёк на смирение — словно то, что она этим поделилась, каким-то образом умалило всё это. — И, знаю, ты тоже меня любишь, — произносит она со вздохом, — даже если выбрал довольно ёбнутый способ это выразить. — Конечно, блин, я тебя люблю, — говорит он тихо. — Сложность в том, — продолжает она и делает глубокий вдох, и ресницы трепещут, перед глазами всё расплывается, — что я тебе не доверяю. И я… я тебя боюсь. Не в том смысле, что ты навредишь мне или Келебриан, нет, — уточняет она, прежде чем он запротестует, — но… это как будто я не могу… предугадать твой следующий шаг? И я боюсь того, чем это может… — Фразу прерывает вздох бессилия. — Ты напичкан секретами, Хал. — Нет, — говорит он, качая головой. — Клянусь, это был худший. — Ты понимаешь, почему я просто тебе не верю. Он молчит и только смотрит на неё, и на миг Галадриэль видит в нём того подростка, которым он однажды был. Сострадание к нему даёт ей силы собраться и продолжить. — Не знаю, как это исправить. Не знаю, как, блядь, залечить это растерзанное доверие, когда всё это так… так, блядь, необъятно. Ты сказал, что никогда бы мне не солгал… — Я и не лгал, — выдыхает он. Она вздрагивает, словно поранившись. — Вот об этом я и говорю, Хал. Цепляешься за формальности, будто они освобождают от всего… — Да дело вообще не в этом, — произносит он, спрятав лицо в ладонях, и поэтому каждый звук стиснут и искажён. — Блядь, неужели ещё не поняла? Ничто и никогда не искупит тот пиздец, через который я тебя протащил, солнышко. Я это знаю, и ты это знаешь. И если бы ты решила от меня отделаться, я бы тебя понял. — Хал, какого… Ты предлагаешь отказаться от тебя? От нас?  Она моргает, борясь с приступом замешательства, когда твердь под ними с каждой секундой накреняется всё сильнее. Он на неё не смотрит. — Я, блядь, не знаю. — Я всё ещё здесь, — напоминает она, и в её словах разверзается отчаяние. Его тяжёлый вздох пронзает её насквозь. — Ну, да. — Кивая, он трёт лицо. — Но посмотрим, на сколько это затянется. Хмуро глядя, как он поднимается, она простирает к нему руки, но он уклоняется от контакта. — Я за Келебриан, — роняет он. Галадриэль молча наблюдает, как он уходит.